We Want Them Young

Стальной стол обжигал холодом голую спину Морти, вытягивая тепло из тела, пока он лежал, дрожа, на его безжалостной поверхности. Пахло ржавчиной, антисептиком и застарелой кровью, въевшейся в микротрещины металла. Он лежал совершенно нагой, пока Плесень, чьё дыхание пахло никотином и растворимым кофе, размеренно ходил вокруг, обрабатывая его раны, заливая их чем-то, что щипало и пахло спиртом пополам с болотной тиной. Сыворотка, которую Фред впрыснул Морти, полностью выветрилась из организма, оставив после себя ломоту в мышцах и ватную пустоту в голове. В результате Морти то проваливался в глухое, спасительное беспамятство, то выныривал обратно, цепляясь сознанием за рваные края реальности, когда Смотритель уносил его под конец ночи из пропахшего потом и чужими духами борделя. Очкарик был прав: боль растекалась по телу такой густой и всепоглощающей волной, что он не мог пошевелить и пальцем, и в итоге просто рухнул в обморок от изнеможения, успев почувствовать, как носоглотку забивает металлический привкус усталости. Поэтому он понятия не имел, где находится, но по спёртому, застоявшемуся воздуху, пахнущему сыростью и бетонной пылью, предполагал, что он был близко или даже внутри очередного тайного бункера, служившего тюрьмой для всех остальных Морти. Он очнулся только тогда, когда резкое, обжигающее жжение вспыхнуло на лице и торсе — Плесень наносил густую, пахнущую травами и чем-то кисломолочным лечебную мазь на глубокие порезы от скальпеля Фреда. Было больно, но в каком-то извращённом смысле это было приятно: боль пульсировала в такт сердцу и указывала на то, что его пока ещё лечат, а не кромсают заново. Плесень был очень тих, как обычно — слышно было только его сопение и то, как хрустят его пальцы, разминающие затекшие суставы. Он только спросил о других травмах Морти, бесцветным голосом перечисляя части тела. Тот послушно открыл рот, и когда Плесень увидел его изуродованный, распухший язык, похожий на сырой кусок лилового мяса, он без лишних слов вонзил шприц глубоко в слизистую, вкалывая мутную, фиолетовую жидкость с резким химическим запахом — скорее всего, тем же регенеративным веществом. Он ничего не сделал с отсутствующими зубами Морти, только пробормотал себе под нос, что мальчик выживет и без двух коренных, а вколотая в рот жидкость стянет и залечит развороченные, кровоточащие дёсны. Когда Плесень обработал все открытые раны на коже, он остановился, оглядел результаты своей работы с отстранённостью ремесленника и заявил монотонно, вытирая руки о пропитанную бурыми пятнами тряпку: — Эти раны немного затянутся, но они оставят шрамы. Ничего не могу с ними поделать. Морти кивнул, чувствуя, как натягивается стянутая краями порезов кожа. Мысль о том, что он останется изуродованным на всю жизнь, была горькой, как полынь. Но, с другой стороны, он уже был изуродован морально, выпотрошен изнутри. Плесень глубоко, устало вздохнул, уперев руки в бока и похрустев позвонками, будто готовился к чему-то неизбежному и рутинно-неприятному. — А теперь перевернись на живот и раздвинь ноги. Морти был поражён тем, как быстро и автоматически он перевернулся на холодную сталь, как послушно и широко раздвинул ноги перед Плесенью. Ему было стыдно до тошноты, жар стыда прилил к щекам и кончикам ушей, но выработанная рефлекторная покорность была гораздо сильнее остатков гордости. Он задавался вопросом, не подмешали ли ему чего-то в ту коричневую баланду, что делало его более послушным, или это уже стало его естественным состоянием — безвольным пресмыканием. Он уставился прямо перед собой, в мутное, заляпанное пятно на стене, чувствуя, как Плесень наклоняется ближе, и его дыхание касается поврежденной, саднящей кожи. Он услышал, как его старшая версия проворчала сквозь зубы, разглядывая масштаб увечий: — Чёрт побери… Это прозвучало не так, будто Плесень расстроен из-за страданий Морти. Нет, в этом ворчании был вовсе не сорванный голос сочувствия. Скорее это была досада механика, увидевшего развороченный двигатель: Мне