В "напарники"?

Данила успел быстро перехватить чужую татуированную руку. Движение было почти рефлекторным — длинные веснушчатые пальцы сомкнулись вокруг смуглого запястья, останавливая Руслана в шаге от двери. Кожа под ладонью оказалась горячей, а пульс слишком быстрым для того, кто только что пытался изобразить равнодушие. — Ну стой, Руся, — сказал рыжий мягко, почти вкрадчиво. Он полностью повернулся на крутящемся компьютерном кресле. Светло-голубые глаза в полумраке комнаты казались почти прозрачными, веснушки на скулах — ярче обычного. Данила улыбался той самой улыбкой, которую Руслан уже выучил наизусть: тёплой, чуть насмешливой, но без капли злости. — Отпусти, придурок, — возразил темноволосый, хмурясь. Брови сошлись на переносице, тёмные глаза сверкнули недовольством. Руслан вяло дёрнул рукой — скорее для вида. Движение вышло ленивым, будто он и не собирался вырываться всерьёз. Больше это было похоже на проверку, насколько крепко его держат. Оказалось — достаточно крепко. — Ну чего ты вредничаешь, кисёш? Слово вылетело легко, привычно-буднично. Данила почти не задумывался, когда его произносил — оно встроилось в его лексикон так плотно, что стало частью речи, как «привет» или «спокойной ночи», но эффект каждый раз превосходил ожидания. Руслан уже должен был привыкнуть к этому обращению, но не привык. Стыдливо опустил глаза — тёмные ресницы дрогнули и взгляд упал куда-то в пол, туда, где мягкий новый ковёр переходил в линолеум. А потом по смуглым щекам расползся румянец — предательски медленно и даже при почти нулевом освещении заметно.

⏱𓊆 Тогда 𓊇⏱

В комнате был комфортный полумрак. Шторы были задёрнуты, но не до конца, и сквозь щель пробивался оранжевый свет уличных фонарей, смешиваясь с холодным, голубоватым свечением монитора. Веснушчатое лицо Данилы освещал только экран. Нижняя подсветка выхватывала его подбородок, скулы, кончик носа, оставляя глаза в мягкой тени. На мониторе, вместо привычных четырёх иконок разных ребят, красовалась только одна. Зелёная обводка в форме прямоугольника загоралась и потухала вокруг аватарки Руслана. Парни только что играли два на два. Оба подняли ранги, оба устали — пальцы гудели, глаза щипало от напряжения, и пауза между раундами становилась всё длиннее, пока не превратилась в разговор. Никакой игры, нервов, чужих голосов на фоне. Счастью Кашина не было предела. Мало того, что он наконец-то слышал голос Тушенцова, так это ещё был их первый личный звонок. Не общий созвон на сервере, куда в любой момент мог зайти кто-то из ребят, а разговор один на один друг с другом. Данила шёл к этому месяц. Целый месяц — день за днём, сообщение за сообщением, намёк за намёком. Он постепенно подталкивал темноволосого к этому шагу, располагая к себе, выстраивая доверие по маленькому кирпичику. Был терпеливым, когда хотелось напирать, мягким, когда хотелось сказать прямо. Он ждал, когда Руслан сам сделает шаг навстречу. И сегодня это случилось. Не потому, что Даня уговорил; не потому, что сложились обстоятельства, а потому, что Руслан сам написал: «го в напарники? войс через дс, но ток не на сервере». Кашин это сообщение сначала перечитал несколько раз, чтоб убедиться, что ему не кажется, а после подлетел с кровати к компьютеру так, будто от этого зависела и его, и Русланова жизнь. Но даже несмотря на то, что Тушенцов предложил это сам, его неуверенность и непривычная скованность чувствовались даже через расстояние. Это было в паузах, которые казались слишком долгими, будто темноволосый каждую секунду думал, не сказал ли что лишнего; было в интонациях — приглушённых, осторожных, лишённых привычной твёрдости; было в том, как он обрывал сам себя на полуслове, как будто испугавшись собственной