Утробный пульс

1999, Артур Пибблз Артур Пибблз больше не боялся. Нет, неправда. Он боялся. Он боялся каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, когда дверь его крошечного кабинета открывалась без стука. Но страх стал привычкой — такой же, как утренний чай, как пергаментная пыль на манжетах, как тихий скрип пера по бумаге. За полгода работы при новом режиме Пибблз научился жить со страхом. Он даже научился с ним работать. Его перевели в новый отдел в конце июня — через месяц после того, как Министерство объявило о программе строительства. Начальник транспортного отдела вызвал его к себе, сухо сообщил, что «в свете новых государственных задач» его компетенции требуются в другом месте, и вручил предписание явиться в Отдел магического жилищного строительства на следующее утро. Пибблз не спрашивал, почему именно он. Он уже давно не задавал вопросов. Он просто собрал свои вещи — кружку, запасные перья, старую фотографию матери, — пересёк атриум и поднялся на третий этаж, где в бывшем архиве Отдела по связям с маглами разместился новый департамент. Архив вывезли в подвалы. Никто не протестовал. Сегодня Пибблз сидел за столом, заваленным папками с заявками, и переписывал набело проект нового указа. Руки у него дрожали ровно настолько, чтобы никто не заметил. Заметят — донесут. Донесут — вызовут к начальнику отдела, Эдгару Вэнсу, человеку с крысиным лицом и ледяными глазами. А вызов к Вэнсу редко заканчивался возвращением на рабочее место. «Указ № 47. О строительстве новых магических поселений. В соответствии с политикой нового правительства, направленной на укрепление магического сообщества и защиту волшебного населения от контактов с маггловским миром, Министерство магии объявляет о начале строительства десяти новых полностью волшебных деревень на территории Англии, Шотландии и Уэльса. Новые поселения будут включать в себя: жилые дома от одной до четырёх спален, выполненные в традиционном тюдоровском стиле — фахверковые конструкции с белоснежной штукатуркой и тёмными дубовыми балками, высокими крутыми крышами из сланца и массивными кирпичными дымоходами; общественные здания (почтовое отделение, лавка первой необходимости, зельеварня, детская площадка с антимаггловским барьером); подключение к сети летучего пороха; централизованное водо- и теплоснабжение на основе магических источников. Каждый дом оборудован чарами расширения пространства, самообогревающимся полом и стандартным набором бытовых артефактов. Внешний вид поселений спроектирован с учётом исторического наследия волшебной Британии и призван возродить дух старых магических деревень, уничтоженных в ходе войн с маглами. Приоритетное право на заселение предоставляется: 1) магглорожденным волшебникам, прошедшим обязательную регистрацию; 2) волшебникам и волшебницам, вынужденным покинуть жилища, расположенные в маггловских городах и поселениях; 3) семьям, пострадавшим в ходе военных действий. Заявки принимаются в Отделе магического жилищного строительства с 1 февраля 1999 года.» Пибблз отложил перо. Перечитал. Всё было правильно — формулировки выверены, ссылки на предыдущие указы проставлены. Сухо, официально, без единого лишнего слова. Но Пибблз не мог отделаться от мысли, которая преследовала его уже несколько месяцев: за каждым таким указом стояли живые люди. Вот этот пункт — «волшебники, вынужденные покинуть жилища в маггловских городах» — означал, что кого-то снова выселили. Кого-то снова оторвали от дома. Кого-то снова заставили собирать чемодан под присмотром Джагсона или ему подобных. Он знал это, потому что сам обрабатывал заявки. Пятьдесят, сто, двести за день. Люди приходили в отдел с серыми лицами и документами на старые дома, которые им больше не принадлежали. Они заполняли бланки, получали номера в очереди и уходили ждать. А Пибблз сидел за столом и ставил печати. Печать за печатью. Судьба за судьбой. — Пибблз! — рявкнули из коридора. Он вздрогнул. Перо покатилось по столу, оставляя чернильный след. — Да, сэр? — Указ готов? — Да, сэр. Почти. Ещё пять минут. — У тебя три. Дверь захлопнулась. Пибблз выдохнул. Три минуты. Он взял перо и дрожащей рукой дописал последнюю строчку. Потом поставил печать и отнёс документ в кабинет Вэнса. В коридоре он прошёл мимо нового агитационного плаката. «МАГИЯ — СИЛА. СТРОИМ БУДУЩЕЕ ВМЕСТЕ». Волдеморт с плаката смотрел прямо в душу. Рядом с ним теперь висел ещё один: «НОВАЯ ЖИЗНЬ ДЛЯ ВОЛШЕБНОГО НАРОДА». На этом плакате была изображена идеальная деревня в тюдоровском стиле — белые дома с тёмными балками, крутые крыши, витражные окна, — и счастливая семья, стоящая на пороге. А вдоль мощёной улочки цвели зимние звёзды: художник изобразил их с особой тщательностью, и при взгляде на