понадобится вечность, чтобы это исправить. Плесень прошёл перед замершим Морти, ноги мелькнули в поле его зрения, направляясь к уставленной склянками полке. В нос ударил запах старой, потрескавшейся кожи, когда он стянул с плеч свою куртку и небрежно швырнул её на соседний стул. Тут Морти впервые заметил его голые руки и запястья: они были испещрены густой сетью старых, давно побелевших шрамов от порезов вперемешку с относительно свежими, всё ещё розовыми и воспалёнными ранами. Морти слышал, что некоторые подростки причиняли себе вред из-за депрессии или травмы, но он никогда не видел никого с таким количеством этих картографических линий на коже. Голова его наполнилась горькими мыслями: резал ли Плесень сам себя из-за того, что ему приходилось делать в «Мёртвых Листьях?» Был ли ритуал вскрытия собственной плоти его извращённым способом показать угрызения совести, которые он никогда не выражал словами? Так он наказывал себя за соучастие? Морти быстро отвёл взгляд, боясь, что Плесень заметит, как он таращится на его тайные иероглифы боли. Старший Морти, защёлкнув на запястьях плотные резиновые перчатки с отвратительным мокрым звуком, взял ещё несколько блестящих инструментов, разложенных на холодном лотке. Вернувшись, встал у края стола, и вскоре Морти услышал, как металл лязгнул о металл: — Лежи смирно. Мне нужно наложить несколько внутренних и внешних швов. Будет тянуть. Мысль об этом звучала болезненно и сюрреалистично. Но затем Морти пришло в голову: возможно, эти нити, стягивающие разорванные ткани, не дадут ему работать на этих больных ублюдков хотя бы пару дней. Он знал, что не должен говорить, если ему не разрешено раскрывать рот, но решил, что, вероятно, это сойдёт ему с рук, пока он остаётся послушным. Поэтому он лежал смирно, как велено, вцепившись побелевшими пальцами в края стола, кивнул и невинно, с проблеском наивной надежды спросил: — Л-ладно… Эмм, эт-это значит, что я-я не смогу работать некоторое время..? Плесень фыркнул, и в этом звуке не было ни капли веселья, только усталая ирония. — Хорошая попытка. Это специальные швы, молекулярная регенерация, изобретённые каким-то случайным Риком, с которым Дедуля сотрудничает. После того, как я закончу накладывать эту дрянь, ты будешь готов к эксплуатации через два часа. Морти почувствовал, как горячие, жгучие слёзы наворачиваются на глаза, заливая и без того саднящие порезы на лице солёной влагой. Он прижался лбом к холодной стальной поверхности, чувствуя, как металл холодит пульсирующую жилку на виске. Он подавил сжимающее, удушливое ощущение в горле, пытаясь беззвучно проглотить рвущийся наружу плач, когда Плесень наконец начал работать над его истерзанной, кровоточащей плотью. Было больно — тянущая, ноющая боль прошивала всё тело, — но сердце болело гораздо сильнее, саднило от осознания собственной никчёмности. Похоже, не существовало такой травмы, которая помешала бы ему раздвигать ноги перед клиентами. Что бы с ним ни случилось, какие бы внутренние повреждения он ни получил, его тело всё равно будут продавать снова, и снова, и снова. Когда он ещё жил с семьёй на Земле и болел, его родители справлялись с этим по-разному: Бет всегда предполагала, что Морти просто лжёт, чтобы прогулять школу, закатывала глаза и заставляла его идти в любом случае, цедя сквозь зубы что-то про симуляцию. Но Джерри был более мягким, пассивным и склонным позволить Морти остаться дома, завернувшись в плед с тарелкой куриного супа. «Твоё тело — это храм, сынок, ты должен заботиться о нём,» — обычно говорил он со своей бесполезной, но такой уютной интонацией. Это означало, что Морти должен прислушиваться к собственному телу и сам решать, достаточно ли он здоров, чтобы выходить из дома, чтобы бежать, спотыкаясь, по школьным коридорам. В конце концов, он был хозяином своего тела, его границы уважались. Но он больше не был на Земле. Этот храм давно осквернили, расписали чужими мерзостями и превратили в общественный туалет. Он больше не управлял своим телом. У него больше не было этих прав.

