Glassline

– Эй, Ли Минхо. Есть минутка? Голос раздается позади него. Слишком громко. Слишком близко. Минхо сразу же напрягается. Он думает о том, чтобы уйти, но… все же разворачивается. Он чувствует его запах, прежде чем видит лицо. Сильный, насыщенный и принадлежащий альфе. Дохен. Один из танцоров с курса Минхо. Знаменитый тем, что запугивает других. У Минхо скручивает живот. Дохен подходит ещё ближе. Намного ближе, чем это необходимо. Спина Минхо рефлекторно выпрямляется. Выражение лица остается нечитаемым, дыхание - ровным. Блокаторы, к счастью, скрывают его собственный запах. Иначе страх заполнил бы все пространство коридора. Его сердце начинает биться быстрее и тяжелее. – Я просто хочу кое-что прояснить, – говорит Дохен, его голос наполнен притворным беспокойством. – Ты слышал слухи, которые гуляют по кампусу. Минхо ничего не говорит. – Что, возможно, – он подходит еще ближе. – Ты не… лучший партнер для Чана. Глаза Минхо горят, но он не способен моргнуть, боясь упустить Дохена из поля зрения даже на долю секунды. Дохен продолжает, понижая голос и приближаясь, словно хочет рассказать секрет. – Ты прекрасно знаешь, что о тебе говорят. Повадки ледяного принца. Никаких эмоций. Никакой дружелюбности. Это не очень хорошо для совместного проекта, не так ли? Минхо сжимает челюсти, борясь с собой, чтобы дышать ровно. – И Чан, понимаешь. Он лучший студент на продюсе не просто так. Но работать с тобой? – насмехается Дохен. – Ты просто протянешь его вниз. Пальцы Минхо ещё крепче сжимаются на ремне сумки. – Ты ведь понимаешь это? Все это понимают, – говорит Дохен, пристально глядя в глаза Минхо. Слова врезаются слишком близко к сердцу. – Ты должен отступить, дать Чану работать в паре с кем-то другим. Я слышал, что это можно организовать. Это слишком знакомо. – С кем-то лучше… Дыхание Минхо прерывается. Дохен наклоняется еще ближе, занимая все пространство Минхо, понижая голос до хрипа. – Ты такой замкнутый, что это вызывает жалость. Как вообще с тобой работать, если ты даже в глаза не можешь смотреть? Неудивительно, что для него это тяжело. Он должен работать с кем-то вроде меня. Поле зрения Минхо сужается по краям. Он пытается отступить. Пытается. Но Дохен дергается в его сторону и с силой сжимает руку Минхо. Все тело Минхо замирает. Лёгкие перестают дышать. Кожа леденеет. Коридор исчезает. Внезапно, это не руки Дохена, не его голос, не он сам. Это его бывший. Хватает его, тянет, насмехается над ним. Ты бесполезный. Ты все портишь. Это все на что ты способен. Прекрати вести себя как тварь. Никто тебя не захочет, и ты это знаешь. Будь благодарен, что я с тобой, психованная омежья сучка. Минхо не может дышать. Его тело замирает. Он снова в той квартире, снова загнан в угол, снова эти нежеланные пальцы впиваются в кожу, снова его собственный запах возвращают ему в качестве наказания. Он не может… не может… Хватка Дохена усиливается. – Эй. Ты слушаешь? Не притворяйся, что можешь просто игнорировать меня. Лицо Минхо остаётся не читаемым, застывшим. Глаза пустые и расфокусированы. Дохен делает шаг назад, внезапно нервничая. – Какого черта, – бормочет он. – Не пялься на меня так, урод. Минхо не пялится. Он даже не видит его. Но все что видит Дохен - безразличие. Он не замечает разницу. – Как и ожидалось. Ебаный безэмоциональный монстр. Дохен с силой толкает Минхо в стену. Он смотрит на него в последний раз и, развернувшись, уходит. Звук его шагов исчезает с тем, как он покидает коридор. Минхо не двигается. Он не может. Его трясет, холод распространяется из центра его груди по всему телу. Его пальцы покалывает от онемения. В ушах звенит. Коридор размывается в его глазах. Двигайся, просто двигайся. Он заставляет ноги нести себя по коридору, едва замечая, куда он идёт. Пятая студия пуста, свет выключен, она не заперта. Он вваливается внутрь, запирая за собой дверь, и скатывается на пол. Его дыхание сбивается, а затем прерывается. Воспоминания накатывают волнами: резко, безжалостно и накладываясь друг на друга. Голос в ушах говорит ему, что его слишком много и что его недостаточно. Руки хватают его. Запах давит, пока его не начинает тошнить. Давит, толкает, бьет. До отказа. До отвращения. Минхо сжимается, давит ладонями на уши, пытаясь заткнуть