откровенности. Он говорил совсем не так, как обычно. Не было этой резкой, рубленой манеры, от которой слова летели, как пули, не было постоянного мата. Руслан будто подбирал каждую фразу и взвешивал её на невидимых весах, прежде чем сказать. Даня тоже старался быть максимально осторожным. Он чувствовал — одно неосторожное слово — и стена вернётся на место, а все кирпичики доверия, которые он выкладывал целый месяц, рассыплются в пыль. Поэтому он старался говорить медленнее обычного, убирал из голоса привычную игривость, которая так хорошо работала в компании, но сейчас была точно не нужна. Дверь в комнату внезапно открылась. Наверняка перед этим шёл предупреждающий стук, но рыжий не слышал, полностью увлёкшись рассказом Тушенцова. Через наушники послышался родной, но очень уставший голос матери. — Даня, ты вопрос с общагой решил? Он вздрогнул от неожиданности, отвлекаясь сразу. — Русь, подожди секунду, — сказал Данила, спуская наушники с головы на шею. Он повернулся к женщине всем корпусом. Старое кресло жалобно скрипнуло под ним. В голове вдруг стало пусто, хотя ответ нужно было сообразить быстро. Мысли разбегались, как тараканы от света: общага, документы, сроки, вокзал, жильё, Руслан на том конце провода, который сейчас всё это наверняка слышит. — Что ты глазками хлопаешь? — женский голос стал немного серьёзнее, строже, с той ноткой усталого недовольства, которая появляется, когда один и тот же вопрос задают в четвёртый раз. — Тебе ехать уже через пару недель, чуть больше. Ты где жить будешь? На вокзале? — Ну-у, — протянул Даня, почесав затылок. Длинные пальцы запутались в рыжих волосах, взъерошили их ещё сильнее. Он опустил глаза и уставился куда-то вниз, на собственные колени, немного несуразно торчащие из под домашних шорт. — Не на вокзале, — сказал он наконец. — Где-то да буду. Мама уже три дня просила его узнать нюансы насчёт общежития. Три дня он кивал, говорил: «да, мам, конечно, узнаю», «да, мам, позвоню», «всё будет, не переживай». И ничего не делал. — Ты не парься, пожалуйста, — добавил он мягче, почти просительно. — Я посмотрю, обещаю. «Обещаю» прозвучало совсем не так. Оно должно было обнадёжить, но больше казалось, что парень просто попытался отмазаться так, что даже стало стыдно перед родительницей. Женщина вздохнула — шумно, протяжно, с той долгой нотой, которую матери берут, когда хотят показать, что не верят ни единому слову, но сил спорить уже нет — и покачала головой. — Смотри мне, — сказала она уже тише, почти обречённо. — В конце концов, тебе же жить. Она покинула комнату так же тихо, как и появилась. Дверь закрылась — не хлопнула, а мягко щёлкнула, вставая на место. Шаги затихли в коридоре. Рыжий выдохнул. Провёл ладонью по лицу — от лба к подбородку, с нажимом, будто пытался стереть с себя весь этот разговор. Натянул наушники обратно. Внутри было странное, неприятное ощущение — смесь вины, усталости и неловкости: перед мамой, что так и не выполнил просьбу, и перед Русланом, который всё это слышал. — Ты микро не выключил, — будто невзначай подметил темноволосый, но не в упрёк. Просто констатировал факт, стараясь заполнить тишину. — Да ладно, — ответил Данила, стараясь, чтобы голос звучал легче, чем было на душе. — Ничего секретного не обсуждалось... — Куда ты будешь поступать? Тушенцов случайно перебил Кашина. Хотелось сменить тему, увести разговор от этой бытовой, чужой для него неловкости. И от этого даже стало как-то спокойнее. — Я имею в виду город, — добавил темноволосый чуть тише, будто уточнение должно было сделать вопрос менее личным. — Питер, — сразу ответил Данила, коротко кивнув самому себе. Он решил, что будет поступать именно в северную столицу ещё в восьмом классе. Тогда он даже