Время для семьи

– Как у тебя хорошо, Коля! – в сотый раз за вечер повторил Саша, блаженно откинувшись на спинку домашнего дивана и прикрыв глаза после сытного ужина, который они забрали с собой из всё тех же «Васильков». – Еда вкусная, недорогая, на улицах чисто, просторно... твой проспект Независимости – ну просто мой Московский! – Ого, я уже твой, и на людях? – ухмыльнулся Миша, тыкая вилкой в последний пельмень. – Быстро ты освоился... – Ох, Миша, не ёрничай! – Саша фыркнул. – Ты прекрасно знаешь, что я про проспект! Когда я говорю про Невский, ты же не обвиняешь меня в мании величия и реставрации Союза! – А ты уверен?.. – Михаил! – А это хорошо или плохо? – посмеиваясь, поинтересовался Коля. – Что? – с недоумением уставились на него старшие Московский и Романов. Младшие, сметя свои порции за пять минут, уже давно завалились на диван в соседней комнате и крепко спали здоровым детским сном. Находились они за день по самое не хочу, причём наперегонки. Конечно, Николай Глебович возил всю компанию между самыми дальними локациями Минска, но в основном гуляли они пешком – и по реконструированному центру (Денис и Даня трижды пытались пропрыгать по всем монетам вокруг скульптуры торговых весов), и вдоль новостроек, и по пресловутому проспекту, и на смотровую площадку на Национальной библиотеке поднялись (Саша всё пытался запомнить, как называется эта геометрическая фигура, в виде которой сделано здание, но потом махнул рукой и просто принялся наслаждаться видом ночного города)... – То, что проспект Независимости похож на твой Московский проспект – это хорошо или плохо? – повторил Коля, отставив кружку в сторону. – Да конечно хорошо! – Миша подбоченился. – Ты видел, какой я красавец? Вот и проспект у него мне под стать! Что там тот тесненький Невский, тьфу! – Так, Михаил! – Николай грозно сверкнул на брата глазами. – Невский – очень красивый! А ты – свинья так о главной Сашиной улице говорить! И вообще, я спрашивал не тебя, а Сашу! Про твоё самомнение я и так в курсе! Миша надулся, как мышь на крупу. Саша сдавленно хихикнул и погладил его между лопаток в знак утешения. – Спасибо, Коленька, что вступился, порой он бывает невыносим... – Коленька?! Порой?! – Что, хочешь сказать, ты невыносим всегда?.. но я же тебя выношу как-то... Миша отвернулся и дёрнул плечом, как бы пытаясь скинуть Сашину руку. Впрочем, не слишком активно. – Но, на самом деле, – буднично продолжил Саша, не замечая Мишиной обиды, – Миша прав: Невский пусть и красивый, но узкий, тесный. Московский же просторный, светлый... сам проспект широк, а сталинский ампир его делает величественным... – Как же хочется неприлично пошутить, – прошептал Миша, не меняя положения. За что мгновенно получил тычок пальцем под рёбра и демонстративно отвернулся ещё сильнее, делая вид, что разглядывает красивую тёмную этажерку с вязаными кружевными салфетками на верхних полках. – ... в общем, Московский проспект прекрасен! – патетически подытожил Саша, у которого покраснели уши (но сам он остался невозмутимым, и даже голос не дрогнул). – Если ты никогда у меня его не видел, я обязательно тебе покажу его в следующий твой приезд! Но твой, Коленька, проспект Независимости ничем моему Московскому не уступает! – Ох, вот как... – Коля рассмеялся, смущённо опустив глаза. – Спасибо, мне очень приятно, особенно от такого эстета, как ты... я, может, и был на Московском проспекте, но мельком или проездом – во время саммитов как-то любят отправлять столицы сразу к тебе в центр. Так что я с удовольствием прошёлся