воспоминания, пытаясь дышать, пытаясь сделать хоть что-нибудь. Но его тело сковано, застыло. Ни один из его дрожащих вздохов не наполняет легкие. В груди болит. Это был не он. Не он. Не он. Он тихо повторяет это, но эти слова не значат ничего. Лицо альфы продолжает изменяться в его разуме, голос бывшего накладывается на слова, которые он слышал минуты назад. Сменяя их теми, которые он пытался не вспоминать целый год. Ты жалкая, бесполезная вещь. Ты не сделал ничего хорошего для меня. Посмотри на меня. Видишь, это не так сложно, мразь. Думаешь, ты лучше остальных, ебаный напыщенный ублюдок. Комната наклоняется. Теперь он давит тыльной стороной ладони на глаза, пытаясь заставить воспоминания остановиться. – Я в порядке, – шепчет он. Это не звучит убедительно. Его легкие все еще отказываются работать. Места на руках, где его хватали, пульсируют, оставляя призрачное ощущение пальцев, словно они все еще там. Он бесполезно трет их. Отчаяние и унижение разрастаются под кожей, пока ему не кажется, что они могут разорвать ее. Он должен был что-то сказать. Должен был сдвинуться. Должен был сделать хоть что-нибудь вместо того, чтобы замереть. Но его тело не слушалось. Оно никогда не слушалось. Он осознает, что сдерживал слезы, только когда одна из них стекает без предупреждения, обжигая холодную кожу. Господи, как он ненавидит быть таким. Он ждёт, дышит сквозь стянутую грудь, успокаивая мысли, пока они не прекращают безумно прокручиваться по кругу. Постепенно он чувствует себя достаточно стабильно, чтобы двигаться. К тому времени, как он добирается до дома, он вымотан настолько, что это ощущается в костях. Его кожа раздражена, каждое движение ткани посылает легкие вспышки дискомфорта. Но от мысли о том, чтобы снять блокаторы, к горлу подступает тошнота. Он не может. Его запах будет… Он тяжело сглатывает. Он не хочет знать, как пахнет. Не хочет знать, как страх и паника прилипают к нему, как это сделает воспоминания громче. Поэтому даже с тем, что пластыри обжигают, что его кожа сильно покраснела, что она болит, он дрожащими пальцами снимает старые блокаторы и незамедлительно клеит новые. Не позволяя себе и малейшего вдоха, пока меняет их. Боль мгновенная и острая. Дыхание сбивается, он крепко зажмуривает глаза. Лучше так. Лучше боль, которую он может контролировать, чем запах, который не может. Все его тело болит, когда он забирается в кровать. Мышцы напряжены, сердце заходится в странном ритме. Он сворачивается на своей стороне, натягивая одеяло на плечи. Но это не помогает. Ему все равно холодно. Он ненавидит, что один глупый конфликт, может настолько разрушить его. Ненавидит, что не может не проигрывать его в голове. Ненавидит, что у него наконец появился огонек надежды, который затем грубо вырвали из его рук. Ненавидит себя за то, что с самого начала тешил себя этой надеждой. Со временем его глаза закрываются, хотя сон так и не приходит. Он долго не может заснуть. Когда сон накрывает его, он тяжёлый и болезненный. Тот, который совершенно не даёт отдохнуть. ***** Дверь студии Чана распахивается, удивляя и Чана, и Чанбина. Хенджин и Феликс стоят в проходе, едва переводя дыхание, словно они бежали сюда. Феликс слишком сильно хлопает дверью позади, хмуря брови в чистой и неподдельной злости. Продюсеры сразу же снимают свои наушники. Чан усаживается ровнее. – Все в порядке, парни? Что случилось? Феликс открывает рот, но Хенджин говорит быстрее. – Дохен, – выплёвывает Хенджин. – Это ходячее эгоистичное недоразумение. Он прижал Минхо вчера. Чан моргает. Вдох застревает в горле. Феликс сжимает кулаки. – Мы узнали об этом только потому, что один из наших одногруппников упомянул, что Дохен хвастался тем, что “расставил точки над 'и'“ с Минхо Выражение лица Чанбина становится напряженным. – Не похоже, что это был дружелюбный разговор. Хенджин усмехается, расхаживая по комнате. – Он сказал Минхо, что тот недостаточно хорош для проекта. Что ты должен быть в паре с кем-то “лучше”. – Подожди, я? Это все из-за слухов? – потрясенно говорит Чан. Феликс стонет. – Ты знаешь, какими люди становятся, когда дело касается тебя. Каждый хочет работать с любимчиком кампуса. – Но это не объясняет… – Чан качает головой, лицо горит от стыда и злости. – Нет, это