не знал, на кого пойдёт — специальность сменилась три раза, планы переписывались, перечёркивались, рождались заново, но город оставался неизменным. Питер. С его разводными мостами, белыми ночами, гранитными набережными, промозглым ветром с залива и вечными дождями. Ему хотелось уехать из родного города, но не потому, что было плохо, а потому, что было тесно. Тесно в этих знакомых дворах, тесно в этом окружении, где каждый знает, где ты будешь через пять лет, если никуда не двинешься. Питер был шансом. Там были возможности, свобода, пространство. Руслан замер. Даже прекратил крутиться на месте — до этого его кресло слегка покачивалось, будто он не мог усидеть спокойно, нервничал, перебирал пальцами край футболки или крутил одноразку. А теперь замер, уставившись взглядом в стол. Тёмные глаза бегали по знакомым царапинам, оставленным годами ранее, по рисунку, имитирующему дерево. — Питер? — переспросил он таким тоном, будто ему только что сказали полную чушь. Кашин только промычал утвердительно в ответ и улыбнулся — чуть-чуть, краешком губ, потому что этот тон — недоверчивый, слегка ошарашенный — был таким приятным после тихой отстранённости, что сердце защемило от какой-то странной, почти болезненной нежности. — А ты в какой город поедешь? — спросил Данила, хотя в груди уже зарождалась догадка. Тушенцов поджал губы, нахмурился немного и моргнул быстро пару раз, а после ответил абсолютно серьёзно: — Не поверишь, тоже в Питер. Между ними повисло молчание, но не то, что возникает, когда нечего сказать, — другое. Густое, плотное, почти осязаемое. Даня молчал сначала, а потом на его губах начала расплываться улыбка. Из груди вырвался тихий смешок — сначала короткий, потом ещё один, и ещё, пока это не превратилось в тихое, счастливое потрясение. Этот звук — лёгкий, почти детский — разрядил обстановку. Стена неловкости, которая успела вырасти за последние минуты, дала трещину, и сам Руслан, услышав этот смех, не удержался. Уголки его губ тоже дрогнули, сдаваясь, и на смуглом лице появилась тень улыбки — робкой, удивлённой, но от этого ещё более ценной. — А ты когда поедешь? — осторожно, но с явным почти нетерпеливым интересом спросил Даня, всё ещё улыбаясь. — Через неделю ровно, — ответил Тушенцов и добавил тише, с какой-то непривычной тоской, — Вещи уже вовсю собираю. Он оглядел свою комнату — медленно, словно прощаясь. Коробки в углу, сложенные одна на другую, стопки книг на полу, свёрнутые в рулоны плакаты, которые когда-то висели на стенах. Всё самое нужное и важное уже было упаковано. Руслан уже полностью понимал, что в этот город жить он больше не вернётся. Да, будет приезжать в гости — на праздники, на выходные, когда получится. Но жить — точно не здесь. — Так рано? — удивился Данила. — Разве общагу уже дадут? — Я буду на съёмной. Коротко, без пояснений, но в этом ответе слышалось столько всего — и финансовых расчётов, и бессонных ночей за поиском вариантов, и нервотрёпки с просмотром квартир по видео-звонкам. Темноволосый вернулся взглядом обратно к монитору, будто желая взглянуть на своего собеседника, но перед ним был только однотонный монитор и маленький кружок аватарки Дани. Тон разговора вдруг стал каким-то тоскливо-печальным. Слова лились медленнее, паузы между ними становились длиннее. Сама тема — переезд, будущее, новая жизнь — казалась даже немного интимной, личной. В конце концов, оба делились своими переживаниями, страхами. Тем, о чём не рассказывают случайным людям. Руслан говорил о том, что боится не найти нормальное жильё, что насмотрелся страшилок про мошенников, что мама переживает, но старается не показывать. Данила — что понятия не имеет, как будет жить в общаге с незнакомыми людьми, что надеется на