***

С тех пор его жизнь превратилась в монотонную, серую петлю, намертво затянутую на шее. Практически одинаковую каждый день: каждое утро он просыпался, когда Плесень с грохотом распахивал дверь их тюремной камеры, впуская внутрь сквозняк, пахнущий машинным маслом и застоявшейся вонью немытых тел. Он со стуком раздавал пластиковые тарелки с едой и тепловатые бутылки с водой, попутно забирая и выволакивая в коридор вонючие, переполненные вёдра из-под двухъярусных кроватей. Морти послушно, давясь, ел свою безвкусную, холодную коричневую кашу, по консистенции напоминавшую клейстер, и пил затхлую воду, отдающую пластиком. Он смотрел, как Майами съедал только половину своей порции и молча, движением, полным усталой заботы, отдавал остальное пухлому Морти, которого они все называли Левша из-за его манеры всё хватать левой рукой. Некоторые Морти болтали друг с другом по утрам, обмениваясь пустыми, ничего не значащими фразами, но сам Морти оставался тихим, замкнутым в раковине своего сознания большую часть времени. После этого наступало то, что Морти про себя называл «Ежедневной мессой:» Смотрители заходили вместе с Плесенью, который молча собирал пустые тарелки и бутылки, пересчитывая их. Один из Смотрителей, самый громогласный, выходил в центр комнаты и орал так, что эхо билось о бетонные стены: — Каждая маленькая сучка в этой комнате: В ШЕРЕНГУ! ЖИВО! Глаза вниз и закройте свои грязные рты! Все Морти спешили, пихаясь локтями, встать в неровную линию друг рядом с другом, опустив головы. Когда они замирали, шаркая босыми ногами по холодному полу, Смотритель доставал мятый список и начинал безлико перечислять, куда какой Морти сегодня отправится, будто распределял коробки по складу. Затем их хватали жёсткими пальцами за плечи и по одному выволакивали из камеры, словно скот на убой. Весь остаток дня они путешествовали по галактике в гудящих кораблях, от одного пункта назначения к другому. Встреча с первым клиентом, затем со вторым, и так до бесконечности, пока собственное имя не начинало казаться чужим. Когда их наконец привозили обратно в камеру, Морти был весь в синяках и липкой, засыхающей сперме, истощён до состояния полупрозрачного призрака. Плесень совершал обход, осматривал их раны и решал, кому нужна медицинская помощь, заглядывая в зрачки тусклым фонариком. Даже если он получал лечение, всё тело Морти всё равно ныло и выкручивало, а разум был пуст, словно вакуумная камера. Он даже не осознавал, если какой-то другой Морти тряс его за плечо и тихо звал по имени. Он просто падал лицом вниз на свою продавленную кровать, натягивал грязное, вонючее, пропитанное потом многих тел покрывало на голову, вдыхая запах пыли и плесени, и проваливался в темноту. Ему снились кошмары каждую ночь — лабиринты из щупалец, лица Риков, тающие в темноте. А иногда, когда он не мог заснуть, он просто лежал и беззвучно плакал в одиночестве, уткнувшись лицом в жёсткую подушку. А на следующее утро всё начиналось заново.

***

Морти был вынужден отчаянно искать способы справляться с насилием, через которое проходил ежечасно. Диссоциация больше не происходила так же легко, как когда он в самый первый раз потерял девственность с Риком IV. С того момента, как та первая пелена спала с его глаз, он не мог полностью отключиться, как бы отчаянно ни старался, вжимаясь лицом в матрас. Майами сказал ему с самого первого дня, глядя своими мёртвыми, всё понимающими глазами, что лучший способ справиться — притворяться, что ты где-то в другом месте. Поэтому Морти начал думать о своих тёплых, как выцветшие фотографии, воспоминаниях, связанных с семьёй. Он думал о своих днях рождения, о запахе шоколадного торта и горящих свечей. Он думал о том дне, когда они принесли домой Пушка, крошечный дрожащий комок шерсти, пахнущий молоком. Он думал о вечерах настольных игр, когда сестра жульничала, а мама смеялась, запрокидывая голову. Он думал о том, как ел тёплые, дымящиеся блюда за обеденным столом, чувствуя под пальцами шершавое дерево, и пил холодный, кисло-сладкий апельсиновый сок из высокого стакана. Он думал о первой встрече со своим Риком, когда тот ввалился в их дом, пахнущий озоном и выпивкой, и перевернул всё с ног на голову. Сначала он не хотел думать о Рике — это делало его чрезвычайно грустным, сердце сжималось до размера горошины. Но самая большая причина была в том, что он не хотел осквернять память дедушки: ему казалось кощунственным, неправильным думать о нём, пока его ублюдочные двойники насиловали его. Но вскоре он с удивлением понял, что воспоминания о дурацких и захватывающих приключениях с его дедушкой работали как лучшее обезболивающее: боль не была такой острой, отступала на задний план, и время летело гораздо быстрее. Он мог почти забыть, в какой грязной комнате находится и что с ним вытворяют. Да, иногда он становился чрезмерно эмоциональным и плакал прямо во время акта, но Рикам это только нравилось, разжигало их похоть — они думали, что он плачет из-за интенсивности ощущений, которые они ему дарили. Поэтому каждый раз, когда Морти прижимали к вонючему матрасу или он сдирал колени в кровь, делая минет очередному Рику, от которого пахло виски и табаком, он думал о захватывающих приключениях со своим дедушкой. Он думал о том, как они убегали от монстров по узким переулкам инопланетных городов. Он думал о том, как стрелял в пришельцев из лазерного пистолета, чувствуя отдачу в руке. Он думал о том, как они дурачились, обменивались шутками и искренне смеялись с Риком по пути домой, когда за иллюминатором мелькали звёзды. Иногда, просыпаясь, он замечал, что на его искусанных, потрескавшихся губах застыла слабая, безумная улыбка.