бы, особенно в твоей компании! Но твой Невский проспект – тоже чудо как красив, Сашенька! Здания на нём, как торты со сливочным кремом и безе... Михаил, словно не веря своим ушам, ошалело обернулся. Нет, ладно, что эти двое совершенно спелись за прошедший день – ходили почти под ручку, подтрунивали над Мишей и детьми, хихикали с них же, заваливали друг друга комплиментами... но это уж ни в какие рамки не лезло! – Сашенька?! – обалдело переспросил он тем же тоном, каким только что негодовал на Сашино «Коленька». – Товарищи, а вы не ахуели, а? «Коленька, Сашенька...» А я вам не мешаю?! Может, мне приревновать?! – Кого, Мишенька? – наивно хлопнул ресницами Саша. – К кому, Мишенька? – с видом святой простоты наклонил голову Коля. Пауза. – Блядь, да что вы за люди такие! – взвыл Миша, уронив голову на руки. – Николай Глебович, – важно представился Коля, потрепав Мишу по и без того совсем растрёпанным волосам. – Немигов. Он же Минск. Твой старший брат. Очень приятно. – Александр Петрович, – тут же включился в игру Саша – быстро наклонившись и чмокнув Мишу в макушку, – Романов. Он же Петербург, Питер, Петроград, Ленинград, Северная Венеция, Парадиз... – Короче говоря, твой муж! – оборвал его Коля, сияя улыбкой. Оба прыснули со смеху. – Коленька, Миша же объяснил, мы не расписывались... – И что? Вы выглядите как типичная семейная парочка! Дай отыграться, Миша столько надо мной подшучивал – у меня в кои-то веки тоже появился повод! – Да хорошо, хорошо... – Или тебе неприятно? – Нет-нет, что ты, приятно, я просто немного смущён... Миша поднял голову и обречённо обвёл их взглядом. – Издеваетесь надо мной, да? Злыдни такие... С такими взъерошенными волосами, спадавшими ему на самые глаза, Московский напомнил Немигову не нынешнего важного «Михаила Юрьевича», первопрестольную столицу огромной России, а просто маленького шебутного «Мишутку» или «Мишаню», которого они с Митей таскали на своих плечах. Смешно: а ведь Миша всегда устраивал пакости в детстве только Мите, Коле никогда не доставалось... – Миш, а почему ты никогда не строил мне козни в детстве? – вырвалось вдруг у Немигова. – Сколько себя помню, мне никогда ни от тебя, ни от... – он тактично кашлянул, – ... не доставалось, в общем. Саша навострил уши. Он очень любил рассказы про древние времена, но всегда боялся более подробно расспрашивать Мишу, чтобы не задеть никакую больную мозоль. Миша удивлённо приподнял брови, забыв о том, что должен страдать: – Иногда ты меня пугаешь, честное слово. К чему вопрос? – Да так, – Коля передёрнул плечами. Улыбка у него была немного печальная. – Просто... вспомнил, что мне было даже немного грустно. Вы ругались постоянно, как нормальные братья-подростки. А ко мне оба приходили только пожаловаться друг на друга. Пауза. – Да ну что ты, Коль, – Миша даже растерялся, сев ровно. – Конечно, мы тебя оба очень любили и любим. Ну, я точно, – он нервно пожал плечами, – а почему не ссорились... да не хотелось мне с тобой ссориться. Ты такой хороший, спокойный и задумчивый всегда был. Тебя больше защищать хотелось, чем бесить. Вот Дима – он всегда резкий, всегда сам за себя постоять мог. Ну, и я не лучше, честно говоря. Вот и цапались, – он помолчал. – А ты ходишь рядом такой... с васильковым веночком. И вечно: «Почто ж вы ссоритесь, братцы?» И куда тебя такого обижать, скажи на милость? Ты ж у нас древнерусский, то есть тьфу, общевосточнославянский кот Леопольд был... как древнерусские летописцы! – Древнерусский и общевосточнославянский – это же вроде одно и то же? – робко