Пение птиц

Инк вёл их на выход из белого пространства, выходя на воздух, где над головой было небо. Чистое. Голубое. Только даже так над ними не летали птицы. Не было слышно шума ветра. Не было запаха листвы. Воздух был другим — не спёртым, не застоявшимся. Он пах пылью и камнем. И немного — свободой. Эррор вдохнул глубже, чем за всю ночь. Грудная клетка расширилась — до хруста, до лёгкой боли. Как будто рёбра забыли, что могут двигаться. Лёгкие развернулись, как будто он только что вынырнул из-под воды. Только далёкое высокое голубое небо напоминало о том, что где-то рядом есть мир. Опасный. Дикий. Мир. — Предлагаю спуститься в среднюю часть. — Инк говорил чётко, уверенно, наблюдая, как Эррор плетётся рядом с ним, немного выдыхая, оказываясь где-то на улице. — Там можно найти что-то интересное. — Вау, не все свихнулись в этих стенах? — Эррор язвит, руки держит в кармане и идёт за Инком, что свернул в сторону и шёл к лестнице, ведущей вниз. — Не знаю, может, это тоже своего рода сошедшие с ума. — он задумался над чужими словами. Интересно, насколько вообще в этом мире есть нормальные. И кто они — «нормальные». Эррор ничего не ответил, нагнал его и посмотрел вниз. Там было видно небольшие улицы между домами, заглушки, проходы. Он подумал, что это похоже на белоснежный замок, из которого они вышли. Только стены не белые, а невидимые. —— Дрим лежал в своей кровати, когда услышал стук в дверь. Два стука — Инк. Но он не мог встать, он не мог ответить. Он не хотел. Тело стало вязким и утонуло. В той чёрной жиже, что постоянно была внутри него и ждала этого момента. Момента, когда он вернётся. Когда он соврёт. Когда Гастер увидит это, но ничего не скажет. Когда он напомнит Дриму, что бывает с теми, кто ослушался. Кто идёт против. «Знаешь, что делать». Это касалось не только Эррора и Рипера. Это касалось его. Это относилось к Инку. Тук. Тук. Опять. Инк был упрямым. Он не привык уходить, не сделав то, что задумал. Но Дрим не отвечал. Лишь сильнее сжимал в руках остатки цветка. Сухие лепестки крошились под пальцами — мёртвые, почти невесомые. Цветок, который пробился сквозь бетон, теперь рассыпался в пыль. Тук. Тук. Дрим услышал, как его дверь открывается. Невесомо. Он не слышал, как идёт человек по его комнате. Тот еле слышно опускается возле его кровати. — Дрим, ты спишь? — говорит тихо. Нет, он не спит. — Я думаю прогуляться. Куда. Зачем. Откуда в тебе силы. — Если захочешь — приходи. Почему должен захотеть? И он почувствовал холод металла, что упёрся в его руку. В левой — сухие лепестки. Они крошились под пальцами — мёртвые, почти невесомые. В правой — холод металла. Тяжёлый. Живой. Пистолет. Одна ладонь сжимала то, что умерло. Другая — то, чем можно убить. Инк пришёл не просто так. Дрим хотел крикнуть ему вслед. Спросить. Взорваться и откинуть подушку в сторону. Но он только слушал, как человек уходит из его комнаты, закрыв за собой дверь. Щелчок — тихий, сухой. И снова тишина. Только сердце колотилось где-то в горле. И пистолет в руке — холодный, чужой, но теперь его. Он сжал его сильнее — до боли в костяшках. До хруста сухих лепестков в другой ладони. —— Эррор шёл по аккуратно уложенной каменной дороге. Достаточно широкой, но в то же время слишком узкой и заполненной домами по бокам. За всю дорогу он не видел, чтобы дети бегали по этой улице. Смеялись или говорили. Просто шли. Взрослые делали всё идеально правильно, без единой ошибки. Даже дверь открывалась идеально. Без скрипа. — Красавица, если ты хотел, чтобы я возненавидел это место ещё