плакат казалось, что цветы на нём вот-вот закружатся. Пибблз отвёл глаза. Он думал о том, что будущее строят не плакаты. Будущее строят люди. Такие, как он. Маленькие, напуганные, послушные. И от этого почему-то было ещё страшнее. *** 1999. Выручай-комната Выручай-комната в этот вечер была похожа на бункер. Она чувствовала настроение собравшихся и подстраивалась под него: стены стали толще, свет — приглушённее, камин горел ровным, успокаивающим огнём, а окна, которые комната создала сама, выходили на заснеженный лес. Снег за стеклом падал густо и беззвучно, как в немом кино. Гарри сидел во главе длинного стола, заваленного книгами и пергаментами. Рон и Гермиона — по бокам. Невилл и Луна — напротив. Макгонагалл — чуть поодаль, в кресле с высокой спинкой, прямая, как струна. Она держала в руках чашку с чем-то дымящимся, но не пила. Чашка была просто предлогом, чтобы чем-то занять руки. Драко Малфой стоял у камина, прислонившись плечом к каминной полке. Он был единственным, кто не сидел. Отчасти потому, что нервничал. Отчасти потому, что хотел сохранить возможность быстро выйти, если разговор пойдёт не туда. Старая привычка. — Итак, — начал Гарри. — Все в сборе. Драко? Малфой оттолкнулся от камина. Каждое движение давалось ему с видимым усилием: не потому, что он был слаб или напуган, а потому, что переступать через годы вражды оказалось тяжелее, чем он ожидал. Но он справился. Подошёл к столу и положил на него стопку пергаментов. — Фамильная библиотека Малфоев, — сказал он. — Одна из старейших в Британии. Мой отец… — он запнулся, но продолжил, — мой отец собирал её десятилетиями. Там есть книги, которых нет даже в Запретной секции. Я перерыл всё, что касается магии пространства, древних ритуалов, родовых проклятий и болезней замков. Он разложил пергаменты веером. Гермиона тут же подалась вперёд, вглядываясь в выцветшие строки. — Это «De Mansionis Anima», — прошептала она. — «О душе поместья». Я думала, эта книга утеряна. — Она не утеряна. Она у нас. — Драко постучал пальцем по пергаменту. — И в ней говорится о том, что у каждого древнего волшебного дома есть сердце. — В каком смысле — сердце? — спросил Рон, отрываясь от попытки разобрать латинский текст. — Как у человека? — Не совсем. — Драко перевернул страницу и указал на иллюстрацию: грубую гравюру, изображавшую огромный пульсирующий орган, подвешенный в центре подземной пещеры. — Это магический орган. Он бьётся где-то глубоко под фундаментом и поддерживает жизнь в замке. Его чары. Его защиту. Его душу, если хотите. Если сердце ранено — замок заболевает. — Как человек, — тихо сказала Луна. — Когда сердце болит, всё остальное тоже болит. Драко посмотрел на неё с лёгким удивлением, но кивнул. — Именно. Плесень, гул в стенах, галлюцинации — это всё симптомы сердечной болезни. Замок не проклят. Он болен. — И его можно вылечить? — спросил Невилл. — Можно. — Драко вытащил из стопки ещё один пергамент. — Здесь описан ритуал. Очень древний. Очень сложный. Настолько сложный, что я не уверен, что его вообще кто-то проводил в последние столетия. Ритуал требует трёх вещей: крови хозяина поместья, рунной разметки по всей территории замка и объединённой магии «семьи» — тех, кто живёт и работает в замке. — Кровь хозяина поместья, — медленно произнёс Гарри. — Это же Волдеморт. Тишина в комнате стала плотной, как вода. Драко смотрел на Гарри, Гарри — на Драко, и между ними повисло невысказанное понимание. — Да, — сказал Драко наконец. — Это он. Без него ничего не выйдет. — Может, просто отрежем ему палец? — предложил Рон. — Ну, для ритуала. Капля крови — это же не целый палец, правда? — Рон! — Что? Я просто предлагаю! — Ритуал требует свежей крови, — сухо произнёс Драко, — и добровольной. Хозяин должен отдать её сам. Иначе ничего не сработает. Это древняя магия, а не вампирский обряд. — Значит, нам нужен Волдеморт, — сказала Гермиона. — Добровольно сдающий кровь. Ради спасения замка. — Звучит как начало анекдота, — пробормотал Рон, но осёкся под взглядом Макгонагалл. — Вы хотите, чтобы я пошла к нему? — спросила Макгонагалл. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышался холод. — К человеку, который убил Альбуса Дамблдора? Который разрушил всё, за что я боролась? — Я не хочу, — сказал Гарри. — Но у нас нет выбора. В замке пропадают студенты. Кэтрин Мур, Астория Гринграсс, Оуэн Гринграсс, Томми Эшби. Четверо. Они где-то там, внизу. А дверь не открывается никому из нас. Дверь Выручай-комнаты открылась. Все замерли. Драко выхватил палочку. Невилл — тоже. Макгонагалл поднялась с кресла. И только Луна осталась сидеть, глядя на дверь с тем же спокойным выражением, с каким смотрела на снег за окном. На пороге стоял Аргус Филч. Он был запыхавшимся, красным, как варёный рак, и на его лице застыло выражение человека, который только что получил власть над теми, кто ему всю жизнь досаждал. Миссис Норрис тёрлась о его щиколотки, и её шерсть стояла дыбом. — Директор! — выкрикнул Филч, оборачиваясь в коридор. — Они здесь! Я же говорил! Я видел, как они… И осёкся. Потому что в дверь, за его спиной, уже входил Волдеморт. Он двигался бесшумно — как всегда, как змея, скользящая по камню. Его мантия была чёрной, и лицо в свете камина казалось маской, вырезанной из кости. Красные глаза медленно обвели комнату. Филч, почувствовав, что его миссия выполнена, бочком отступил за дверь и исчез. — Я ожидал увидеть сопротивление, — произнёс Волдеморт. Голос его звучал тихо, но в тишине Выручай-комнаты он разносился до каждого угла. — Заговор. Тайный штаб. Оружие. — Он сделал несколько шагов вперёд, и его взгляд скользнул по Макгонагалл, по Невиллу, по пергаментам на столе. — А обнаружил клуб друзей-выживших. — Мы не клуб, — сказал Гарри, поднимаясь. — Мы — те, кто хочет спасти замок. Волдеморт остановился у стола. Его взгляд упал на пергаменты Драко. Он взял один из них — не спрашивая, просто взял, как берут своё, — и пробежал глазами по строчкам. Гарри заметил, как дрогнули его пальцы. Едва заметно. Но дрогнули. — Сердце замка, — произнёс Волдеморт. — Я читал об этом. Но считал легендой. — Это не легенда, — сказал Драко. — Это реально. И оно где-то глубоко под нами. Волдеморт поднял глаза на Драко. В его взгляде не было ни гнева, ни удивления — только холодный, оценивающий интерес. — Ты принёс эти книги. — Я. — Зачем? Драко выдержал его взгляд. И ответил — ровно, без дрожи: — Там, внизу, Астория Гринграсс. И я хочу, чтобы она вернулась. Что-то мелькнуло в красных глазах — тень понимания. Или уважения. Или просто воспоминания о чём-то, что сам Волдеморт когда-то считал слабостью, а теперь, возможно, пересматривал. Он не стал комментировать. — Мне понадобятся все эти книги, — сказал он. — И все, у кого есть доступ к старым библиотекам. — У меня есть несколько фолиантов из хранилища Лестрейнджей, — сказала Беллатрикс. Она стояла у двери, куда Волдеморт вошёл, и смотрела на собравшихся с плохо скрываемым презрением. — И я не понимаю, мой Лорд, зачем вы тратите время на этих… — Тихо. — Волдеморт не повысил голоса, но Беллатрикс замолчала мгновенно. — Ты принесёшь книги. Они сделают всё остальное. — Вы поможете нам? — спросила Гермиона. Волдеморт повернулся к ней: — Я помогу замку. Не вам. Это мой замок. И я не позволю ему умереть. И вышел. Беллатрикс, бросив на собравшихся последний взгляд — смесь презрения и ревности, — последовала за ним. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине. — Ну, — сказал Рон. — По крайней мере, палец ему резать не придётся. — Рон! — хором сказали Гермиона и Макгонагалл. Но даже Макгонагалл, при всей её выдержке, позволила себе едва заметную улыбку. Гарри смотрел на закрытую дверь. Он не улыбался. Он думал о том, что только что Волдеморт — Лорд Волдеморт, Тёмный Лорд, человек, убивший его родителей, — вошёл в штаб Нового Ордена Феникса и вышел оттуда не как враг. Как союзник. И это пугало его больше, чем что-либо за последние недели. *** 1999, Озеро Озеро умерло за одну ночь. Слизеринцы, спустившиеся в гостиную к завтраку, первыми увидели перемену. Окна, всегда выходившие в зеленоватую толщу воды, теперь были чёрными — не от ночи, а от того, что вода стала густой, маслянистой, с серебристым отливом. Споры плесени плавали в ней, как микроскопические звёзды, и там, где они касались рыб, те всплывали кверху брюхом. А за стёклами плавали трупы. Русалки. Гриндилоу. Гигантские кальмары, которых студенты годами подкармливали хлебными крошками. Мелкая озёрная живность, названий которой никто не знал. Все они парили в толще воды, раздутые, побелевшие, с остекленевшими глазами, и течение медленно кружило их, прижимая к окнам. Младшие курсы плакали. Старшие стояли молча, прижав ладони к стёклам. Никто не шёл на завтрак. Никто не мог отвести глаз. Волдеморт прибыл через десять минут. Он не смотрел на студентов — только на озеро. Один взгляд — и лицо его окаменело. — Очистить озеро, — приказал он. — Всех Пожирателей — к воде. Выловить трупы. Исследовать воду. К полудню берег озера превратился в поле боя. Пожиратели Смерти — Мальсибер, Руквуд, Джагсон, Яксли — стояли по колено в ледяной воде и заклинаниями подтягивали к берегу мёртвые тела. Одно за другим. Десятки. Сотни. Специалисты из Министерства, вызванные срочной совой, брали пробы, качали головами, перешёптывались. — Это та же субстанция, что и в замке, — доложил главный специалист, нервно поглядывая на Волдеморта. — Споры. Они проникли в воду и… убили всё живое. — Я