***

После всего, что с ним случилось, Морти всё ещё считал бордель самым страшным, самым гнилым местом, где он когда-либо был. Даже время, проведённое в подземелье с Фредом, среди запаха палёной плоти и собственных криков, было бы более терпимым, чем эти бесконечные, заполненные чужим вожделением комнаты. К счастью для него, Майами предсказал верно: его расписание было постоянно полностью забронировано, расписано по минутам на недели вперёд. Морти знал к этому моменту, что если он просто будет хорошо себя вести, глотать слёзы и делать то, что ему говорят, он, скорее всего, избежит возвращения в одну из этих личных дыр ада к Фреду. Но и встречи с клиентами на выезде ему тоже не нравились, от них так же тошнило, так же невыносимо пахло чужим потом и мятными леденцами, которыми они заедали перегар. Иногда было трудно сказать, когда заканчивался день и сколько времени на самом деле прошло, сливаясь в одну непрерывную ленту унижения. Некоторые из самых богатых клиентов арендовали его и других Морти, словно дорогую технику, на несколько дней подряд. Обычно место, куда их привозили, напоминало клуб для джентльменов: кожаная мебель, запах дорогих сигар и выдержанного алкоголя, где собиралось несколько Риков одновременно, желавших попробовать разных Морти из «шведского стола.» Это было почти так же ужасно, как в борделе — Рики передавали их от одного к другому, липкие пальцы сменяли друг друга, — но, по крайней мере, там была какая-то иллюзия передышки, потому что этим Рикам нужно было когда-то отключаться от выпивки, а несколько Морти принимали весь этот кошмар на себя по очереди, прикрывая друг друга. В конце концов Морти потерял счёт дням. Он не знал, как долго уже находился в плену у «Мёртвых Листьев.»

***

Большинство клиентов были ожидаемо жестоки, их жестокость была их визитной карточкой. Морти всегда информировали заранее, заплатил ли клиент, и Смотритель, прежде чем оставить их, всегда дежурно напоминал клиенту, что с товаром разрешено делать, а что запрещено прайс-листом. И даже там существовали формальные правила, нацарапанные мелким шрифтом: никаких опасных для жизни травм, никаких необратимых модификаций тел Морти, никаких самодельных кастраций без одобрения свыше. В основном, всё, что Плесень мог потом заштопать и срастить, было разрешено. Но иногда клиент не подчинялся регламенту и выходил из-под контроля, впадая в кровавое неистовство: душил Морти до грани потери сознания, пока в глазах не начинали лопаться сосуды, или избивал его до черноты, пока хруст костей не начинал заглушать крики. Обычно во время процесса ничего не предпринималось — Смотрители просто стояли за дверью, слушая. Но потом они либо взимали с клиента тройную плату за «перерасход,» либо навсегда заносили его в чёрный список. Если же повреждения Морти были по-настоящему серьёзными и он рисковал утратить товарный вид навсегда, с клиентом заканчивали «разговор» где-то в звукоизолированном подвале. Морти никогда не видел этих «разговоров», но знал точно — с животным хрустом и запахом озона — что клиента там без лишнего шума убивали и закапывали на задворках астероида. Как клиенты, Рики на самом деле не сильно отличались друг от друга, их ритуалы были до отвращения предсказуемы. Большинство из них хотели жёсткого, механического секса, в быстром и жестоком темпе, болезненно долбя Морти и полностью игнорируя его сдавленные всхлипы. Особенно с тех пор, как в каталоге Морти стал рекламироваться по номеру своего измерения: большинство Риков испытывали какую-то глубокую, застарелую обиду на его гениального дедушку и жаждали самой примитивной мести. Конечно, теперь они больше не могли дотянуться и причинить боль самому Рику C-137, но пытка и унижение его личного, родного Морти всё равно приносили им огромное, ни с чем не сравнимое удовлетворение, заставляя их скалиться в улыбке. «Если бы я только мог видеть лицо этого самоуверенного ублюдка C-137, пока я трахаю его драгоценного маленького Морти!» Они всегда это говорили, с одержимостью заглядывая ему в зрачки. Морти слышал эту фразу так много раз, произнесённую разными голосами с разной интонацией, что на него это больше даже не действовало. Для некоторых секс даже не был главным блюдом, просто десертом после основного пиршества боли. Они в основном сосредотачивались на изощрённых пытках и методичном жестоком обращении, смакуя каждый синяк, а затем равнодушно заканчивали механическим, болезненным сексом. Рики обычно хотели абсолютного доминирования и просто отдавали Морти рубленые приказы, что делать и как быстро это делать. Большинство из них, с какой-то тошнотворной сентиментальной ноткой, хотели, чтобы он называл их «дедушка» и скулил это слово, пока они его насиловали. Эта конкретная деталь вызывала у Морти самое сильное, выворачивающее нутро отвращение.