больше, то у тебя получилось. — Эррор смотрел на белую макушку волос, идущую рядом. Сам не замечая, как собственное сердце бьёт часто. А на лице за всё это время ни разу не пропала улыбка. Только взгляд его иногда бегал. Заглядывал в узкие места между домиками, будто чувствуя там чьё-то движение. — Я думал, что твоя ненависть достигала своего пика давно. — он заворачивает за угол и коротко ловит чужой взгляд. Улыбается шире, видя, как зрачки снова расширились. Инку это слишком сильно нравилось. — Тут начнётся торговая улица. — У меня была ненависть к городу и системе. А теперь ещё и к людям. — он прошёл вперёд, брезгливо кинув взгляд на проходящего мимо человека в чистой и без единой складки одежде. Пальцы в кармане сжались в кулак — сами. Он представил, как врезает этому человеку в челюсть — просто чтобы увидеть хоть одну складку. Хоть одно пятно. Хоть что-то живое. Они вышли к небольшим лавкам. Там были книги, одежда, игрушки, тетради, карандаши. Разные вещи, что всё ещё напоминали — тут живут люди. — Ну не все ведь могут жить за стенами. — Инк не жалел их, но, видя этих людей, понимал — они бы погибли без стен. Шурх. — И это с ними сделали стены. — Эррор фыркнул, подходя к полкам с книгами. «Сказка о великой стене», «Всё о чудовищах», «Занимательная математика». И единственное, что ему показалось стоящим, — это математика. Инк подошёл, заглядывая ему за плечо. — Ты уже знаешь, я родился за стеной. У обычных людей. — Эррор положил книгу назад и пошёл дальше вдоль улицы, чувствуя внимательный взгляд. Голос звучал ровно, но в горле что-то сжалось — спазм, который он подавил усилием. Он не обернулся. Не хотел видеть реакцию. — Моя мама ещё до краха учила детей, а отец чинил машины. И жизнь была другая. Им не нужно было убивать монстров и спать в обнимку с ножиком. — Эррор остановился, замечая цветные карандаши. — Но они смогли выжить. И не только — они смогли вырастить меня, живя бок о бок с монстрами. И если бы не город, думаю, они бы были живы до сих пор. — он кинул короткий взгляд на Инка. Тот словил его. Без улыбки. Серьёзно. Внимательно. И Эррор прошёл к прилавку, где были карандаши. Он смотрел на них, не совсем зная, как это работает в городе. Будь он сейчас за пределами — просто взял бы. Продавец смотрел на него, будто не мигая. Инк осторожно подошёл, доставая из кармана какую-то бумажку и кладя её на стойку, взял карандаши. — Держи. Эррор фыркнул, но взял. Коробка была лёгкой, почти невесомой. Пальцы сжали её — картон прогнулся под нажимом. Он ослабил хватку. Посмотрел на карандаши — красный, синий, зелёный, жёлтый. Цвета, которых в этом городе не носили. ——— Дрим не знал, сколько он пролежал так. И сколько он ещё мог пролежать. Время текло медленно. Или наоборот, слишком быстро. Холодный металл давно потеплел. Будто прирос к руке, что его держала. Он не слышал больше шагов. Ни дыхания. Возможно, даже не слышал своего дыхания. ——- — Так и куда ты меня ведёшь? — Эррор аккуратно придерживал коробку, другую руку замуровал обратно в карман. Они уже прошли немалый путь, и солнце постепенно начинало садиться. — Был один магазинчик. Не знаю, есть ли он ещё. Там я нашёл первые наклейки. — Инк осмотрелся, пытаясь либо вспомнить, куда идти, либо найти дорогу. — Женщина там была хорошей. Хочу к ней зайти. — И почему именно сегодня? — Эррор шёл рядом. Слишком. — Секрет. — он мягко улыбнулся, придвигаясь к чужому лицу сильнее положенного, но сохраняя дистанцию. Эррор фыркнул, отодвинулся. Не резко. Медленно и пошёл вперёд, словно зная, куда