Сфера

Дождь то переходил в морось, то лил как из ведра, но никогда не прекращался полностью — и так два дня, три дня, четыре дня с тех пор, как их транспорт потерял управление в воздушном коридоре и рухнул, охваченный огнем и густым липким дымом, посреди черт знает где. Дружина, на которую они в конце концов набрели, их обрадовала, что дождь здесь не прекращался уже с месяц. Дружина пробыла здесь с месяц. Может, дождь в этих краях не прекращается никогда. Люди бродили по щиколотку в грязной воде. Воду откачивали и вычерпывали ведрами, но ее не убывало. Облачение у Найла и его соратников было зимнее: где бы ни находилась недосягаемая теперь Перенга Вознесенная, ее климат явно отличался от здешнего, и в первые же часы после крушения они промокли до нитки и продрогли до костей. Найл следил за тем, чтобы его люди не ленились. Сам брался за любую работу и их заставлял, делая вид, что не слышит их проклятий. Леность — гниение духа. Временами он физически ощущал это гниение, как будто кто-то задувал в его сознании очаги света, один за другим. Мысли распадались на отдельные слова, слова теряли смысл. Найл ловил себя на том, что мысленно повторял одно и то же слово, или одну и ту же фразу, обрывок мелодии, и с каждым повтором все меньше и меньше понимал ее значение. Прошлое догоняло настоящее, захватывало его, стирало границы; Найл обнаруживал себя одновременно в траншее, на голом поле под обстрелом, в красных песках, взрываемых выстрелами. Он с силой закрывал глаза и возвращался в настоящее. В настоящее настоящее. Шел к командиру с докладом о проделанных работах. — Поощрение, — кивал ратибор. Он или пережидал особенно свирепый ливень в землянке здешнего воеводы, или стоял курил с другими ратиборами, или ел — тоже с воеводой и ратиборами. Найл больше не был единственным братом; тут были и повыше него, и командир, естественно, присоединился к ним. Так что Найл был рад и однословным «поощрениям». Кроме того, командир был знаком со здешним воеводой. Когда они только встретились, тот всмотрелся в его лицо, полускрытое шлемом, грязью четырехдневного перехода и отросшей щетиной, и воскликнул с изумлением: — Отец мой Гуэрде! — Младший брат Гуэрде, — отозвался ратибор, скривив уголок рта в ироничной улыбке. — В твоем услужении, отец воевода. Найл запомнил. Странно, как иногда он не мог вспомнить, о чем говорил только что — мог остановиться посреди фразы и с ужасом чувствовать, как память утекает как вода сквозь пальцы; а иногда какой-то пустяк, не имеющий значения, ни на что не влияющий, вдруг застревал у него в голове и крутился, крутился, крутился — часами, днями — до тех пор, пока Найл не мог вспомнить, при каких обстоятельствах эта дрянь к нему прилипла, как стыдная болезнь. Он думал и думал и думал и думал и думал и думал и думал и думал и думал и думал об этом приветствии между командиром и воеводой. Найл вычерпывал воду и думал: раз воевода поначалу назвал ратибора отцом, значит, когда-то он служил под ним. Найл чинил настил из досок, загнивающий на глазах, и думал: или не служил под ним, но знал ратибора, когда сам не был еще воеводой. Найл выжигал вшей на облачении и думал: или ратибор прежде был не ратибором, а кем повыше, как пристало его ордену и происхождению. Найл чистил оружие (Стандартное индивидуальное оружие импульсно-резонансного действия СИО-ИРД-Σ/21 серии «Гелиостат») и думал: он никогда не слышал, чтобы брата-факельщика, еще и с Третьим в имени, поставили ратибором над нетивитами. Найл укладывался спать, с грехом пополам высушив подстилку, и думал: сколько лет Марцу III Гуэрде? Сорок, за сорок? Не поздновато ли быть всего лишь ратибором? Его понизили в звании. Его понизили, его понизили — за что за что за что за что — Найл несколько раз моргнул, заставляя сознание встать на место. Он