Пение птиц

32 Эррор ступил на белую плитку. И звук его шага съела тишина города. Поднял голову. Ничего не изменилось. Город всё так же глушил звуки — ни ветра, ни запаха. Даже собственные шаги здесь становились тише, словно их воровали. Тело было натянуто. Не от страха — от давления, от готовности. Мышцы гудели — как перед боем. Как перед прыжком. Рипер встал рядом, глядя в темноту нижних уровней. Инк вернулся быстро, уже нацепив оружие, и встал рядом — чуть ближе, чем обычно. Плечо почти касалось плеча. Ни слова. — А где оружие звёздочки? — Рипер скользнул взглядом по его рукам, по поясу. — Сказали, что нашли поломку. Вернут после того, как починят. — О да, мы так и поверили. — Эррор тихо фыркнул, заметив, что Дрим уже идёт к ним. Подъёмник ждал — тот самый, где он в первый раз вцепился в поручень так, что остались вмятины. Теперь он просто шагнул внутрь, не глядя вниз. Только пальцы сжались в кулак. Белое здание возвышалось над ними, заставляя чувствовать, насколько ты мал. У входа стояли двое в белом. Молчали, не проверяли — просто стояли. Эррор всматривался, выискивая оружие, но всё сливалось с белизной. Даже людей было трудно различить. Дрим шагнул вперёд, расправил плечи, выпрямил спину, поднял голову. Глаза спокойные, уверенные. Он должен вести. Должен идти в такт — так, чтобы стены отбивали гул его шагов, как отбивали все двадцать лет. Каждый шаг отдавался в позвоночнике — тупой, размеренный, заученный. — Идём. — Голос не дрожал. Они пришли сдать задание, как сдавали всегда. Он шагнул в открытую дверь, в бесконечное белое пространство с огромными колоннами. Инк двинулся за ним, больше не глядя на стены, не глядя на людей. Его белые глаза больше не отражали это место. Рука под бинтом ныла — тупо, непрерывно. Он прижимал её к груди и шёл. У кабинета Гастера тоже стояли двое в белом. Неподвижные, как колонны. Дрим прошёл мимо, словно не замечая, и остановился перед дверью. Стряхнул пыль с одежды, поправил складки, пригладил волосы — не потому, что хотел, а потому что так надо. Ткань под пальцами была чужой. Жёсткой. Резная дверь с глухим звуком подалась, впуская их. Гастер сидел за столом, освещённый серебристым лунным светом из панорамного окна за спиной. Только он и бокал виски. Он не поднял глаз от бумаг. Свет от окна был холодным — не грел, а резал. Делил комнату на белую и серебристую. Дрим подошёл ближе, выровнялся — как делал каждый раз. Инк встал рядом, морщась от боли в руке: с каждой минутой в этих стенах она ныла всё сильнее. Пульсировала в такт сердцу. Терпел. Рипер прошёл в комнату, остановился у стола со своей неизменной улыбкой, сжимая в кармане жёсткий диск. Эррор остался за их спинами, осматривая кабинет, заметил ещё пару фигур по углам — и шагнул ближе к Инку, сам не заметив когда. — Господин Гастер. — Дрим начал отчёт. — Задание выполнено успешно. Мужчина поднял глаза — медленно, тяжело, — окинул всех спокойным взглядом, на секунду задержавшись на перевязанной руке Инка. Взгляд был как прикосновение — холодное, оценивающее. Выпрямился. — Молодцы. Где диск? Рипер сделал шаг вперёд, положил диск на стол. Гастер проследил за движением — не прямо, а так, будто это его не касалось. — Можете идти. Дрим не двинулся. Стоял. Ждал. — Идите. Дрим останется. Голос — сталь с холодом. Инк в последний раз взглянул на друга: спина прямая, но он видел, как дрожь бежит по его телу, как пальцы сжаты до побеления. Костяшки — белые, как стены. Дверь закрылась. Тишина. Она давила на уши — плотная, вязкая, как вода. — Итак, — голос Гастера тяжёлый, как свинец. — Что было на задании? Дрим сглотнул — незаметно, тихо. Горло пересохло. — Двое не вызывали подозрительных действий. Если не считать их дикарских повадок. — Что с рукой Инка? — Он потянулся к бокалу. Лёд звякнул — единственный резкий звук в комнате. — На нас напали монстры. Я плохо скоординировал команду, и Инк получил ранение, защищая меня. — Плохо, значит… — Гастер посмотрел на остатки жидкости, достал из ящика початую бутылку, плеснул ещё. — Что было в центре? — Один из них вытащил диск из компьютера. Провели проверку сохранности. После этого