поинтересовался Саша, который с интересом общался со своими петербургскими «древниками» и копался в академических древлехранилищах ради удовольствия. – Ой, да чёрт их разберёт, может, Коля тоже на «древнерусский» обижается! – Не обижаюсь, – растроганно усмехнулся Николай. – Я же тоже немножко Русь, только Белая... и Новая рядом... – он немного помолчал. – Что ж, тогда ничего. Спасибо, что рассказал. Мне-то казалось, что вы меня просто никогда всерьёз не воспринимали. А я... просто не умел быть таким, как вы. Хотя и хотел порой. Миша смотрел на брата исподлобья. В неярком свете напольного торшера (верхний свет Коля выключил, чтобы даже случайно не потревожить детей) Николай казался ему очень уставшим – но по-прежнему, как в старые добрые времена, спокойным и задумчивым. Хорошим, как он и сказал. – Ты всегда был островком спокойствия в море безумия, – вырвалось вдруг у Московского. – Так... одиноко было, когда ты под властью тех же литовцев был. Сейчас у меня, к счастью, два таких островка – Саша и ты, – Миша прикусил губу. – Но за Сашу я сейчас переживаю всё больше... – Не стоит, дорогой, – тихо возразил Романов. – Я справляюсь. – Я знаю, – Миша, не глядя, накрыл Сашину правую ладонь, лежавшую на столе, своей правой же ладонью. – Ты всегда справляешься. Ты очень сильный. Наверное, ты в чём-то сильнее меня. Но... я не хочу, чтобы тебе приходилось справляться. Понимаешь? Саша молча придвинулся ближе к Мише и прижался лбом к его плечу. Миша тяжело усмехнулся и снова поднял глаза на внимательно, с едва заметной полуулыбкой следившего за ними Колю: – А ты, Коль... я же отлично знаю, что я плохой брат. Невнимательный, незаботливый, вредный, своенравный. Я даже звоню тебе очень редко и почти всегда по делам. Порой мне кажется, что я тобой просто пользуюсь. Но... – он болезненно потёр лоб левой рукой. – ... это не от того, что я тобой не дорожу. Просто ты... понимаешь – ты всегда есть. Ты, не знаю, как тот факт, что за ночью всегда будет день, а если бог даст день, то даст и пищу, как говорится. Ты... не знаю, как объяснить. В компьютерных играх есть комнаты сохранения – вот ты ощущаешься, как они, – Миша стушевался и угрюмо замолчал, не в силах подобрать слова. После непродолжительного молчания Коля снова протянул руку и потрепал его по золотистым волосам. – Эх ты... Мишка, – он улыбался, но глаза его странно блестели, будто от непролитых слёз. Никогда они с Мишей не говорили до сих пор о чувствах, которые испытывали друг к другу, – не принято как-то было, легче делом показать. Но, похоже, само присутствие Саши, сейчас молчаливого, но так ценившего слова, заставляло вытаскивать всё, что сидело внутри, и облекать в форму и звук голоса. А может, ещё и то, что оставалось в кружках. – Я же вас тоже люблю. – Нас? – Миша сжал губы. – Вас, – легко кивнул Коля. – Тебя. И Сашу. – А почему меня, Коль? – Саша немного повернул голову и теперь прижимался щекой к Мишиному плечу. – Я же... сбоку припёка, если вдуматься. Нет? Коля по-прежнему улыбался. Порой начинало казаться, что его губы даже в расслабленном состоянии принимают положение уголками чуть вверх. – Какая же ты сбоку припёка? – покачал он головой. – Ведь Миша с тобой такой счастливый. Миша издал нечленораздельный горловой звук и уткнулся взглядом в скатерть. Саша задумчиво смотрел Коле в лицо: – И всё? Этого достаточно? – Что ж ещё нужно? – Николай развёл руками. – Я же всё видел, всё знаю. Да и Миша бы плохого не полюбил, не такой он. А видеть хорошее в человеке, который делает счастливым твоего