отсутствие тараканов и уже смотрит подработку, чтоб не умирать там с голоду. Большой город, новые люди, жизнь вдали от родных. Это всё манило ровно до тех пор, пока не пришло осознание: как раньше — не будет уже никогда. После переезда прошлая жизнь навсегда останется в прошлом. Начнётся новый этап, пугающий, неизвестный, к которому, как оказалось, ни один из них ещё не был полностью готов. — Я не маменькин сынок там, всё такое... — Руслан запнулся, пальцами нервно сжимая подлокотник кресла. Тушенцов мысленно выругал себя за то, что сказал уже слишком много лишнего — так, как он сам считал. Слишком откровенно, слишком уязвимо. Он никогда не был любителем ныть или жаловаться, и сейчас каждое слово давалось с трудом, будто он выдавливал их из себя через силу, но просто взять и замолчать сейчас было бы неправильно, ведь Даня тоже ему открылся, тоже рассказал о своих страхах и переживаниях. И замолчать — значило бы обесценить его откровенность. — Просто раньше, когда она уезжала в командировки или ещё куда-то, — продолжил темноволосый, глядя куда-то в сторону, — было понимание, что она вернётся, что не будешь один жить сильно много времени. А тут... — он сглотнул. — Это уже навсегда. «Навсегда» повисло в воздухе тяжёлым грузом. — А насчёт общаги ты не думал? Там... — начал было Даня, но даже не успел договорить. — Нет, — Голос Руслана стал твёрже, немного даже напряженнее. — Общага — точно нет. Я пару раз ездил в лагеря и жил с парнями в одной комнате, — вдруг проступило что-то брезгливое, почти оскорблённое. — Это пиздец. Меня приучили к порядку, а как живут эти свиньи — просто ужас. Слова посыпались быстрее, тон голоса повысился — Руслан явно заводился от одного воспоминания. Тёмные глаза сверкнули в свете монитора. — Мне чуть ли не плакать каждый раз хотелось, когда я видел, во что комната превращалась уже в тот же вечер после уборки. Разбросанные на полу вещи, лагерная запрещёнка, постоянная грязь, будто я жил не в комнате с парнями, а с бомжами, честное слово. Он выдохнул раздражённо, откидываясь на спинку кресла и сдувая непослушную чёлку со лба. — Всё, я понял тебя, кисёш. Не кипишуй. Кашин произнёс это как-то автоматически. Слово вылетело само, без контроля. Сначала он даже не заметил, что что-то не так, но когда тишина на том конце затянулась, то шестерёнки в голове закрутились быстрее, прокручивая сказанное им только что. Глаза Данилы вдруг расширились. Вся эта атмосфера спокойствия и какого-никакого доверия, которую они выстраивали целый час, начала рассыпаться на глазах, а воздух будто наэлектризовался. Тушенцов замер, как только снова услышал это ужасно приятное, но такое неправильное слово. Кисёш. Сердце забилось быстрее, гулко отдаваясь в висках, щёки налились жаром, смуглая кожа темнела от прилившей крови, и Руслан был рад, что Данила не может его видеть. Тот самый предательский трепет — недовозбуждение, которое темноволосый с усилием давил в себе всё то время, что они разговаривали, — снова появился где-то внутри. Глубоко, внизу живота, там, где он не хотел его чувствовать. Он думал, что справился, что последние двадцать минут спокойного разговора — доказательство того, что он может контролировать свою реакцию, что он не будет каждый раз таять от этого дурацкого голоса, как мороженое на солнце. Но одно единственное слово вдруг снова всё сломало. — Извини, — тихо и даже немного напуганно выдавил Данила. — Я забыл... Он ждал удара, не физического, конечно — эмоционального. Мата или оскорбления. Того, что Руслан выйдет из звонка и снова пропадёт на две недели, как в прошлый раз. Что всё то время, что они пытались общаться, пойдёт насмарку из-за одного дурацкого, вылетевшего без спросу слова. Даня уже мысленно