мы направились обратно. Гастер ничего не ответил — просто смотрел в бокал. Потом поднял глаза и встретился с жёлтыми, слегка потухшими. — Хорошо. Задание выполнено успешно. Продолжайте следить за ними, пока они в городе. Если что-то не так — ты знаешь, что делать. — Дрим не дрогнул. Ни один мускул. Но Гастер смотрел на него слишком долго — как будто ждал, что тот отведёт глаза. Дрим не отвёл. Одним жестом он показал: свободен. Дрим развернулся к двери. Шаг за шагом — в белом пространстве. Дверь закрылась за спиной, и только тогда он услышал собственное сердце — колотилось с огромной скоростью. Оно билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Ноги не слушались — ватные, тяжёлые. Но он пошёл прямо, не останавливаясь ни на секунду, потому что должен идти — как шёл всегда. Белые стены окружали сильнее и сильнее. Он заворачивал. Шёл к своей комнате, игнорируя попадающихся белых людей. Пальцы в кармане сжимали увядший цветок — жёлтый, пробившийся сквозь бетон. Лепестки крошились под пальцами — сухие, почти невесомые. Он был единственным, что не было белым. Единственным, что было настоящим. «Знаешь что делать» Он больше не знал, что ему делать. Он не знал. В голове он стоит. В тот день. Когда получил задание. Не о том, чтобы дойти до центра. Не о помощи дикарям. «…следите за объектами. В случае подозрительных действий или неподчинения заданию и приказу. Устранить.» Дрим открыл дверь своей комнаты. Такая же. Точно такая же, как когда он ушёл. Ощущение лёгкости на поясе было слишком явным. Его оставили без оружия. Пояс давил пустотой — там, где всегда висел арбалет. Теперь — ничего. К горлу подступил ком. Тошнота. Его тошнило от этого яркого света. Он смотрел на него — свет лез в глаза, в голову, под кожу. Проникая внутрь и видел всё. Всё то, что он пытался скрыть. Они не доверяют. Они не верят. Он проходит прямо. Прямо к шкафу. Снимает грязную одежду — машинально, как делал всегда. Руки помнят движения. Складка за складкой. Пуговица за пуговицей. Ткань пахла дымом. Костра. Тем самым, на крыше. Единственным живым запахом в этой комнате. Всё как всегда. Здесь нет места, где он мог бы скрыться. Он сел на кровать. Не глядя на белую стену — она была такой же, как вчера. Как двадцать лет назад. Как всегда. И впервые он хотел уйти. Шаги за дверью были тихими. Он хотел просто лечь и закончить этот день. Закончить это всё. Рука сама потянулась в карман — проверить, на месте ли цветок. Он был на месте. Увядший, но целый. Он сжал его в кулаке и закрыл глаза. ——- Когда дверь за их спинами захлопнулась, в коридоре их уже ждали. Инк молча развернулся. Не задержался. Не посмотрел. Не обернулся. Не потому что не хотел. А потому что знал — нельзя. И сделал шаг в обратном от них направлении. Шаг прозвучал глухо — один, второй, третий — и стих. Эррор хмыкнул, следя за удаляющейся спиной. Неотрывно. Долго. Пальцы сжались в кулак — сами. Он заставил себя не сделать шаг. Не пойти следом. Пока не почувствовал, как Рипер подошёл, касаясь своим плечом его, и не посмотрел в глаза. Улыбаясь. Эррор дёрнулся от касания и, потеряв возможность наблюдать, развернулся. Рядом стоял человек в белом. — Уважаемые гости— — Заткнись. Сам дойду. — Эррор не дал ему договорить и прошёл мимо человека вперёд по коридору. Вспоминая, как их вели в первый день. Белые стены давили на глаза — слишком ярко, слишком ровно. Он щурился. Рипер посмотрел на лицо, не выражающее ничего. Ухмыльнулся и беззвучной тенью последовал за Эррором, чьи шаги эхом отбивались от стен. Резали. Ломали их. Рипер догнал его быстро. Направляя. Эррор хорошо запоминал дорогу, местность. Но назвать белое пространство дорогой или вообще местностью было невозможно. Они шагнули в белую дверь. Не зная, зашли они в ту же комнату, в которой были в первый день, или это была уже другая. Эррор хотел бы найти отличия, но они были одинаковые. — Пиздец. — он выдохнул, проходя к белой кровати и тяжело сел на неё. Та проскрипела, осела под его весом и выпрямилась. С его одежды слетела пыль, грязь. Попадая на белое одеяло. Ткань под пальцами была жёсткой, крахмальной — неживой. Рипер сел