близкого, очень просто. – Как у тебя всё просто, Коль... – Зачем же усложнять? Пауза. – Я себя чувствую Раскольниковым при Сонечке Мармеладовой, ей-богу, – пробубнел Миша, не поднимая глаз. – Это ты о чём? – Коля нахмурился. – Это он о том, что мы буквально Раскольниковы, – ответил вместо Миши Саша, – мечемся, носимся со своими теориями... твари мы дрожащие или право имеем? Честь, месть, жесть... – он опустил веки. – А с тобой рядом это всё кажется таким неважным. Важно лишь то, что мы сидим на этой кухне, тайком от детей запиваем творожные сырки колой с ромом из чайных кружек и просто говорим... о жизни. – Это не кола с ромом, это премиум-чай! – запротестовал Миша. – Это неважно, дорогой. Даже если бы это был обычный чай, всё было бы так же. Разве что мы бы чуть меньше говорили, чуть больше молчали. – Это да... Коля подпёр щёку ладонью. – ... неважно... – эхом повторил он. – Никто так об этом ещё не говорил мне. А ведь это хорошо, – он рассеянно смотрел в лицо Мише. – А я всегда в душе считал себя просто размазнёй. Разве можно? Другие сражаются, бьются, пытаются что-то отстаивать... а я спокоен. Княжество Литовское? Хорошо. Речь Посполитая? Ладно. Российская империя? Здорово. Советский Союз? Пожалуйста. Своя страна?.. – он вздохнул. – Нет, конечно, мне никогда не было плевать на свою страну, на своих людей. Мне до сих пор грустно, что с восстановлением белорусского в правах всё не так хорошо, как хотелось бы, хотя потихоньку становится лучше... но... – он снова тяжело вздохнул, – ... я так всех понимаю. Мне совсем не хочется ни с кем спорить. Ведь каждый со своей колокольни прав. Неудивительно, что главная конфессия у меня – именно униатство... – Коля дёрнул уголком губ. – Это так странно. Мне совсем не чужды понятия национальной гордости, любви к стране... – он взглянул поверх голов Миши и Саши в сторону окна. – ... но я не умею так кусаться. Чудом мне повезло, что сейчас всё понемногу налаживается. Мне так приятно, когда вы замечаете какие-то наши белорусские черты и отделяете их от ваших русских – и характер, и кухня, и национальные узоры, и просто... – он опустил глаза. – Но у меня это всё пришло как-то не так, как принято. Я не дрался за это. Да я же даже реку свою не смог отстоять в девяностые, о чём тут говорить! А по-прежнему ношу её фамилию! – Николай скривился, помолчал и вдруг горько ухмыльнулся. – А ещё помню, как в начале... всего этого ко мне пришёл Митя. Как он на меня кричал, как только не называл... – Немигов вскинул глаза. – Я ему ни слова не ответил, и он просто... ушёл, – пауза, тихо, – а я... я до сих пор не знаю, прав он или нет. Моя ли вина, что я не хочу брать в руки оружие ни против тебя, ни против него?.. ты хоть не заставляешь поднимать руку... делает ли это меня бесхребетной сволочью? Вы оба правы, вам обоим по-своему больно. Вы хотите, чтобы я выбрал правду одного из вас. Но всё, что я могу, – Коля обхватил голову ладонями и зажмурился, – это просто любить вас обоих. Любить ваши семьи, ваши особенности, ваши языки, ваши культуры. Ваши – и свои. Я... сволочь, что не могу сделать выбор? Я не знаю. Я ничего уже не знаю. За окном было тихо – машин в Минске было совсем не так много, даже в оживлённом центре. Что Саше, что Мише казалось, что они на одной из своих окраин – ну уж точно не в сердце столицы другого государства. Московский и Романов переглянулись. Молча встали. Саша обошёл неподвижного Колю и мягко обнял за плечи со спины. – Я тоже не знаю, Коля, что правильно, а что нет. Я не знаю, куда мы идём и надо ли нам