ругал себя, на чём свет стоит: за язык, который не держится за зубами, за эту привычку быть нежным там, где нежность не нужна. Но, вопреки всем ожиданиям рыжего, Тушенцов шумно вздохнул. Сделал усилие над собой — такое явное, что его можно было услышать даже через динамики. А потом, стараясь сделать голос максимально спокойным — ровным, без дрожи, без этой проклятой хрипотцы, которая выдавала его состояние, — ответил: — Да не парься. Уже похуй. После всех гневных ответов на подобные прозвища, после небольших ссор, после обид, после того, как Руслан выходил из войса и молчал почти две недели — эти слова звучали как что-то не из этого мира. Будто Руслан резко заговорил с Даней на другом языке, которого даже не существовало в реальной жизни. Языке, где нет: «отвали», «иди на хуй», «ты чё, пидор»; где есть только это короткое, почти невесомое «уже похуй». Данила замялся. Он не знал, что ответить, не знал, как реагировать. Должен ли он радоваться? Извиняться снова? Сделать вид, что ничего не случилось? Пауза уже тянулась слишком долго. Тишина становилась всё более неловкой с каждой секундой — густой, вязкой, такой, что хотелось провалиться сквозь землю. — Мы говорили про переезд? — неуклюже попытался выкрутиться рыжий. Он зажмурился с силой — так, что в глазах заплясали золотые круги, — испытывая настоящий стыд за свой бесконтрольный язык, который подвёл его в такой важный момент, когда всё шло так хорошо, когда Руслан впервые был таким открытым, что его можно было просто слушать и радоваться. — Да, — ответил темноволосый. В его голосе послышалось облегчение — такое очевидное, что не нужно было расшифровывать. — Короче, — продолжил Тушенцов уже бодрее, почти деловито, — в общагу я не хочу, а на съёмную однушку денег как раз хватает. Данила усмехнулся — на этот раз спокойно, без нервной дрожи. Слава всем богам. Дальше разговор вошёл в былое спокойное русло. Словно той неловкой минуты и не было, словно Данила не называл его «кисёш», а Руслан не краснел до корней волос. Они говорили так почти до самого утра. За окном начало светлеть — сначала робко, серой полоской на горизонте, потом увереннее, пробиваясь в комнату молочным рассветом через щель между шторами. Где-то запели птицы — первые, самые ранние, которым не спится. Они узнавали друг о друге всё больше и больше – про фильмы, которые любят, музыку, дурацкие привычки — но ещё не решались лезть в слишком личное. Семейные истории оставались за кадром, старые обиды, травмы, то, что делает людей уязвимыми — это ждало своего часа. Но даже этих мелочей хватало. Темноволосый сам не заметил, как постепенно расслабился. Голос его стал глубже, ровнее, исчезла та настороженная нотка, которая была в начале. Он начал говорить более честно, не подбирая каждое слово. Иногда даже шутил — коротко, суховато, но так по-своему, что Даня улыбался каждой шутке. Он перестал контролировать каждую свою интонацию, перестал думать о том, как это выглядит со стороны. Просто говорил. Данила это слышал, понимал, и тихое счастье лилось из него через край — вылезало в тёплую улыбку, от которой уже начинали болеть щёки, в смех, который стал громче и свободнее, в слова, которые он контролировал, но тоже уже не подбирал так тщательно. Мы встретимся в Питере. Обязательно встретимся. Он не знает, как именно это случится — у памятника, в метро, под дождём у какой-нибудь станции — но точно знает, что случится. Увидит эту тёмную макушку, этот пирсинг, эти колючие глаза, которые на самом деле вовсе не колючие. Услышит голос — не через наушники, не искажённый динамиками, а живой, настоящий, рядом. Может быть, даже обнимет. И пусть это будет ещё не скоро. Понадобится месяц или чуть больше — неважно. Даня будет ждать.