вижу, что они убили, — холодно произнёс Волдеморт. — Я спрашиваю: как их уничтожить? — Мы… мы не знаем, директор. Это магия, с которой мы никогда не сталкивались. Она не тёмная. Она не светлая. Она просто… чужая. Волдеморт отпустил специалиста взмахом руки и остался на берегу один. Снег падал на мёртвую воду и таял, не оставляя следа. Озеро было чёрным, как-то, что плескалось в катакомбах — там, внизу, где четверо студентов ждали спасения. Он развернулся и пошёл к замку. *** 1999, Министерство Вэнс сидел во главе стола и перебирал бумаги. Кроме него, в комнате было ещё трое: Яксли, курировавший отдел от лица Департамента магического правопорядка, Люциус Малфой в качестве представителя Министра и Артур Пибблз, которого Вэнс притащил с собой как живой справочник. Пибблз сидел на дальнем конце стола и мечтал раствориться в воздухе. — Итак, — сказал Вэнс, — Нью-Годрик сдан. Следующие две деревни — Нью-Хогсмид и Нью-Когтевран — будут готовы к маю. Темпы хорошие. Подрядчики не подводят. — Подрядчики — гоблины, — заметил Яксли. — Им лишь бы золото платили. — Гоблины строят быстро. Меня не волнует, кто они. — А зря. Гоблины никогда не работают в убыток. Когда-нибудь они предъявят счёт. Вэнс отмахнулся: — Это не моя забота. Моя забота — расселение. У нас в очереди уже две тысячи заявок, и с каждым месяцем их будет только больше. Люди хотят жильё. Люди требуют жильё. И если мы не обеспечим их жильём, они начнут задавать вопросы. — Какие вопросы? — холодно осведомился Яксли. — Разные. — Вэнс не отвёл взгляда. — Например: почему нас выселили из домов, если новые дома не построены? Почему мы должны жить во временных лачугах, пока Министерство кормит обещаниями? Почему магглорожденные всё ещё ютятся в общагах, если Лорд Волдеморт обещал им новую жизнь? В комнате повисла тишина. Пибблз вжал голову в плечи. — Лорд Волдеморт выполняет свои обещания, — произнёс Люциус. — Деревни строятся. Темпы, как вы сами сказали, хорошие. К концу года мы расселим всех, кто стоит в очереди. — К концу года. — Вэнс кивнул. — А до тех пор? — До тех пор они будут ждать. — Люциус посмотрел на него в упор. — Терпение — добродетель. Вы, кажется, женаты, мистер Вэнс? Ваша супруга терпелива? Вэнс усмехнулся — сухо, как треснувшая ветка: — Моя супруга — святая. — Вот и пусть ваши заявители учатся у неё. Пибблз опустил глаза в стол и молился, чтобы его ни о чём не спросили. *** 1999, профессор Макгонагалл Минерва Макгонагалл никогда не повышала голос на учеников без причины. Она была строгой, но справедливой. Она могла отчитать так, что провинившийся запоминал это на всю жизнь, но она никогда не позволяла себе срываться. Никогда. До этого дня. Это был шестой урок подряд. Она не спала уже третью ночь. В больничном крыле лежали её ученики — те, кого она знала с первого курса, — и она ничем не могла им помочь. Плесень на стенах замка, которую она старалась не замечать, сегодня была особенно заметна. И когда третьекурсник с Когтеврана, пытаясь трансфигурировать пуговицу в свечу, вместо этого поджёг свой учебник, Макгонагалл сломалась. — Вы не способны сделать даже элементарную вещь! — её голос был резким, как удар хлыста. — Вы — третий курс! Вы должны были освоить это ещё в прошлом году! Вы что, совсем не думаете головой?! Вы что, не понимаете, что происходит?! Вы что, не видите, что замок умирает, а вы не можете даже простейшее заклинание выполнить правильно?! В классе повисла мёртвая тишина. Третьекурсник побелел как полотно. Кто-то из девочек всхлипнул. Макгонагалл замолчала на полуслове, прижала руку к губам, осознавая, что только что сказала, и вышла из класса. Она вернулась через десять минут — бледная, но собранная — и извинилась. Но те, кто сидел в классе, запомнили её лицо. Запомнили её голос. И запомнили слова: «замок умирает». То, о чём все шептались, но никто не произносил вслух, теперь было сказано. И обратно это было не запихнуть. *** 1999, учительское собрание В преподавательской было душно. Все учителя собрались за длинным столом — Макгонагалл с каменным лицом, Флитвик, нервно постукивающий пальцами по столешнице, Селвин с синяками под глазами, Спраут, всё ещё держащая в руках горшок с каким-то засохшим растением, и остальные. Волдеморт сидел во главе стола и слушал. Флитвик всегда был самым добродушным из учителей. Он никогда не спорил. Он никогда не повышал голоса. Но сегодня он стоял в преподавательской, и его лицо было багровым от гнева. — Это не просто плесень! — кричал он. — Это магия! Живая магия! Она реагирует на нас, она питается нами, она растёт! А мы сидим и ничего не делаем! — Профессор Флитвик, — попытался вставить Селвин, но Флитвик оборвал его: — Молчите! Вы — преподаватель Зельеварения, вы должны