***

Некоторые Рики были более нежны, чем другие, двигались с какой-то жуткой, больной лаской: они не хватали Морти за руку или за волосы, не выдирая клочья. Они не швыряли его лицом на вонючий матрас или спинку мебели. Они не торопились с ним и готовили его настолько тщательно, насколько позволяла их фантазия. Они действовали медленно и даже пытались сделать так, чтобы Морти «понравилось,» заглядывая в его пустые глаза в поисках ответной искры. Но Морти не хотел, чтобы ему это нравилось, отторгал саму мысль об удовольствии. Он ненавидел, когда эти «заботливые» Рики трогали его пах, заставляя предательскую плоть против воли наполняться кровью, и методично дрочили ему, сжимая пальцы. Прошло очень много унизительных попыток, прежде чем он, к своему ужасу, смог физически кончить, когда они требовали этого. Первые несколько раз он вообще не мог этого сделать — даже не мог получить эрекцию, как бы его ни лапали, настолько тело отвергало происходящее. Некоторым Рикам было всё равно на его неспособность, они просто пожимали плечами и оставляли это, но некоторые злились из-за «бракованного товара,» впадали в ярость и становились более грубыми, мстя ему за его же оцепенение. И если они не избивали его сами за этот провал, то Смотрители с ледяным спокойствием делали это потом, в перерыве между клиентами, за неподчинение и испорченное настроение заказчику. Морти обычно чувствовал особый, почти осязаемый запах нервозности, когда Рик приходил туда впервые. Они вели себя неловко, дёргано, много кашляли в кулак, пряча глаза, и часто, нервничая, прихлёбывали из своих металлических фляжек, пахнущих чистым спиртом. Они избегали прямого зрительного контакта и, казалось, не знали, что делать со своими руками. С такими новичками Морти обычно был вынужден брать унизительную инициативу в свои руки, нацепить дежурную улыбку и активно соблазнять робеющего клиента на действие, становясь самому себе сводником. Морти ненавидел это больше всего, потому что тогда приходилось полностью концентрироваться на своих грязных действиях, и он не мог погрузиться в спасительные воспоминания о доме. Была одна почти паранормальная, жуткая черта в этих «нежных» экземплярах: у многих из них в глазах стоял этот специфический взгляд раскаяния и вины, словно у побитых собак. Но это не обманывало Морти, заставляя думать, что они на самом деле чувствуют угрызения совести: если бы они искренне чувствовали хоть что-то, они бы не стояли сейчас здесь, расстёгивая ширинку. Они бы немедленно остановились, если бы им действительно резало глаза от стыда. Но никто и никогда не останавливался.

***

Конечно, Смотрители, будучи надзирателями, также имели полное право пользоваться ими без каких-либо доплат. К счастью, с ними было проще всего. Смотрителям давался строгий лимит, максимум около десяти минут, чтобы удовлетворить свои низменные потребности, в основном потому, что их графики развозки были всегда забиты до отказа и не было ни одной лишней секунды. Так что со Смотрителями всё проходило довольно буднично и сухо: без прелюдий, без сантиментов, просто сухой, быстрый перепих в подсобке, пахнущей хлоркой, без каких-либо излишеств.

***

Инопланетные виды были самыми нервотрёпными и пугающими клиентами в списке. С Риками у тебя было хоть какое-то эволюционное предсказание, понимание, что может случиться и чего от тебя будут ожидать, но с чуждыми формами жизни ты никогда не знаешь, как их экзотическая физиология с тобой обойдётся и чего на самом деле хочет это дышащее студнем существо. Морти не говорил на их булькающих, стрекочущих языках, и если они не соизволяли включить лингво-транслятор, он был вынужден в панике интерпретировать их щелчки, знаки и угрожающие жесты. В любом другом случае Морти было бы безумно интересно узнать, как на самом деле работают тела этих ксеносов, но в этих обстоятельствах перспектива была ужасающей. У них могло быть несколько извивающихся пенисов, покрытых слизью, или вообще ни одного, а органы проникновения заменяло что-то, чего Морти даже не мог вообразить. У некоторых были холодные, влажные щупальца всех форм и размеров, присоски на которых оставляли синяки. У особенно жестоких видов даже были острые, ороговевшие шипы на самом кончике. Ага, даже самый психопатически выглядящий Рик, с вытатуированными на лице формулами, не пугал его так до усрачки, как бесформенные инопланетные пришельцы, от которых пахло аммиаком и сырым мясом.