сумасшествие. Зачем им это делать? Это даже не их проблема. Минхо ведь- Он замолкает Приятный. Мыслящий. Талантливый. Тот, с кем легко работать. Феликс продолжает, смягчаясь. – Хен… парень подошёл очень близко. Слишком близко. Один из танцоров сказал, что Минхо застыл, пялясь на него, когда…, – он вскидывает руки вверх, – Дохен схватил его, хен. Чан замирает. Хенджин останавливается на полушаге. – Так и было. Пальцы Чана медленно сжимаются на бедрах. – Он поднял на него руку? Голос Феликса ломается. – Он прижал его к стене. Тишина остро оседает в комнате. Чанбин выдыхает через нос. – Это заходит слишком далеко. Чан грубо проходится по волосам. – Что именно Дохен сказал ему? Феликс не решается, но затем говорит: – Он назвал его жалким, безэмоциональным, неприветливым. Все о том, что он недостаточно хорош, чтобы быть в паре с тобой. Что работа с ним потянет тебя вниз. Назвал его… уродом. Дыхание Чана заходится в тяжёлом выдохе. – Что за… – И, – добавляет Хенджин, понижая голос. – Что кто-то вроде него подойдет тебе лучше. – …Что?, - рявкает Чан. Чанбин откидывается назад, скрещивая руки. – То есть , по сути, он пытался запугать Минхо, чтобы он отказался от проекта. – Как всё закончилось? Минхо в порядке?, – Чан едва сдерживает свою злость. – Минхо скорее всего был… он выглядел отстраненным, поэтому Дохен испугался и отступил. Комнату снова наполняет тишина. Затем, наконец, что-то обжигающее и острое закручивается в груди Чана. Не только злость, но и вина, полная и леденящая. – Это все произошло, потому что он работает со мной? – шепчет Чан. Лицо Феликса смягчается. – Хен, нет… – Да, – едва слышно произносит Чан. – Он буквально сказал ему, что он завалит мои итоговые. Что они вообще пытаются сделать? Защитить меня? Он ненавидит это. Ненавидит, что люди зашли так далеко. Что никто из них не может заглянуть за маску Минхо. Понять того, кто едва держится, чтобы не вздрагивать каждый раз, когда кто-то подходит слишком близко. И Минхо… он пострадал из-за него. – Я никого не просил этого делать, – говорит Чан, его голос срывается в разочаровании. – Я даже не знаю этих людей, которые беспокоятся за меня или за мое задание, – он проводит рукой по лицу. – Минхо не заслуживает такого. – Конечно, нет, – спокойно отвечает Чанбин. – Я не знаю его, но картина ясна: этот Дохен - придурок. Феликс кусает губу. – Хен, мы пытались найти его, но его вообще нет в танцевальном корпусе. – И мне жаль. Мы говорили с ним прямо перед тем, как это случилось. Если бы мы его не задержали… - шепчет Хенджин. – Не говори так, – резко говорит Чан, затем смягчаясь. – Это не ваша вина. Виноваты ублюдки, которые конфликтуют с ним. – Но…, – начинает Феликс. – Никаких но, – обрывает Чанбин. – Минхо не сделал ничего плохого, никто из нас тоже. Это все он. И все те, кто думают, что это нормально - распространять слухи и поступать так с кем-то. Чан сжимает ладонями собственные руки, почти впиваясь ногтями в кожу. Он не понимает, почему эта злость ощущается настолько личной, острой, защищающей в том смысле, который немного пугает его. Но вина ощущается сильнее. – Если он пострадал, то это из-за меня, – низко и тихо говорит Чан. – Я должен убедиться, что он знает, что я не хочу того, что делают другие, что я не думаю так о нем. Что я… Он останавливается прежде чем сказать “волнуюсь”. Феликс дарит ему маленькую улыбку. – Он нравится тебе, не так ли? Чан смотрит на стол, смущенный вопросом Феликса. – Нет… я просто, – он заикается. – Я не хочу, чтобы он проходил через это один. Я должен помочь. Все кивают на его слова. Но внутри Чан хочет не просто помочь. Он хочет убедиться, что никто и никогда больше не тронет Минхо. ***** Чан просыпается слишком рано для выходного дня, и его мысли все еще наполнены Минхо. Вчерашний разговор проигрывается сам по себе безобразными вспышками. Прижал к стене. Застыл. Из-за меня. Он так и лежит, пялясь в потолок и сжимая челюсть, прежде чем схватить телефон. Он печатает. Удаляет. Печатает снова… Он не решается отправить сообщения, задерживаясь над кнопкой. Минхо скрытый. Осторожный. Ему нелегко делится чем-то. Чан не хочет наседать. Но в то же время он не хочет, чтобы Минхо думал, что Чан согласен с этим ублюдком. Он добавляет последнее предложение.