понимать, что такое заражение! Вы видели, что происходит с учениками? Вы видели их лица?! А вы сидите и варите свои зелья, как будто ничего не происходит! Селвин отступил на шаг. Флитвик замолчал так же внезапно, как начал. Он оглядел притихших коллег и сел. Его руки дрожали. — Простите, — сказал он. — Я не… я не должен был… это всё оно. Оно делает нас хуже. Оно делает нас всеми хуже. Никто не ответил. Но все знали: он прав. — Это проклятье Дамблдора, — вдруг сказала мадам Пинс. — Я всегда это говорила. Старый директор оставил его перед смертью. Замок мстит. — Чушь, — отрезала Макгонагалл. — Альбус Дамблдор никогда не стал бы проклинать школу. Он любил Хогвартс больше, чем самого себя. — Тогда что?! — резко спросил Флитвик. — Злой дух, — тихо сказала Спраут. — В замке живёт какой-то злой дух, который мстит нам всем. В комнате повисла тишина. — Это не дух, — произнёс Волдеморт. Все взгляды обратились к нему. — И не проклятье. — Что именно? — спросила Макгонагалл. Волдеморт помедлил. Он не хотел рассказывать им всего. Не хотел делиться тем, что знал. Но ситуация вышла из-под контроля, и скрывать правду дальше было опасно. — Замок болен. — В каком смысле «болен»? — начал было Селвин, но Волдеморт поднялся. — Собрание окончено. Макгонагалл, задержитесь. Когда они остались вдвоём, Макгонагалл посмотрела на него в упор: — Вы что-то скрываете. Я знаю вас достаточно давно, чтобы это видеть. — Я скрываю многое, Минерва. Но сейчас я скрываю только то, что вам не нужно знать для вашей же безопасности. — Моя безопасность — это моя забота. — Не в этот раз. — Волдеморт подошёл к окну. За стеклом падал снег. — В замке есть студенты, которые знают больше, чем вы думаете. Поттер. Грейнджер. Уизли. Малфой. Они помогают мне. И если вы хотите помочь им — помогите. Но не задавайте вопросов, на которые я пока не могу ответить. Макгонагалл смотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнула. — Я помогу. Не вам. Им. — Этого достаточно. *** 1999, катакомбы. Кэтрин не знала, сколько они уже здесь. Время в катакомбах текло иначе — то растягивалось, как патока, то сжималось в точку. Они спали урывками, пили воду из подземного озера, которая оказалась на удивление чистой — межпластовые воды, профильтрованные толщей камня, — и слушали сердцебиение. Тум. Тум. Тум. Оно никогда не прекращалось. Иногда оно замедлялось, становясь глубже и тяжелее. Иногда — учащалось, как будто замку снился страшный сон. Но оно всегда было с ними. Как дыхание. Как пульс. Как напоминание о том, что они не одни. Вторую дверь они не открывали долго. Слишком долго. Оуэн и Томми ослабели — не от голода, не от жажды, а от самого этого места. От темноты. От спор, которые висели в воздухе и оседали на коже тонкой серой плёнкой. От постоянного, ни на минуту не прекращающегося сердцебиения, которое проникало в кости и заставляло собственное сердце биться в такт. — Мы не можем просто сидеть здесь, — сказала Астория. Она сидела, привалившись спиной к стене пещеры, и смотрела на дверь. Глаза у неё запали, скулы заострились, но голос оставался твёрдым. — Оуэн и Томми не протянут долго. Им нужна нормальная еда. Нормальная вода. Солнце. — Я знаю, — сказала Кэтрин. — Если мы не найдём выход, они умрут. — Я знаю. — Тогда почему ты не хочешь открыть эту чёртову дверь?! Кэтрин подняла глаза. Она тоже была измучена. Волосы сбились в колтуны, под ногтями чернела плесень, на левой щеке краснела царапина — она сама не помнила, где её получила. Но взгляд был ясным. — Потому что я боюсь, — сказала она. — Ты этого хотела услышать, Гринграсс? Я боюсь того, что за этой дверью. Каждый раз, когда мы шли глубже, становилось хуже. Страшнее. Темнее. Здесь, — она указала на пещеру вокруг, — мы хотя бы дышим. Мы хотя бы живы. — Живы? — Астория горько усмехнулась. — Мы сидим в подземной дыре, без еды, без палочки, с двумя детьми, которые тают на глазах. Это ты называешь «живы»? — Да. — Кэтрин встала. — Потому что пока мы живы, у нас есть шанс. А за этой дверью может не быть ничего. Или, хуже, может быть что-то, что убьёт нас сразу. — Или там может быть выход. Они долго смотрели друг на друга. Две девушки — магглорожденная с Хаффлпаффа и чистокровная аристократка со Слизерина. Месяц назад они не могли находиться в одной комнате без взаимных оскорблений. Теперь они решали, жить или умереть. — Хорошо, — сказала Кэтрин. — Давай проверим. Они разбудили мальчиков. Томми хныкал — он хотел к маме, он хотел домой, он хотел, чтобы всё это оказалось просто страшным сном. Оуэн молчал, но его молчание было хуже плача. Он смотрел на сестру глазами, в которых уже почти не осталось надежды. Кэтрин подошла к двери. Прижала ладонь к дереву. Оно было тёплым — как всегда. Живым. — Мы