***

Морти сидел на продавленном пассажирском сиденье внутри подержанного космического корабля и смотрел на свои разбитые, грязные колени, чувствуя, как пересохло во рту. Он предполагал, что они где-то на Цитадели, так как летели на низкой, дребезжащей высоте мимо высоток. Обычно они взмывали гораздо выше, в стратосферу, если пунктом назначения была какая-то другая, далёкая планета. Смотритель за рулём не сказал ему ни слова за всю поездку — чего Морти и ожидал от этого конкретного молчаливого бугая. Ему очень хотелось спросить, долгий ли перелёт им предстоит, но он не осмеливался открыть рот, боясь, что его голос прозвучит как скрежет. Даже простое смотрение в боковое окно на проносящиеся мимо неоновые вывески его немного подташнивало. С тех пор как он начал демонстративно проявлять тупое послушание и безропотную покорность с клиентами и Смотрителями, Морти наконец разрешили милость ездить на пассажирском сиденье, как живому существу, когда его перевозили. Конечно, для этой привилегии были правила: держать голову пристыжено опущенной, не смотреть никому в глаза и держать свой поганый рот на замке. Завязывание глаз тёмной тряпкой, пока он сидел на пассажирском сиденье, не рассматривалось — это привлекло бы слишком много подозрительного внимания и рисковало тем, что Смотрителя спалят и сдадут патрульным. Хотя Морти до зуда в ладонях хотелось поднять голову и взглянуть на городские пейзажи, он всё равно безвольно подчинялся и держал взгляд на коленях. Путешествие внутри тёмного, душного багажника вызывало морскую болезнь, и Морти знал по опыту, что это немедленно вызовет всепоглощающую паническую атаку с нехваткой воздуха, поэтому он делал всё возможное, чтобы этого избежать. Внезапно краем глаза Морти увидел, как салон заливают яркие мигающие красно-синие огни, и Смотритель рядом с ним начал нервно ёрзать, матерясь. — ЧЁРТ ПОБЕРИ! — выругался он, явно лихорадочно раздумывая, дать по тормозам или вдавить педаль газа в пол. В конце концов он глухо заворчал и резко ударил по тормозам, отчего Морти мотнуло вперёд. Морти больше не мог следовать правилам: ему пришлось немного поднять взгляд, чтобы посмотреть, что за новая беда происходит. Корабль остановился прямо на замусоренной обочине, и когда Морти обернулся, он увидел полицейскую машину с включёнными огнями, стоящую позади. Глаза Морти расширились, а сердце пропустило удар, когда двое офицеров-Риков в форменных фуражках вышли и направились к ним, сканируя корабль взглядами. Смотритель повернул к Морти убийственный, полный яда взгляд и прошипел, обдав запахом перегара и страха: — Ты просто держи свой чёртов рот закрытым, понял!? Морти побледнел и испуганно, мелко закивал. Смотритель повернул голову к окну и опустил его как раз в тот момент, когда двое офицеров подошли вплотную. В салон ворвался запах озона и уличной пыли. — Добрый вечер, офицеры. В чём проблема? — спокойно, почти дружелюбно поприветствовал их Смотритель, моментально сменив тон. Один из офицеров пригнулся, заглядывая в салон, и сухо ответил: — Добрый вечер, сэр. Могу я увидеть ваше удостоверение личности? Морти знал, что вместо привычных водительских прав в этом мире правоохранители просили предъявить удостоверение личности. Смотритель с деланой небрежностью вытащил заламинированную карточку из нагрудного кармана и передал её офицеру, который взял её и просканировал через портативное устройство, похожее на пистолет-радар. Наверху устройства засветился голографический экран, где можно было прочитать всю подноготную. Офицер бегло прочитал сводку, удовлетворённо кивнул и вернул карточку. — Вы осознавали, с какой скоростью вы неслись? Смотритель пожал плечами, убирая карточку обратно. — Судя по вашей реакции, должно быть, слишком быстро. Мне очень жаль, офицер, задумался. Этого больше не повторится. — Вы сегодня употребляли алкоголь, сэр? — Ни капли сегодня, офицер, я на работе. Офицер хмыкнул и вытащил алкотестер. — Тогда, я уверен, вы не откажетесь доказать это, дунув в трубочку, сэр? Смотритель закатил глаза, подавил раздражённый вздох и дал алкотестеру долгий, ровный выдох. Когда устройство коротко запищало, офицер забрал тест и проверил результат. — Спасибо, сэр, всё чисто, — наконец сказал он и скосил взгляд на сжавшегося в комок Морти на пассажирском сиденье. Он кивнул в его сторону. — Это ваш внук, сэр? Смотритель быстро взглянул на Морти и снова повернулся к офицеру, изобразив лёгкую улыбку. — Ага, он самый. Парень довольно устал, был долгий день в школе и на секции. Пытался отвезти его домой как можно быстрее, так что я, каюсь, пропустил ограничение скорости. Мне очень жаль, офицер, этого больше не повторится. Офицер продолжал сверлить взглядом сжавшегося Морти, и его напарник тоже с любопытством выглянул из-за плеча, чтобы получше рассмотреть мальчика. Морти чувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он уже привык быть лакомым кусочком для Риков, объектом их грязных фантазий, но эта конкретная ситуация с законниками была новой и невыносимо нервирующей. Его бы ни