Минхо

Сегодня, 08:23

Привет, Минхо. Надеюсь ты в порядке

      

Слышал кое-что случилось после занятия

в четверг

      

Просто хотел убедиться. Не настаиваю

на ответе

      

И чтобы ты знал… Если кто-то говорит,

что они “защищают меня”. Это не так.

Мне это не нужно.

      

Сегодня, 08:36

      

И я не думаю о тебе в таком ключе

Отправлено. У него скручивает живот, когда сообщение высвечивается в диалоге. Он понимает, что Минхо не ответит сразу… может быть, вообще не ответит. Но он хочет помочь. Ему нужно знать, что его молчание - это не равнодушие. Чан кладет телефон экраном на стол вниз, но его взгляд продолжает возвращаться к нему. Он надеется, что Минхо хотя бы прочтет. Он надеется, что Минхо в безопасности. ***** Проходит два дня. Два полных дня. Каждая частица в нем все еще напряжена, словно его разорвало на части и их невозможно собрать снова. Пластыри обжигают шею и запястья. Кожа под ними пульсирует. Но альтернатива в виде собственного запаха, кажется невыносимой. Он медленно моргает, его разум размыт. Слова Дохена повторяются по кругу, но с каждым проходящим часом они звучат все более похожими на голос, который он старался стереть, похоронить настолко глубоко, что он никогда бы не возродился. Но это не удалось. Не удалось из-за чертовой стычки. Кто-то был слишком близко. Касался его. А он не мог убежать. Дыхание Минхо прерывается, когда он заставляет себя подняться. Он давит рукой на грудь, пока его тело не вспоминает, что может дышать, заикаясь, неровно. Он заставляет себя сконцентрироваться, заставляет медленно вдыхать и выдыхать. Это мучительно. Заевшая боль распространяется по горлу каждый раз, когда его легкие расширяются. Но медленно и верно его сердце успокаивается, дыхание становится ровным, пока не остается только боль от блокаторов. Его телефон звенит. Он вздрагивает. На экране появляется имя Чана. Он не думал о проекте. Не думал о той ночи среды. Нет, это ложь. Он думал об это на повторе с тех пор, как пришел домой. В среду все было иначе. Тихо, легко. Чан смотрел на него, словно он важен. Словно его мысли важны. Словно не было того, что Минхо слишком много или недостаточно. Но воспоминания об этом сейчас далеко, скованные страхом. Все же Минхо нажимает на уведомление. Он читает первое предложение: Привет, Минхо. Надеюсь, ты в порядке. Что-то стягивается в груди. Смесь эмоций, которые он не может понять. Он читает остальное. В один момент Минхо перестает дышать. И я не думаю о тебе в таком ключе. Его сердце болезненно сжимается. Он не понимает, что делать с этими словами. Они не подходят образам альф, которые есть в его голове. Ни к одному. Он хочет верить, что Чан имеет в виду именно это. Ему следует верить Чану. Он никогда ему не врал и всегда был вежливым и честным. Даже заботливым и добрым. Минхо падает на спину, откидывая телефон, куда бы он ни упал. Его разум затуманен, обороняясь. Он не может заставить себя думать об ответе. Ни поблагодарить, ни заверить, что все в порядке. Ничего. Часть него надеется: “Он другой”. Но другая часть громче: “Ни один альфа не может быть хорошим