идём, — прошептала она. — Слышишь? Мы идём к тебе. Дверь открылась сама — без скрипа, без усилия. Как будто только и ждала этих слов. За ней был лабиринт. Не тот, что они проходили раньше. Тот был каменным — мёртвым, холодным, покрытым плесенью, как гниющая кожа. Этот был… живым. Стены больше не состояли из камня. Они были из чего-то, что напоминало плоть — гладкую, упругую, тёплую. Под ладонью Кэтрин они пульсировали — ритмично, размеренно, в такт далёкому сердцебиению. Плесень на них росла не хаотично, а узорами — как вены, как артерии, как капилляры, расходящиеся от невидимого центра. — Что это? — прошептал Оуэн. — Не знаю, — ответила Кэтрин. — Но, кажется, мы внутри него. — Внутри кого? — Замка. Астория подняла палочку повыше — Люмос освещал не больше нескольких футов, но этого хватало, чтобы видеть, как изгибаются стены, как они дышат, как сжимаются и разжимаются в такт ударам. Споры в воздухе стали гуще, но теперь они не висели отдельными частицами — они сливались в светящуюся взвесь, создавая собственный, призрачный свет. Дышать было трудно — воздух стал тяжёлым, влажным, насыщенным запахом, который Кэтрин не могла опознать. Не гниль. Не разложение. Что-то другое. Что-то, что пахло жизнью — густой, горячей, отчаянной. Они шли гуськом. Лабиринт сужался, петлял, уводил вниз. Один раз Кэтрин поскользнулась — пол был не просто мягким, он был скользким, покрытым чем-то, похожим на слизь, — и Астория подхватила её под локоть. — Осторожно. — Спасибо. Они шли дальше. Время потеряло смысл. Может быть, прошло десять минут. Может быть — час. А потом стены расступились. Они вышли в пещеру. Она была огромной — такой огромной, что свет Люмоса не достигал ни свода, ни дальних стен. Но темнота здесь была не полной. Что-то светилось в центре — огромное, пульсирующее, живое. Сердце. Оно висело в воздухе, опутанное чёрными венами плесени, которые тянулись к нему со всех стен, со свода, из самой темноты. Оно было соткано из мышц и мембран — не каменное, не призрачное, а настоящее, живое, бьющееся. Размером в несколько человеческих ростов. От него исходило тепло — сухое, лихорадочное, как от больного в жару. И с каждым ударом по пещере разносился звук. Не гулкий, не страшный. Ровный, глубокий, как дыхание спящего великана. Тум. Кэтрин сделала шаг вперёд. Ещё один. Она не могла отвести взгляд. Сердце билось, и в его биении ей слышалось что-то, что она не могла назвать словами. Не музыка. Не речь. Зов. Не тот, что привёл их сюда, — не настойчивый, не требовательный. Этот зов был тихим. Почти умоляющим. Помоги. Мне. Пожалуйста. Она подошла вплотную. Протянула руку. И коснулась. Мир взорвался. Боль. Одиночество. Страх. Они хлынули в неё потоком — не её, чужие, огромные, невыносимые. Она увидела войну. Не так, как видят воспоминания, — а так, как чувствует камень. Кровь, впитавшаяся в полы. Крики, от которых дрожали стёкла. Смерть. Смерть. Смерть. Зелёные вспышки и красные лучи, разрушающие башни. И тишина после — хуже, чем крики. Тишина, в которой замок остался один на один со своей болью. Он не умел плакать. Не умел кричать. Он мог только растить плесень — свою единственную форму боли. И биться сердцем — своим единственным голосом: помогите, пожалуйста, помогите, кто-нибудь, я не могу больше, мне больно, помогите. Кэтрин упала на колени. Она не заметила, что плачет. Слёзы текли по её щекам, смывая серую пыльцу спор. — Он не враг, — прошептала она, и голос её сорвался. — Гринграсс, он не враг. Ему больно. Ему так больно, что он не может дышать. Астория опустилась рядом с ней. Она тоже прижала ладонь к сердцу — и замерла, потрясённая тем, что почувствовала. Её лицо, всегда такое сдержанное, такое аристократически-безупречное, дрогнуло. — Я… — она запнулась. — Я чувствую. Он… он как раненый зверь. Как… как Оуэн, когда ему было пять и он сломал руку, и не мог объяснить, где болит, и просто плакал. — Да. — Кэтрин подняла мокрое лицо. — Он не знает, как сказать. Он может только… это. — Она обвела рукой пещеру, плесень, чёрные вены. — Это его крик. Мальчики стояли поодаль, прижавшись друг к другу. Томми тихо всхлипывал. Оуэн молчал, но его глаза были сухими и огромными. Плесень, вившаяся у их ног, не нападала. Она стелилась вокруг них, как одеяло. Как будто замок пытался согреть детей, которых сам же затянул в темноту. — Что нам делать? — прошептал Оуэн. — Не знаю. — Кэтрин прижалась лбом к тёплой, дрожащей плоти. — Пока — просто быть здесь. Просто быть рядом. Иногда этого достаточно. Астория села рядом. Она не убрала руку. Сердце билось под их ладонями — огромное, больное, живое. И в его ритме им слышалось нечто новое. Не только боль. Благодарность. Слабую, едва различимую, как далёкий свет в конце