капли не удивило, если бы ему пришлось оказывать услуги и этим двоим прямо на капоте их патрульной машины. Если весь Совет Риков был коррумпирован, то скорее всего, и местные правоохранители тоже. Первый офицер перестал сверлить Морти взглядом и заявил: — Ну, поскольку у вас нет старых штрафов за превышение или судимостей в системе, я готов закрыть на это глаза. Считайте, что вам повезло, сэр. Смотритель облегчённо улыбнулся. — Спасибо, офицер. Обещаю гораздо более тщательно следить за этими чёртовыми ограничениями с этого момента. — Я очень на это надеюсь, сэр. Хорошего… — офицера резко прервал его напарник, который быстро что-то зашептал ему на ухо. Офицер нахмурился и повернулся к Смотрителю: — Минутку, сэр, я сейчас к вам вернусь. Офицеры отошли на пару шагов назад, к мигалкам своей машины, чтобы поговорить вполголоса, а Смотритель и Морти сидели неподвижно, как два восковых изваяния, и смотрели на них. Второй офицер то и дело указывал пальцем в их сторону, а первый офицер несколько раз оборачивался через плечо, окидывая их сканирующим взглядом. Морти видел периферийным зрением, как с каждой секундой Смотритель становился всё более нервным, его пальцы теребили брелок с ключами, словно он раздумывал, не завести ли двигатель снова и не рвануть прочь, протаранив ограждение. Наконец офицеры вернулись к машине, и один из них сказал изменившимся, твёрдым голосом: — Сэр, мне нужно, чтобы вы вышли из машины. Живо. — Затем он перевёл строгий взгляд на мальчика. — Ты тоже, парень, вылезай. Морти в ужасе посмотрел на Смотрителя, который скрежетал зубами и сжимал руль так, что побелели костяшки. Смотритель бросил на Морти многозначительный, предостерегающий взгляд, а затем кивнул офицеру, прежде чем медленно выйти из машины. Морти весь дрожал, словно осиновый лист, когда отстегнул ремень безопасности и вылез на холодный воздух. Второй офицер сразу подошёл прямо к Морти, пока первый жестом подозвал Смотрителя отойти с ним в сторону, уводя его подальше от мальчика. Смотритель делал это неохотно, но всё же подчинился. Морти чувствовал себя потерянным без конвоя Смотрителя рядом. Он должен был бы испытать облегчение, оказавшись в метре от тюремщика впервые за долгое время, но к этому моменту он уже привык делать только то, что ему говорили, не принимая решений сам. Он чувствовал себя потерянным и сбитым с толку. Офицер перед ним опустился на колено, и его униформа зашуршала. — Привет, парень. Как ты поживаешь? Не говори им. Ни слова. Морти держал взгляд приклеенным к асфальту, когда ответил: — Я-я-я в порядке, с-сэр… — Всё хорошо? — Д-да! Вс-всё в п-порядке… Офицер хмыкнул, и его дыхание затуманилось в прохладном воздухе. — Хм. Не верю, что это совсем так, парень. — …Я-я-я не- я не знаю, чт-что вы имеете в виду, сэр… — Парень, ты весь дрожишь, аж зубы стучат. Ты выглядишь как загнанный зверёк. Не говори ни слова. Пожалеешь. Офицер был чертовски прав: Морти был напуган до икоты. Он знал, что должен лгать, но боялся, что не будет ни капли убедительным. Он уже усвоил, что он патологически плохой лжец — дедушка всегда тыкал его в это носом. И если его собственный Рик моментально знал, когда он лжёт, то и все остальные Рики во вселенной тоже будут это видеть по его дрожащим губам. Эта ситуация была слишком подавляющей. Морти был уверен, что потеряет сознание от гипервентиляции в любую минуту. — Парень, посмотри на меня. Тот Рик — действительно твой дедушка? Морти в шоке поднял голову и встретился взглядом с офицером. Он не ожидал, что старик спросит что-то настолько прямое, попав в самое яблочко. Что он мог ответить? Морти попытался открыть рот, но не мог вымолвить ни слова, словно язык прилип к нёбу. Поэтому он просто стоял и смотрел на полицейского с открытым ртом, выглядя как полный идиот. Офицер молчал некоторое время, просто глядя на мальчика. Когда он наконец понял, что Морти ничего не скажет, он глубоко, с присвистом вздохнул и нежно положил свою тёплую, тяжёлую руку на плечо Морти. Прикосновение заставило Морти вздрогнуть всем телом, хоть оно и было почти отеческим. — Этот Рик плохо с тобой обращается? Тебя удерживают против твоей воли? …это происходило на самом деле? Этот Рик в форме действительно предлагал ему билет на свободу? Могло ли это случиться так просто? Морти был ошеломлён. Он не мог поверить в свою удачу, она казалась какой-то подставой. — Всё в порядке, парень, ты можешь сказать мне. Тебе не нужно бояться. Я полицейский, ты можешь мне доверять. Так что скажи мне честно, как на духу: тебе нужна помощь? Мы можем отвезти тебя в участок, под защиту. «…тебе нужна помощь? Ты хочешь уйти? Ты хочешь, чтобы я вытащил тебя отсюда?» Глаза Морти расширились до размера блюдец. Это ловушка. Очередная проверка. …был ли это ещё один тест на лояльность? Неужели они действительно подстроили бы всю эту грандиозную сцену с остановкой и мигалками только для того, чтобы посмотреть, расскажет ли Морти «копу» о том, что происходит? Если эти Рики были просто актёрами, то они были достойны «Оскара». Но, с другой стороны, тогда