на кровать напротив. Чувствуя, как Эррор впечатал в него свой взгляд. Но глаза не поднимал. Тишина. Она была плотной, как вата. Забивалась в уши, в горло, в лёгкие. Эррор чувствовал, что он как будто под водой. Или в комнате, где его лишили всех чувств. Оставляя только зрение. Которое было вынуждено сгорать от яркости белого. Веки чесались. Он тёр их — не помогало. — Рип. — он позвал, вынуждая Рипера посмотреть на него, но замолк. Кажется, он услышал шуршание у дверей. Голова рефлекторно повернулась. Он потянулся за пояс. Цыкнул, вспоминая, что у него ничего нет. Посмотрел на Рипера. Осознавая, что он начал говорить и пауза длится слишком долго. — Давай спать. — сказал первое, что пришло. Сам подошёл к двери. Бесшумно. Осторожно. Прислоняясь к дереву. Прикрыл глаза. Тишина. …. Открыл глаза. Ничего не было. Белое пространство и ничего более. Тихо выдохнув, Эррор встал и вернулся на кровать. Но садясь уже тихо. Матрас под ним даже не скрипнул. Кинул взгляд на белые глаза. Рипер смотрел прямо. Без улыбки. До этого внимательно следя за каждым движением. — Хорошо. — голос спокойный, ровный. Шуршит одеждой. Шуршит одеялом. Ложась на кровати и накрываясь. Одеяло пахло ничем. Вообще ничем. Даже пылью не пахло. Следя, как Эррор делает то же самое. Бельё было холодным — как будто его никогда не касалось человеческое тело. Белое. Режет глаза. Сегодня ночью Эррор не будет ворочаться, пытаясь уснуть. А Рипер не свалится с кровати утром. Они будут лежать. Слыша, как белые стены шумят. Слыша, как они дышат. Видя, как они двигаются. Где-то за стеной — шаги. Тихие, размеренные, бесконечные. Кто-то ходил. Туда-сюда. Туда-сюда. Как метроном. Как сердце этого места. ——- Инк шёл по коридору, ощущая, как сзади красные глаза смотрят в спину. Не отрываются. Это чувствовалось кожей — как тепло, как давление, как чужое дыхание на затылке. Живые. Они дышали, вынуждая дышать его. Грудь поднималась и опускалась — ровно, размеренно. Он считал вдохи. Раз. Два. Три. Он вернётся. Он посмотрит ещё раз. Он увидит этот взгляд. Не сейчас. Немного позже. Шаг уверенный, прямой. В нём не было ничего, что отличалось от его обычного. Плечи развёрнуты, спина прямая, рука — в карманах. Левая, перевязанная, прижата к груди — привычно, почти удобно. Он не отличался от того, каким был неделю назад. Отличалось его желание. Отличалось то, что белые стены теперь ему мешали. Давили на глаза, забивались под веки, лезли в голову. Мешали получить то, что он хотел. Норовясь отобрать. Уничтожить. Он шагнул в свою комнату. Не обращая внимания ни на цветную дверь. Ни на яркие стены. Ни на плакаты. Всё это было чужим. Как будто он вернулся в чужой дом и не узнал его. Прошёл к столу. Медленно, осторожно. Пол под ногами был холодным — плитка отдавала холодом через подошву ботинок. Подносит руку к поясу. Снимает нож. Металл холодит ладонь. Привычная тяжесть. Ещё один. Игнорируя тянущую и ноющую боль левой руки. Она пульсировала — тупо, непрерывно, в такт сердцу. Он отодвинул эту боль в сторону, как отодвигают ненужный предмет на столе. Сейчас не до неё. Проверяет. Каждый нож. Каждую видимую и невидимую трещину. Пальцы скользят по лезвию — медленно, без нажима. Острое. Чистое. Готово. Последним достаёт пистолет. Патроны. Запасные. Все есть. Маслянистый запах металла — единственное, что пахло в этой комнате. Не белым. Железом. Он сел. Осторожно начал чистить его. Ветошь в правой руке двигалась размеренно — вверх-вниз, вверх-вниз. Металл нагревался от трения, становился тёплым, почти живым. Ему нравилось это занятие, и часто так делал. Смотря неотрывно своими белыми глазами. Веки не дрожали. Зрачки не двигались. В них невозможно было что-то прочитать. Не спешил. Не делал резких движений. Слушая тишину пространства. Она была не полной — где-то далеко, за стенами, гудел вентиляция. Низкий, монотонный звук. Как дыхание города. Сегодня он ляжет поздно. И встанет слишком рано. Тело будет ныть. Левая рука — гореть. Он встанет и пойдёт. Но не вызовет ни одного вопроса. Потому что белый цвет его глаз остался неизменным. Как белые стены. Как белый свет. Как всё в этом месте.