бесконечного коридора. Они не знали, сколько просидели так. Час? Два? Вечность? Время здесь не имело значения. Имело значение только сердцебиение — ровное, глубокое, живое. А потом оно изменилось. Тум-тум. Тум-тум. Тум-тум. Быстрее. Легче. Как будто сердце почувствовало что-то. Или кого-то. — Что это? — прошептала Астория. — Не знаю. — Кэтрин подняла голову. — Оно ждёт. Я не знаю чего, но оно ждёт. Как будто… Она не договорила. Да и не нужно было. Они обе чувствовали это. Там, наверху, за толщей камня, за бесконечными коридорами, за чёрным озером и мёртвыми рыбами, что-то происходило. Что-то, чего сердце ждало очень, очень долго. *** Разлом Дамблдор вышел из разлома и едва не упал. Переход отнял у него гораздо больше сил, чем он рассчитывал. Серебристый туман, сквозь который он прошёл, был холодным — не как зима, а как пустота. Как отсутствие всего. Он вывалился в коридор седьмого этажа, пошатнулся, привалился плечом к стене и несколько секунд просто дышал, пытаясь прийти в себя. Плесень. Она была повсюду — чёрная, ворсистая, живая. Такая же, как в его мире. Запах гнили стоял в воздухе. Где-то глубоко-глубоко, под толщей камня что-то пульсировало. Тум. Тум. Тум. Значит, он попал не просто в другое место. Он попал в другое время. В будущее — или в какое-то его ответвление. Дамблдор выпрямился, поправил мантию и огляделся. Он не знал, какой сейчас год. Не знал, кто правит магической Британией. Не знал, жив ли он сам в этом мире. Он вообще ничего не знал. А потом дверь напротив открылась, и из неё вышли люди. Первым — юноша со взъерошенными тёмными волосами и странным шрамом на лбу в форме молнии. На вид ему было лет семнадцать-восемнадцать. За ним — девушка с густыми каштановыми волосами и острым, цепким взглядом. Рыжий парень с веснушками. Ещё один юноша — круглолицый, с решительным подбородком. Девушка со светлыми волосами и отсутствующим выражением лица. Блондин с аристократическими чертами, державшийся особняком. И последним вышел он. Высокая фигура в чёрной мантии. Бледное, почти белое лицо, лишённое возраста. Красные глаза с вертикальными зрачками. Лысый череп. Ни носа, ни губ — только щели, придававшие лицу сходство с черепом. Дамблдор никогда не видел этого человека. Но что-то в его осанке, в том, как он держал палочку, показалось смутно знакомым. Как эхо. Как воспоминание о ком-то, кого он знал давным-давно. Незнакомец заметил его первым. Его палочка мгновенно оказалась в руке, а красные глаза сузились. Остальные замерли. Юноша со шрамом выхватил палочку — рефлекторно, как человек, привыкший к опасности. Девушка с каштановыми волосами прижала руку к груди, и её глаза расширились. — Профессор Дамблдор? — прошептала она. Дамблдор посмотрел на неё с вежливым любопытством: — Мы знакомы? Девушка моргнула. Открыла рот. Закрыла. — Я… нет. То есть, да. В смысле, я знаю вас, но вы меня — нет. Пока. — Боюсь, вы должны мне многое объяснить, — сказал Дамблдор. Но прежде всего… — Он перевёл взгляд на бледного человека в чёрном. — Я ищу директора этой школы. Не могли бы вы проводить меня к нему? Повисла пауза — долгая, напряжённая. Бледный человек смотрел на Дамблдора, и в его красных глазах читалось что-то, чего Дамблдор не мог расшифровать. Не гнев. Не страх. Скорее… изумление. Смешанное с чем-то ещё. — Я и есть директор этой школы, — произнёс он наконец. Дамблдор моргнул. — Вот как. — Он помолчал. — Тогда, полагаю, это вы должны мне всё объяснить. — Нет, — сказал бледный человек. — Это ты должен объяснить мне, как, чёрт возьми, ты оказался жив. Дамблдор медленно перевёл взгляд на юношу со шрамом, который всё ещё держал палочку наготове. На девушку, которая смотрела на него с выражением, средним между надеждой и горем. На рыжего, который, кажется, забыл, как дышать. — Полагаю, — сказал Дамблдор, — я пропустил гораздо больше, чем думал. И в этот момент из-за поворота вышла женщина. Немолодая, в изумрудно-зелёной мантии, с квадратными очками и пучком седых волос. Она шла быстрым, решительным шагом. — Директор! — её голос звенел от гнева. — Я требую… Она осеклась. Увидела Дамблдора. Остановилась как вкопанная. — Альбус? — прошептала она. — Минерва, — сказал Дамблдор. И впервые за эту долгую минуту улыбнулся. *** Большое собрание Кабинет директора ещё никогда не видел такого скопления народа. Они собрались все: Волдеморт в кресле директора, Дамблдор — напротив, в кресле для посетителей. Беллатрикс за спиной Волдеморта — с таким выражением лица, будто её заставили пить уксус. Макгонагалл, всё ещё бледная, но уже взявшая себя в руки. Гарри, Рон, Гермиона — на стульях у стены. Ньют Скамандер у окна, нервно поглаживающий свой чемодан. Драко Малфой в углу — он старался казаться незаметным, но от его