туда. Мы часто об этом говорим с Мишей, и чем дальше, тем тяжелее разговоры, – Саша говорил очень тихо, но всем было слышно. – Но одно я знаю точно: с тобой рядом очень хорошо. Спокойно – и мне, и Мише. Мне кажется, что это очень сильный аргумент для твоих рассуждений. Может быть, нам не нужно, чтобы ты выбирал какую-то сторону. Может быть, Мише – а вдруг и... – он споткнулся. И продолжил без имени, – ... может – им важно не чтобы ты решил, кто прав. А чтобы ты просто... был. Как в вашем детстве. – Спасибо, Саша, – пробормотал Коля, положив ладонь на руку Саши на своих плечах. – ... все разговоры о том, что ты город холодный и жестокий, просто чушь несусветная. – Но я правда холодный и порой очень жестокий... – Только снаружи. – ... спасибо. – И тебе. – Коль, дай руку, – неожиданно глухо попросил Миша, неслышно подойдя к Николаю с другой стороны. Немигов растерянно поднял глаза, но протянул ему свободную ладонь. Московский крепко стиснул её своей... и вдруг грозно ухмыльнулся: – Обещаю, что, когда это всё закончится, я набью Митьке морду за то, что он наорал на тебя! Честное московское слово! – Миша! – Коля округлил глаза под смех Саши. – Ась? – в голубых глазах Москвы плясали детские весёлые огоньки. – ... опять тебе лишь бы кулаками махать! – Минск показательно закатил глаза. – Не, ну а чего он? Придурок! – Да ты на себя посмотри, дурында малолетний! – Так я ж не спорю, что я не лучше! Но в морду ему дам! – Отличная идея, дядь Миш... а кому – ему? Взрослые едва не подпрыгнули и поспешно обернулись. На пороге кухни стоял сонный Денис, потиравший глаза. – ... ты что не спишь? – Саша за малым за сердце не схватился, отпустив Колю. – Да я это... пить захотел, – зевнул Мурино. – А тут дядь Миша морду кому-то набить решил... вам это, если помощь нужна, я Мажора растолкаю, мы тоже поможем! – Да вы даже не знаете, кого бить надо! – подавился истерическим смешком Коля. – А им всё равно, – Саша трагически воздел руки к потолку, – дерутся, потому что дерутся... вот, Коля, наглядно вам – тоже оба явно в Михаила Юрьевича! Хотя Денис вроде бы всю жизнь Романов был! – Иной раз один раз дать в морду действеннее, чем сто раз обложить матом, па, – мудро изрёк Денис. – Золотые слова, Романов, – Мишу трясло от беззвучного смеха. – Спасибо за поддержку, но я справлюсь сам в случае чего! – Да? Ну смотрите... так это, можно водички? Или чаю... вон, пап, у тебя в кружке чёт есть, могу допить... – НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ! – в ужасе хором воскликнули Миша, Коля и Саша. Коля вскочил из-за стола: – ... из фильтра налью! Подожди! Какой бы сонный ни был Денис, но и он сообразил, что что-то не так. – А чё там, – он сощурился, – не чай?.. – ЧАЙ! – отрезал Коля, вручив ему стакан с водой. – ЧЁРНЫЙ! – рявкнул Миша, замахав руками. – ПРОСТО КРЕПКИЙ! НЕ ДЛЯ ТВОЕГО ДЕТСКОГО ОРГАНИЗМА, КАК СКАЗАЛ БЫ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ! – Саша подскочил, круто развернул сына за плечи и принялся подталкивать к выходу. – Чифир что ль?.. И это... я не ребёнок... – РЕБЁНОК! – ЧИФИР! – МАРШ СПАТЬ, ЕЛЕ СТОИШЬ УЖЕ! Денис, вернувшись в зал со стаканом воды, обнаружил, что Даня тоже проснулся и заинтересованно слушал разговор, доносившийся с кухни. Детально обсудив друг с другом подозрительное поведение взрослых, юные Московский и Романов твёрдо решили, что не будут спать всю ночь и подслушают всё, что слышно через стенку... и, конечно, вырубились через две минуты, едва закутались в выданные им одеяла. День был и правда очень насыщенный.