всегда”. Минхо сворачивается в измученный клубок. Он не готов разбираться в отличие между нежной улыбкой Чана в среду и руками на нем в четверг. Не готов доверять теплу, которое он чувствует, и позволять словам Чана касаться его болезненных частей. ***** Чан сидит в приглушенном свете студии, плотно закутавшись в худи. Проектный файл открыт перед ним. И уже прошел час. Чан одержимо проверял телефон все выходные. Теперь он лежит экраном вниз на другой стороне стола, чтобы рука к нему не тянулась. Чтобы не открывать чат, чтобы не видеть как непрочитанные сообщения уставились в ответ. Чем больше тянется молчание, тем больше оно смещается волнением, тихой болью внизу живота. Он опасается, что Минхо может отдалиться от него. Что он мог разрушить что-то тем, что отправил сообщения. Чан продолжает убеждать себя, что Минхо скорее всего просто занят. Он знает, что Минхо не особо разговорчив, особенно в сообщениях. Он знает, что Минхо редко отвечает быстро. Но сейчас все кажется другим. Каждый раз, вспоминая о том, что рассказали Феликс и Хенджин, он чувствует тошноту. Поэтому он делает то, что и всегда, когда все ощущается вне его контроля. Работает. Он начинает работу, пытаясь отвлечься, но довольно быстро полностью в нее погружается. Он открывает заметки, комментарии Минхо по поводу песни. Они позволяют ему видеть песню не только через призму музыки, но и через движения, как мог бы понять только танцор. Обнажая элементы и логику эмоций. Минхо слышит демо более ясно, чем он сам, даже если Чан тот, кто создал его. К середине ночи у него получается три версии песни. Первая из них подчеркивает нарастание ритма. Также, к средней части, она выходит ярче чем он ожидал, смягчаясь ближе к концу. Вторая грубее, острее в своей фактуре, напряжение намеренно некомфортное. Эта версия удивляет его тем, насколько сильно он открыл свои переживания и тревогу через нее. И последняя, третья, минималистичная, почти лишена всех звуков и ведомая дрожащей линией синтезатора. Он сохраняет их в папку, называя их, прежде чем успевает слишком сильно задуматься. Затем он закрывает ноутбук, готовясь уйти, но, когда он тянется к телефону, молчание снова настойчиво давит на него. До сих пор без ответа. Следующий день проходит так же. Молчание продолжается. Чан усаживается на кровать, балансируя с ноутбуком на коленях, как только возвращается домой после занятий. Он тяжело смотрит на диалог с Минхо. И в низу живота завязывается тугой узел, беспокойство становится сильнее. Он выдыхает и открывает папку с прошлой ночи. Его пальцы кружат возле клавиатуры долгое время. Споря с самим собой, не заходит ли он слишком далеко… Не спеша, он прикрепляет три файла и пишет.

Минхо

Пятница, 08:36

      

И я не думаю о тебе в таком ключе

      

Сегодня, 16:47

      

Привет, я не уверен, какое направление

больше подходит нарративу, поэтому попробовал несколько версий по твоим заметкам. Сделал три версии демо. Не спеши, я не тороплю с ответом

      

▶️ Хрустальная нить_акцентная. mp3

      

▶️ Хрустальная нить_кошмар.mp3

      

▶️ Хрустальная нить_мини.mp3

      