Смотритель, проверявший Морти на вшивость, тоже был чертовски убедителен, и Морти даже не сомневался в его искренности. И тогда наивность Морти ударила его по заднице с размаху и отправила прямиком в подвал к Фреду. Коп терпеливо ждал, всё ещё удерживая руку на его плече. Он даже попытался снова ободряюще улыбнуться, и именно в этот момент Морти заметил сходство: у Рика Q-2236 была та же самая нежная, тёплая, всепонимающая улыбка, когда он ещё «обхаживал» Морти и притворялся его единственным другом-спасителем. Это выражение лица совсем не вязалось с типичным Риком, но всё это было маской, за который скрывался монстр. «Я здесь для тебя, Морти. Я вытащу тебя из этого дерьма.» Нет. Он не мог рисковать. Он не мог доносить. Он ни за что не попадёт обратно к Фреду на «переподготовку.» И даже если бы эти копы были настоящими, они всё равно не смогли бы ему помочь. Дедуля просто выкупит его или отобьёт силой, так или иначе. И тогда, в наказание за болтовню, возможно, ему отрежут веки, чтобы он никогда не спал, вырвут язык, может быть, даже отпилят ноги, чтобы не сбежал… Всё, что угодно, кроме милосердной смерти. Морти сделал глубокий вдох, опустил взгляд к своим стоптанным ботинкам и обречённо заявил: — Офицер, я обещаю вам, что ничего плохого нет. Тот Рик — действительно мой дедушка, и он никоим образом не обращается со мной плохо. Он хорошо обо мне заботится. Прежде чем офицер успел ответить, Морти снова повернулся к нему лицом и натянул самую лучезарную, фальшивую улыбку, на которую только был способен: — Извините, если я показался грубым раньше, сэр. Да, я был сильно напуган, но это только потому, что я не очень доверяю другим Рикам, кроме своего собственного. У нас с ним полное взаимопонимание. Я просто очень хочу вернуться в машину, к нему, чтобы мы могли поскорее поехать домой. Он был прав насчёт меня: я действительно устал… Казалось, вся чёртова вселенная следила за каждым его мускулом на лице. Он чувствовал обжигающий взгляд Смотрителя на затылке, а офицер всё ещё смотрел на него, взвешивая его слова и сканируя микровыражения. Морти не знал, как долго он сможет удерживать эту пластмассовую улыбку, от которой уже начали болеть мышцы щёк. Наконец офицер, казалось, сдался, убрал руку, кивнул и вздохнул: — Ну, хорошо. Если ты уверен. Офицер встал и прошёл обратно к своему напарнику и Смотрителю. Офицеры разговаривали друг с другом некоторое время, их голоса были приглушены гулом проезжающих мимо машин, но они были так далеко, что Морти не мог их слышать. Смотритель не сказал ни слова, лишь смотрел исподлобья на Морти, чтобы убедиться, что мальчик не попытается дать дёру. Морти положил руки на капот корабля в знак того, что он смирный и никуда не денется. Наконец все трое Риков вернулись к машине, и Смотритель жестом, полным скрытой угрозы, велел Морти забраться обратно в салон. Морти подчинился и защёлкнул ремень безопасности так быстро, как только мог. Сразу же, оказавшись в замкнутом пространстве, пропахшем пластиком и страхом, он почувствовал себя в большей безопасности, чем на открытом воздухе. Первый офицер снова пригнул голову к окну, чтобы поговорить с ними на прощание. — Хорошо, сэр, вы были очень сговорчивы, так что теперь вы свободны. Спасибо за ваше терпение. Только не забывайте поглядывать на спидометр и следить за ограничениями, чтобы нам не пришлось вас снова останавливать, сэр. — Буду, офицеры. Хорошей смены! Спасибо за службу! — ответил Смотритель, завёл двигатель, который заурчал, и умеренно, плавно отчалил прочь. Когда они отъезжали, оставляя мигалки позади, Морти чувствовал сильную тревогу. Он не знал, чего ожидать дальше. Будет ли он наказан за разговор с офицером? Смотритель велел ему молчать. Но если бы он не ответил на прямо поставленные вопросы офицера, это было бы в тысячу раз более подозрительно. Он уже знал, чего от него ждали, чтобы провалить эти извращённые тесты на лояльность, так что Морти знал, как их избегать. Он не хотел снова встречаться с Фредом, он не хотел делать ни шагу ближе к тому подвалу, где воняло палёным мясом. Но Морти уже усвоил, что в «Мёртвых Листьях» только Смотрители и Дедуля решали, правильно ли ты поступил или нет. Ты всегда мог сделать что-то неправильно, даже когда думал, что поступил идеально — просто никогда не знаешь, где подстелют соломки. Это было слишком сложно понять. Внезапно Смотритель нарушил молчание долгим, облегчённым выдохом. Он издал слегка нервный смешок и сказал, ослабляя воротник: — Отличная работа, парень. Молодец. Морти чуть не подпрыгнул на сиденье. Он осмелился повернуться к старику и увидел, как тот ослабил галстук, и теперь он явно был более расслаблен. Если бы это было дьявольским испытанием, Смотритель сыграл свою роль гениально и был явно доволен поведением Морти. Атмосфера внутри машины стала гораздо спокойнее, давящее напряжение исчезло. Мальчик не мог не улыбнуться немного, чувствуя, как адреналин сменяется эйфорией облегчения. Может быть, это приведёт к чему-то хорошему. Он поступил хорошо. Он поступил хорошо…