идёт. Проходя мимо очередного безликого дома, Инк наконец останавливается и подходит к одному, где на лавочке были книги, тетради, игрушки. Всё такое же, как и на других. Эррор посмотрел, прищурив глаза, пытаясь увидеть что-то отличающееся. Но нет. Всё было точно таким же. Он посмотрел на Инка, и тот лишь мягко улыбнулся, будто говоря «идём». И Эррор пошёл. — Добрый день! — Инк мягко поздоровался, привлекая внимание взрослой женщины. Та сидела в углу своего магазинчика. Одиноко на маленьком стульчике, чуть согнувшись, и читала книгу. Голос юноши вырвал её из её маленького мира, и она устало подняла глаза. Короткая и сдержанная улыбка коснулась её лица, и она неспешно встала, подходя к прилавку. — Добрый день, молодые люди. Что вас заинтересовало? — хриплый, но мягкий голос выдавал многолетнюю тяжесть. — Я бы хотел посмотреть, что у вас есть ещё. Глаза женщины чуть просияли. Улыбнулись. Она коротко осмотрелась. И приподняла небольшую деревяшку, приглашая их пройти. — Тогда прошу. Инк сделал шаг — и запястье сжало резко, грубо. Пальцы Эррора были горячими — даже через ткань перчатки. Инк почувствовал тепло прежде, чем давление. Тот сжимал слишком сильно — ещё немного, и останутся синяки. Но Инк не дёрнулся. Он посмотрел на Эррора. — Всё нормально. — Мягко улыбнулся и хотел бы положить свою руку на его, но перебинтованная рука лишь жалобно заныла. Эррор впечатал взгляд в него, в женщину. И пошёл следом. Руку так и не отпустив. Внутри было сыро, прохладно. После тёплого воздуха улицы холод пробрался под одежду сразу — влажный, цепкий. Позвоночник отреагировал первым: дрожь пошла от поясницы к лопаткам. Эррор повёл плечами — не помогло. Отдавало холодом по позвоночнику. Эррор внимательно смотрел, как женщина подходит к столу. Столу, которого не было видно в окнах. И достала из него коробку. Эррор подходит ближе, замечая стопку каких-то бумаг, коробочку, наклейки и ножик ручной работы. Окидывает женщину заинтересованным взглядом. А потом точно так же смотрит на Инка. — Даже здесь можно что-то найти. — Инк коротко кивает и осторожно берёт наклейки и коробочку. Трясёт её. Внутри что-то глухо бьётся о стенки. Инк улыбается находке и спрашивает у женщины, сколько это будет. Эррор мягко улыбается, но глазами цепляется за бумагу. Это были листовки. «Город — врёт», «Опасность в стенах или опасность в монстрах?» Женщина проследила за его взглядом. За тем, как тот внимательно следил, и осторожно улыбнулась. Подошла к ящику и взяла старый резной ножик. Протянула его Инку — рукоятью вперёд, как дар, как знак. Инк взял его. Дерево было тёплым от чужих рук. Пальцы сомкнулись на резной ручке — нож лёг в ладонь, как будто всегда там был. Тяжесть — приятная, не боевая, а скорее домашняя. — О вас, молодые люди, известно не только системе, но и тем, кто сидит в тени. — она разворачивается и смотрит на Инка. — Поэтому надеюсь, что это будет не последняя встреча. —— Дрим уже не мог думать. Голова болела. И гудела. Белый шум давил. Руки перестали сжимать и пистолет, и цветок. Возможно. Он больше не встанет. ——- Когда они вернулись наверх, к гигантскому белому зданию, солнце уже освещало их золотистым цветом. Привычным. Но слишком холодным. Мраморный белый пол уже привычно съел звук шагов и дыхания. Наполняя лёгкие тяжёлой сажей. Эррор посматривал на спину Инка. Всю дорогу гадая, как самому опасному из них удаётся ходить с целым арсеналом на поясе и не привлекать внимания. — Эррор. — Инк кинул осторожный взгляд на стоящих у стен людей. — Сейчас идём за мной. И особо не