присутствия воздух в комнате был на несколько градусов холоднее. — Итак, — произнёс Дамблдор, нарушая тишину. — У нас два мира, один разлом и одна проблема. Во-первых, замок болен. Это ясно всем. Плесень, гул, галлюцинации, смерти — всё это симптомы. Во-вторых, в моём мире болезнь разбудила василиска. Он убивает студентов. Я пытался найти того, кто говорит на парселтанге — и не нашёл. Том Риддл исчез. Волдеморт и Гарри переглянулись. — Он здесь, — сказал Гарри. — Том Риддл. В этом мире. Он вышел из разлома несколько месяцев назад. И с тех пор мы не знаем, где он. Дамблдор прикрыл глаза: — Я боялся этого. Но сейчас он не главная проблема. — Он открыл глаза и посмотрел на Волдеморта. — Давайте поговорим о замке. Волдеморт кивнул Драко. Тот, явно не ожидавший, что ему дадут слово в таком собрании, откашлялся и пересказал всё, что нашёл в фамильной библиотеке: сердце, ритуал, кровь хозяина, «семья замка». — Это подтверждается книгами, которые принесла Беллатрикс, — добавил Волдеморт. — Ритуал древний. Он требует рунной разметки, жертвы — животного, не человека, — и объединённой магии всех, кто живёт и работает в замке. Учителей. — И крови хозяина, — сказал Дамблдор. — Это вы. — Это я. — Вы готовы отдать свою кровь? Волдеморт посмотрел на него с лёгким презрением: — Я отдам всё, что потребуется, чтобы сохранить то, что принадлежит мне. — Тогда осталось немногое, — сказал Дамблдор. — Найти сердце, провести ритуал и успокоить замок. И василиска. — Он повернулся к Гарри. — Молодой человек, я не имею удовольствия знать вашего имени, но говорят, вы владеете парселтангом? Гарри моргнул. Ему ещё никогда не приходилось представляться Альбусу Дамблдору. — Гарри Поттер, сэр. И да, я говорю на змеином языке. Сам не знаю почему. — Поттер, — повторил Дамблдор, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание. — Что ж, мистер Поттер, похоже, нам с вами предстоит спуститься в Тайную комнату. Вы готовы? — Готов. — Тогда у нас есть всё, что нужно. — Дамблдор поднялся. — Осталось только действовать. *** Кэтрин у сердца Кэтрин проснулась от того, что сердце изменило ритм. Она сидела, привалившись спиной к тёплой, пульсирующей стене, и сначала не поняла, что её разбудило. Звук. Не тот, к которому она привыкла за эти дни. Неровное, тяжёлое тум… тум… тум… Нет. Сердце билось быстрее. Легче. Как будто оно ждало чего-то. Или кого-то. Кэтрин встала. Астория спала рядом, положив голову на колени. Мальчики — тоже. Плесень, охранявшая их, чуть заметно светилась. — Что происходит? — прошептала Кэтрин, прижимая ладонь к сердцу. — Ты что-то чувствуешь? Тум-тум. Тум-тум. Тум-тум. Не боль. Не страх. Предчувствие. Как будто где-то наверху, за толщей камня, за бесконечными коридорами, за чёрным озером, кто-то наконец-то услышал. — Мы здесь, — прошептала Кэтрин. — Мы ждём. Слышишь? Мы ждём. И сердце — огромное, больное, древнее — ответило ей самым тихим, самым нежным ударом, какой только могло издать. *** Книги Волдеморт сидел в кабинете один. Собрание закончилось. Дамблдора проводили в гостевые покои — старик выглядел измученным, но держался. Учителя разошлись — кто-то готовить зелья для ритуала, кто-то изучать руны. Поттер ушёл к себе, и Волдеморт поймал себя на том, что не хочет, чтобы тот уходил. Не из симпатии — из практических соображений. Перед ним на столе лежали книги. Фолианты из библиотеки Лестрейнджей, принесённые Беллатрикс. Тонкая брошюра о магии родовых поместий, которую Драко Малфой откопал где-то в недрах фамильного архива. Старые пергаменты с рунными схемами, которые Макгонагалл молча положила на стол перед уходом. Волдеморт читал. Сердце замка. Он всегда считал это метафорой. Старой сказкой для детей, верящих, что у Хогвартса есть душа. Но теперь он знал: сердце было реальным. Огромный магический орган, бьющийся где-то глубоко под фундаментом. Если оно ранено — замок болеет. Если оно умирает — замок падёт. Плесень была симптомом. Не заразой. Она была попыткой замка исцелить себя. Безуспешной. Отчаянной. Волдеморт закрыл книгу и долго сидел, глядя на портрет Дамблдора. Старый директор спал — или притворялся, что спит. — Я знаю, что ты не спишь, — сказал Волдеморт. Портрет открыл глаза. — Я ждал, пока ты заговоришь. — Замок болен. Я могу исцелить его. Но для этого мне понадобится отдать свою кровь. — Я слышал. — Ты веришь, что это сработает? Дамблдор помолчал. — Я верю, что Хогвартс — это больше, чем камни. И я верю, что даже ты можешь сделать что-то правильное. Если захочешь. Волдеморт ничего не ответил. Он откинулся в кресле и закрыл глаза. Завтра им предстояло найти сердце. Завтра им предстояло исцелить замок. А где-то глубоко внизу четверо студентов ждали спасения — и не знали, что помощь уже близко.