Сфера

Когда горжет запульсировал у него на груди, Марц дрочил полукровке, которого снял в «подзапретном» баре. Полукровка был хорошо сложен, с кожей светлой (насколько Марц мог судить в слепящих вспышках фиолетовых, синих и багровых ламп), хоть и покрытой вмятинками то ли после юношеских прыщей, то ли после какой-то туземной заразы, и светлыми же волосами, по-военному выбритыми на висках. Старше, чем Марц предпочитал — около тридцати, наверное — но в нынешнем положении выбирать не приходилось. Марц раздумывал, взять ли у полукровки в рот. От мысли о том, чтобы сесть на корточки, заранее ныли колени; а устроиться поудобнее тут было негде: большая база, не самый большой квартал развлечений, переодетые в мирское братья куда ни плюнь, даром что разрешенных заведений — раз-два и обчелся. Этот, конечно, тоже из братии, с его выправкой и манерой говорить мирской наряд не обманул бы и слепого. Мирян Марц не любил. Полукровку он прежде не встречал — или, во всяком случае, не помнил; бар был не из тех, где принято изображать цивилизованность и просиживать штаны за долгими разговорами, так что Марц понятия не имел, как долго полукровка пробыл на базе и сколько еще пробудет. Транспорта́ прибывали и отбывали каждый божий день, так что шансы на то, чтобы никогда больше его не увидеть, были обнадеживающе велики. После пары минут в общем зале они протиснулись через тесный — еще теснее из-за набивших его тел — проход в туалет, где народу было как будто еще больше. Музыка здесь превращалась в сотрясающий стены пульс. Марц почувствовал этот пульс ладонью, когда прижал полукровку к стене. Они были примерно одного роста — полукровка, возможно, чуть ниже, больше коренастый, чем жилистый, в отличие от сухопарого Марца; крепкий и твердый, когда Марц с силой провел рукой по его телу от груди — по ребрам — по животу — до бедра и сжал ягодицу. Полукровка притягивал его к себе за шею одной рукой — не ладонью, а внутренней стороной локтя и предплечьем; кисть руки он сжал в кулак. Едкая отдушка дезинфицирующего средства для стирки — Марц не был уверен, от чьей мирской одежды так разило — возможно, от обоих — перекрывала все остальные запахи: спермы, канализации, пота, защитного спрея, алкоголя. Коленом он раздвинул ноги полукровки. Ритм, от которого дрожали стены, сменился на одну долгую вибрацию и четыре пунктирных удара. Полукровка, не отпуская шею Марца, другой рукой расстегнул ему ширинку и нащупал член — Марц сделал то же самое, сплюнув себе на ладонь. Член полукровки уже полностью стоял, у Марца еще нет, но он чувствовал, что твердеет быстрее, чем обычно: все-таки было что-то в этом полукровке. А может, Марц за годы в бегах просто истосковался по братьям. Полукровка поддавал бедрами ему в руку. Марц ощущал его дыхание у себя на шее — неровные, горячие выдохи, от которых кожа покрывалась мурашками — и уже склонялся к тому, чтобы пожертвовать-таки своими коленями; почувствовать вкус пота и предэякулята у себя во рту. Хотя наверняка и члены у них обоих на вкус как дезинфектант. Из-за биения музыки Марц не сразу осознал, что три коротких удара и одна длинная вибрация исходит от его горжета. Полукровка понял первым: убрал руку с его члена и выругался с выражением такого горького разочарования, что Марцу даже стало лестно. — Прости, приятель, священный долг зовет, — сказал Марц. Он кое-как вправил стоящий член в рабочие штаны — грубая ткань неприятно прошлась по головке — вышел из толчка не оглядываясь, продрался сквозь толпу в общем зале и выбрался из полуподвала в проулок, ведущий к главной улице. Было заполночь, но повсюду слонялись толпы народу: братья кто в облачении, кто в мирском, полубратья, прибившиеся к ним миряне и мирянки; Марцу не составило труда затесаться между ними. Жара к ночи так и не спала: от асфальта поднималось скопившееся за день тепло, горячим несло от фонарей, от мигающих вывесок, и хотелось нырнуть обратно в раззявленные пасти кафе, баров и клубов. Игнорируя болезненную тяжесть в паху, Марц быстрым шагом пошел вдоль главной улицы, отыскивая взглядом нужный ему переулок. Перед глазами плыли