осматривайся. — он сказал тихо и, отойдя, мягко улыбнулся. Развернулся и ушёл в направлении жилого корпуса. Эррор был догадливым и понял быстро, что нужно вести себя тихо. Правда, проходя мимо очередного белого человека, желание прямо здесь и сейчас сломать и эти стены, и эту колонну, и это лицо было слишком сильным. Долгий день лёг на плечи. Он шёл, слегка разминая их, надеясь убрать напряжение и тянущую боль. Видел, как Инк встал у двери. Не белой. Она была изрисована разными цветами — от низа кверху. Снизу более небрежно. Сверху аккуратнее. Он не спросил. Было слишком понятно, куда вела эта дверь. Единственное живое пятно в белой камере. Инк открыл дверь, позволяя Эррору войти и увидеть место, которое тот старательно годами наполнял своим смыслом. Старые плакаты с героями каких-то игр, персонажами, фильмами. Разрисованные стены, шкаф, комод. Местами пол. Зелёные яркие листья деревьев и кустов вперемешку с цветами разных видов и разных цветов. Видимо, тех, о которых читал. Где-то рисунки городов. Старых. Разрушенных. На стене над столом полки. Много. На них игрушки, картины, пластинки, статуэтки. Книги. Много книг. И на столе. И рядом с ним. На полу. В углах. — Вау, твоя комната как свалка. — Эррор восхищённо осматривался, проводя пальцами по стене. Проводя по линиям летящей птицы. Нарисованной так, словно она действительно сейчас двинет крыльями и упорхнёт из этого места. Туда, где воздух и небо. — Спасибо. — Инк ответил коротко и подошёл к шкафу, доставая оттуда рюкзак и свой шарф, который он оставил и обещал вернуться за ним. Рюкзак плюхнулся на стол с громким звуком, отрывая Эррора от рассмотрения плаката с двумя людьми, лежащими на траве. — Ты что делаешь? Инк не отзывался. Он смотрел на полку. Подхватывая старую игрушку-куклу с сильно спутанными волосами, но чистыми. Местами видно, как её одежду вручную сшивали. Он взял куклу — пальцы коснулись спутанных волос. Ткань платья была ветхой, почти рассыпалась под прикосновением. Он задержал её в руке на секунду дольше, чем нужно. Инк положил её в рюкзак. Взял пластинку и аккуратно положил следом. Со стола взял старый потрёпанный блокнот с рисунком кота на обложке. Коробку с красками, карандаши. Всё летело с невероятной скоростью и точностью. Эррор подошёл со спины, наблюдая. Инк закидывал брелок в виде звёздочки. И сверху сложил шарф. — Красавица, ты зачем вещи собираешь? — голос прозвучал слишком близко к уху, тихо, вязко. Тягуче. Отдавая мурашками по позвоночнику. Инк не заметил, когда Эррор встал сзади. Когда подошёл. И это было странно. Он всегда слышал. Всех. Он осторожно развернулся, встречая красные глаза на расстоянии руки. Приподнял лицо. Чужие зрачки опять расширились. Дыхание было горячим. Он сам, кажется, горел. — Я ухожу. С тобой. — собственный голос стал слишком тихим. Не из-за осторожности. Эррор смотрел в глаза напротив. Вслушиваясь. Осознавая. Что Инк только что сказал. «Ухожу. С тобой». Рука дрогнула, касаясь стола. Он сделал короткий шаг, вынуждая Инка сделать такой же назад и упереться в стол. Он не знал, что им двигало. Эррор прижал его к столу. Белоснежная поверхность треснула под его пальцами — он даже не заметил, как схватился за край, как сжал до хруста, до белых крошек под ладонью. Чужое тело вжималось в холодный стол всё сильнее — так, что доска под ними заскрипела, подалась, но выдержала. Где-то в тишине комнаты этот скрип прозвучал как выстрел. Но никто не остановился. Никто не отстранился. Рука зарылась в белые волосы и рванула назад — грубо. Инк ахнул, и