Он думает добавить что-то более доброе, успокаивающее. Что-то, что скажет: “Я рядом, если тебе что-то нужно”. Но удаляет. Ему кажется, что он переходит границы. Чан облокачивается на подушки, медленно выдыхая. Он знает, что не получит ответ сразу. Но он надеется, что Минхо хотя бы послушает. Надеется, что Минхо поймет сквозь слои дорожек то, что Чан не может сказать вслух. **** Телефон вибрирует, когда он почти собрал свои вещи в сумку. Он практически игнорирует его. Он игнорировал все: сообщения, звонки… с четверга. Но в углу экрана он замечает имя Чана. Минхо замирает. Горло болезненно сжимается, когда вина закручивается в животе. Он не отвечает уже четыре дня. Чан этого не заслуживает. Чан всегда только честен и добр с ним. Но у него нет сил, чтобы ответить. Он все равно берет телефон. Три вложения, три новых аудиофайла. И сообщение под ними. Не спеши, я не тороплю с ответом. Что-то извивается в груди Минхо. Теплые слова действуют на него сильнее, чем жестокие когда-либо. Он сглатывает, проходя по студии к динамику, прежде чем успевает обдумать это. Его палец колеблется над первой версией. Он включает ее. Трек теплый, контролируемый. Мелодия течет нежно. Это заставляет его вздрогнуть. Он останавливает ее, не дослушав до середины. Вместо этого он пробует третью версию. Она тонкая и глухая. Слишком тихая, слишком пустая, что напоминает о нескольких последних огоньках, поверхностном дыхании, жжении из-за пластырей. У него сводит живот. Он останавливает трек. Ему требуется время, чтобы отдышаться, прежде чем включить второй файл. Первые ноты врываются остро, напряженно, некомфортно. Они скребутся под ребрами Минхо, но вместо того, чтобы отшатнуться, он выдыхает, кажется, впервые за весь день. Его плечи слегка расслабляются. Он включает трек снова. На втором круге все повторяется. К третьему повтору он ощущает, как песня укореняется в его груди, выстраиваясь за израненным местами, которые он не может залечить с прошлой недели. Он проходит в центр студии без единой мысли. Его тело движется до того, как разум это осознает. Резкий поворот. Волна телом. Руки разрезают воздух, словно пробираясь сквозь туман. Шаткий шаг назад, который переходит в падение и затем едва заметный подъем. Это не хореография, не планирование, не танец. Он просто двигается, позволяя разломленному ритму вытянуть все небрежное и сырое из него. Песня играет снова. Его дыхание сбивается на акцентной доле. Его ноги скользят по полу. Движение, характер которого он не узнает. Его сердце бьётся очень быстро, он не понимает, какая часть него направляет движения. Затем песня играет четвертый раз. Минхо подходит к телефону, дрожащими пальцами открывая камеру, и устанавливает его около зеркала, нажимая на запись. Не для Чана, не для оценки… Позволяя звуку наполнить пространство, словно тишина может поглотить его целиком, он танцует. На пятом повторе все размывается, на шестом его лёгкие начинают гореть. К десятому кругу футболка липнет к спине, волосы мокрые от пота, ноги подкашиваются. Желудок резко сводит, напоминая что он нормально не ел сегодня. Он голоден. Он едва не спотыкается. Он продолжает. Блокаторы на шее болят, словно соль сыпется на открытую рану. Он не останавливается. Делая финальный прыжок, он сгибается, с силой падая на колени. Он остаётся в таком положении, упираясь ладонями в пол. Грудь тяжело вздымается. Из колонки раздает слабый шум, когда трек играет снова, но он уже не может двигаться. Ему нехорошо. Но ему больше не кажется что он тонет. Это… что-то. Он ползет к телефону, останавливая запись, и падает обратно на пол. Каждую клетку в его теле пробирает дрожь. Мышцы ноют. Живот болит. Кожу под пластырями жжёт. Но что-то внутри него немного расслабляется. И этого достаточно. Он снова тянется к телефону, проводя по нему дрожащими пальцами, и открывает диалог с Чаном. Прежде чем он успевает все обдумать, он пишет:

Чан (проект)

Вчера, 16:47

▶️ Хрустальная нить_светлая. mp3 ▶️ Хрустальная нить_кошмар.mp3 ▶️ Хрустальная нить_мини.mp3       

Сегодня, 01:54

В четверг в студии 15 вместо кафе

В то же время

Он смотрит на время - почти два часа ночи. Он переворачивается на спину, накрывая лицо рукой, чтобы свет студии не слепил глаза. Ему нужно подняться, пойти домой и отдохнуть. Но у него кружится голова, а глаза расфокусированы. Он обдумывает идею остаться здесь на полу на ночь, не шевелясь.