разноцветные пятна. С нарастающим раздражением он думал, что все переулки выглядят одинаково, главная улица тянется бесконечно, и хрен теперь найдешь подпольную раздевалку, где он оставил свое облачение и взял напрокат мирскую одежду. Мальчишка с новеньким начищенным до блеска горжетом налетел на Марца и, отпрянув, неловко отсалютовал. Марц мысленно чертыхнулся: узнал. — Ну что, мой протостат, — сказал он, растянув губы в самой благодушной улыбке, на какую был способен, — Господь как всегда застал нас со спущенными портками, а? — Истинная правда, отец мой, — отозвался тот не к месту. Марц нырнул в переулок, а протостат остался стоять навытяжку, не зная, чего ждет от него командир: последовать ли за ним, отправиться на базу незамедлительно, подождать его здесь? Неожиданная встреча выбила его из колеи. Встретить своего ратибора, человека безупречного происхождения, из старых, дореконструкторских, как говорится, «рожденных и взращенных» в братии, — без облачения, переодетым в мирянина? Наверняка идущим из заведения, запрещенного к посещению военными — для чего еще братья рядятся в мирян… Перед тем, как отпустить их в город, ратибор выстроил их перед собою и отчитал заранее: никаких драк, никакого пьянства, никакого панибратства с мирянами. «Если на вывеске стоит: только братья — это не для вас; если стоит: только тивиты — это не для вас; если стоит: под запретом — это не для вас. Усвоили? Если вы думаете, что мне больше делать нечего, кроме как вызволять вас, хреносуев недоросших, из номофилаксии, то подумайте хорошенько еще раз». Найл поморщился, вспомнив, как одна из них сдуру возразила: мол, мы тут не только парни. Ратибор бросил не нее ледяной взгляд. «Вы полубратья Тысячи рук, — процедил он одновременно торжественно и брезгливо, — вы все мои парни». Найл так боялся его разочаровать, что вообще сомневался, стоит ли ему идти в квартал развлечений. Пошел только ради того, чтобы приглядеть за соратниками: как-никак он их протостат, и они его ответственность — если, не приведи Господь, случится что, ратибор спросит в первую очередь с него, Найла. А теперь он не знал, что и думать. Ратибор появился из переулка, прилаживая горжет поверх облачения, как будто ничего и не бывало. Или, вернее, нет — Найлу претило думать, что его ратибор опустился бы до лицемерия — нет, не как будто ничего не бывало, но совершенно не так, как вел бы себя Найл, если бы его застукали в мирской одежде. От ратибора веяло каким-то величественным, теплым спокойствием, как будто он наконец посвятил Найла в тайну, которой уже давно был намерен поделиться. Найл вздрогнул, когда жесткая рука ратибора встряхнула его за плечо. — Пора, — сказал он. — Надеюсь, тебе перепало что получше, чем недо-дрочка. Чтоб было о чем вспомнить, когда нас всех накроет безбожничьей артиллерией! Над взлетным полем металось зарево разрывов. Найл бросился собирать остальных ратников — от гула, грохота, гама, воплей людей и рева моторов его смятение стало еще хуже. Обычные тревоги, сомнения и страхи скрутились в тугой комок, а теперь стремительно разворачивались. Дыры, дыры, дыры воздушных коридоров раскрывались и закрывались справа, слева, сверху и снизу, диспетчеры размахивали руками, кто-то толкнул, кто-то обложил бранью, кто-то едва не сбил с ног. Здесь было еще жарче, чем в городе; выхлопы окатывали его волнами жара, пахнущего горелой резиной, пот выползал из-под шлема и затекал в глаза. Найл и не помнил, когда он успел надеть шлем. Опять неожиданно перед ним появился ратибор, закричал что-то, указывая в сторону, и Найл: «Да, мой ратибор! Слушаюсь, мой ратибор!» — не разбирая приказа за раскалывающим черепную коробку шумом. Ратибор загнал их в транспорт — повидавшую виды фуру еще досферских времен (Стандартная транспортно-перебросочная платформа контингентного назначения СТП-КН-Σ/44 серии «Ковчег»). О раскаленные стены можно было обжечься; с ужасом Найл подумал, что с ними будет, когда тяжелые двери отрежут приток воздуха. — Да мы тут сваримся! — выразил его мысли один из ратников. — Вот вывалят нас куда-нибудь на север, будешь мечтать о жаре, — сказал