Эррор впился в него губами. Не целовал — брал. Жадно. Так, будто не ел несколько жизней. Чужие губы ответили жаром — влажным, горячим, раскрытым. Металл оседал на языке — кровь? Его? Инка? Не важно. Он кусал снова, требовал больше. Инк не отстранялся — тянулся. Единственная здоровая рука скользнула по спине Эррора, сжала ткань куртки — до хруста, до рвущегося звука. Ногти впились в ткань, в кожу под ней. Он притягивал его ближе. Эррор отстранился ровно настолько, чтобы вдохнуть. Воздух ворвался в лёгкие — рваный, горячий, недостаточный. Инк под ним дышал так же — часто, сбито, губы влажные, приоткрытые. Белые глаза смотрели прямо. Не отводились. Не моргали. И Эррор наклонился снова. Медленнее. Не кусал — впитывал. Губы коснулись губ — сначала легко, почти невесомо, как вопрос. Инк ответил — подался вперёд, сократил последний миллиметр. И поцелуй стал глубже. Не грубый. Горячий. Влажный. Медленный. Они смотрели. Глаза в глаза. Красные в белые. Эррор видел, как расширяются чужие зрачки — не от страха, не от боли. От него. Инк видел, как горят красные — не яростью, не ненавистью. Им. И никто не закрывал глаз. Никто не отводил. Эррор рыкнул в поцелуй — низко, утробно, не угрожая. Требуя. И Инк ответил — языком, зубами, дыханием. Они отстранились, только когда лёгкие загорелись. Дыхание смешалось. Глаза всё ещё были открыты. И никто не сказал ни слова. Эррор опустил руку. Подхватил под бёдра — резко, одним движением — и усадил Инка на стол. Тот чуть откинулся назад, но удержался — здоровая рука вцепилась в плечо Эррора. Сжала до боли. Слишком долго ждал. Слишком много раз отводил взгляд, сжимал кулаки, уходил. Теперь не уходил. Он наклонился к чужой шее — белой, горячей, с бьющейся под кожей жилкой. Вдохнул запах: масляная краска, сладкий — мёд? — и что-то ещё, что-то, что было просто Инком. Губы коснулись кожи — медленно, осторожно. Не укус. Прикосновение. Инк выдохнул — рвано. Пальцы на плече Эррора сжались сильнее. Он не отстранялся. Не говорил «хватит». Только дышал — часто, глубоко, отдаваясь каждому движению чужих губ на своей шее. Эррор замер. Что-то неприятно царапнуло кости. Не звук — ощущение. Как будто кто-то провёл ногтем по его позвоночнику изнутри. Перевёл взгляд на дверь. Сердце остановилось. Пропустило ритм. А потом ударило снова — слишком громко, слишком быстро, как будто хотело вырваться из грудной клетки и бежать первым. Мир замедлил свой ход. Воздух стал густым. Каждое движение — растянутое, чужое, будто он смотрел на себя со стороны. Будто это был не он. Он сжал сильнее свои пальцы, оставляя синяки на чужом теле. Инк увидел, как зрачки Эррора сузились в точку — мгновенно, как у зверя, который почуял опасность. Красные глаза стали жёсткими, холодными. Не его. Охотничьими. Инк проследил за взглядом — туда, к двери. Инк что-то сказал — или не сказал? Звук не долетал. Только гул. Только белый шум в ушах. Только собственное сердце, которое лупило где-то в горле. Челюсть болезненно свело. Зубы скрипнули — он услышал этот звук внутри черепа. Скрип кости о кость. И каждая клеточка тела кричала. Не словами. Вибрацией. На одной частоте. Одну фразу. …. Глаз. В дверной скважине — глаз. Белая радужка и чёрный зрачок. Он двигался. Медленно. Плавно. Как змея, которая нашла мышь. Секунду. И исчез. Не убежал — ушёл. Знал, что его заметили. И ему было всё равно. Эррор дышал рвано. Зрачки — в точку. Мир стал резким, контрастным, как перед боем. Он больше не был человеком. Он был зверем, загнанным в угол. И зверь знал только одно слово. «Бежать».