другой. — Куда нас отправляют-то? Отец? Куда нас отправляют? Ратибор как раз влез в фуру последним. — Перенга Вознесенная, — ответил он сквозь зубы. — Где бы она ни была. — Вот и думай, где это, — проворчал ратник вполголоса. Другой удивился: — Разве мы сейчас были не под Перенгой? — То была Перенга Благоденственная, — поправил Найл. — Сколько их тут, этих сраных Перенг?! Краем глаза Найл заметил, что ратибор садится на скамью справа от него. — Защита! — скомандовал ратибор, прилаживая свою — тяжелую дугу, которую было еще труднее опустить, чем поднять. Найл подумал, что должен был проследить сам, чтобы все были под защитой, а не ждать, когда ратибор обратит внимание; показать, что справляется с ратью как подобает протостату. Ратибор и так при первой встрече обронил что-то в духе «посылают мне птенцов желторотых…» — Молитесь, сейчас отбудете! — крикнул снаружи диспетчер и захлопнул двери; заскрежетал затвор, раздался резкий свисток, пыхнули укрепители. Найл опустил голову к сложенным рукам. Комок мыслей все еще кружился, стягивался и расползался; он никак не мог сконцентрироваться, терял слова молитвы. Справа от него ратибор приложил костяшку указательного пальца ко лбу, на мгновение закрыл глаза и сразу же опустил руку; откинул голову на стенку фуры, спокойно ожидая, когда они отправятся в путь. Найл покосился на его резкий профиль с высоким лбом, длинным прямым носом и красиво выдающимся, слегка тяжелым подбородком — такие профили увидишь на старых монетах. Найлу до сих пор не верилось, что каким-то вышним благоволением им, нетивитам, немагистралам, достался командир, о каких он читал в учебниках по военной истории Сферы. Марц III Гуэрде, ветеран первой войны с безбожниками. Звание ратибора казалось оскорбительно низким для такого человека. Служить ему — исключительная честь! Честь — и ответственность, под тяжестью которой впору и задохнуться. Фуру тряхнуло так, что Найла бросило сначала грудью на защиту, потом обратно на стену — он с треском стукнулся затылком. Моторы гуднули и вдруг резко, словно кто-то прижал ладони к ушам Найла, наступила тишина. По-прежнему невозмутимый, как будто того и ожидал, ратибор постучал в переднюю стенку фуры, отделяющую их от кабины водителя. — Что там у вас? Заглушенный голос водителя ответил: — Да черт его знает… Боковые излучатели сдохли. Перегрелись, что ли. Ждите, остынем — полетим. — Ты бы хоть двери открыл, пока мои ребята здесь не задохнулись! — крикнул ратибор и поморщился — ему, казалось, претило повышать голос. — Извиняйте, отец мой, цикл уже запустился, двери не отпереть. Ратибор ничего не сказал, только бросил на Найла взгляд, как бы говоря: «Ох уж эти полубратья, никакого от них проку». Найл вдруг смутился, сам не зная почему. Поток возмущения и брани от его ратников всколыхнул в нем горячую волну стыда, презрения, досады: как они ведут себя при командире?! Неужели не понимают, что это им не грязный неотесанный тысячеручник, как они? — Тишина, полубратья! — рявкнул на них Найл — он и сам изумился несоразмерной ярости в своем голосе. — Молитесь! — Молитесь, молитесь, — пробурчала ратница— та же, что давеча ляпнула про «не одних только парней». — У меня уже мозг спекся, какие там молитвы. — Чем тут жариться, мы б лучше кого в квартале развлечений жарили, скажи же, брат прот? Найл дернулся в своей защите. Обращавшийся к нему был одним из тех ратников, от которых Найл заранее ожидал — и не ошибся — проблем: старше лет на пять и заметно крупнее, настоящий здоровяк, он неприятно напоминал Найлу мальчишек, мучивших его в приюте, и всем своим видом показывал, что не считает Найла за старшего; и вообще, кто называет протостата «протом» в лицо?! Прежде, чем Найл нашелся с ответом, ратибор произнес голосом полным холодного достоинства: — Братья не обсуждают внеслужебную сферу с полубратьями. Карается как неуставные взаимоотношения и недостойное поведение. — Он опять откинул голову на стену и, прикрыв глаза — веки у него были тонкие, синеватые — добавил: — Во всяком случае, каралось по старому уставу. Кто знает, как его вывернули ваши реконструкторы.