встретил ратибора в мирской одежде, идущим из подзапретного заведения. Любой на месте ратибора сгорел бы со стыда… Найл сгорел бы… и испугался огласки, натурально, а ратибор — нет, ему это будто бы и в голову не пришло. Как он отчитал ратника, который заикнулся о «внеслужебной сфере»! А с ним, Найлом, — совсем по-другому. Наверное, потому что Найл — брат, а остальные всего лишь полубратья. Ведь не может же ратибор знать — откуда ему знать — а откуда, если он сам не — за что его понизили? Отцы-воспитатели предупреждали, что эти умеют узнавать друг друга — что, если он действительно узнал — за что высокородного тивита с Третьим в имени поставили над кучкой полубратьев-нетивитов? Свист, свист, визг, треск выстрелов, заложило уши — в тишине Найл смотрел, как выстрелы вскидывают комья земли — убило двоих, один из них лекарь — развернули щитовое полотно, зыбкий за полотном апогей (Индивидуализированная аэродинамическая единица резонансно-векторного боя ИАЕ-РВБ-Σ/19 серии «Апогей») пошел на второй заход. «Ты гляди, сука, как низко идет», — говорит ратибор. Второй заход убил одного и ранил троих, а лекаря-то больше нет. Слух возвращается — лучше бы не возвращался — крики соратников накладываются на нечеловеческий вой водителя — они оставили его гореть заживо в кабине; нет, это было три дня назад, не сейчас. А что сейчас? «Ты гляди, сука, как низко идет», — говорит ратибор. — «Передай мне трешку», — это он не Найлу, кому-то другому. Стоп. Они ведь дошли, нашли своих — да, нашли дружину — приснилось ему, что ли? «Ты гляди, сука, как низко идет», — говорит ратибор. Он вытащил из-за ворота круглый предмет на шнурке — Найл хотел, но не успел разглядеть — зажал его в зубах, одновременно выставляя из-под щитового полотна «трешку» (Стандартное индивидуальное оружие дальнего импульсно-резонансного поражения СИО-ДИРП-Σ/3 серии «Параллакс»). Дождался, когда по холму, за которым они укрылись, побежит тень апогея, и выстрелил короткой очередью. Они ждут — ждут — ждут — вспышка взрыва! Грохот! Еще взрыв, и еще, в небо врезаются горящие осколки, на Найла сыплется песок, он начинает кашлять, рядом умирает его командир, песок насыпается в его стекленеющие глаза — нет, это тоже не сейчас, это давно, уйди — ратибор смеется, круглый предмет выпал ему на грудь, видно забыл убрать, и Найл видит: серебряная пуговица. «Видали? Какой выстрел! Чтоб меня, какой выстрел!» — смеется ратибор, явно сам не веря своей удаче, и ратники смеются и поздравляют. Найл проснулся от собственного смеха, а ночь вокруг завывала сиренами. Когда они отбились — наручный водонепроницаемый хронометр Марца показывал почти полдень, но стояли сумерки, как будто солнце так и не поднялось — Марц забрался под навес у полевой кухни, где было чуть теплее. Или ему так казалось. Тегречу — воеводе, как странно называть его воеводой — согрели воды, и он пытался отмыть шею и лицо от здешней необыкновенно липкой грязи, густой как смола. Марц ждал, когда тот закончит, чтобы тоже умыться. От сырости ныли колени. Тегреч тоже ныл: сколько еще атак они выдержат, как укрепились тут, так и не двигаются, провизии нет, боеприпасов нет, повсюду враг, туземцы, сволочи, втихаря помогают врагу, его и не транспортируют отсюда, и подмогу не присылают, черт его знает, доходят ли вообще сообщения, он уж было обрадовался, что Марц привел подкрепление, а оно вон что… Марц смотрел на его широкую спину с отторжением, которое уже не трудился скрывать. Наконец Тегреч закончил; Марц встал над тазом и принялся тереть лицо. Глядя в облезлое маленькое зеркало без рамы, кое-как пригладил волосы. От грязи и волосы, и лицо потемнели на полтона, а то и на тон, и Марца это беспокоило. Не обращая внимания на боль в спине, он наклонился и зачерпнул еще воды. Марц надеялся, что когда он вымоется, Тегреч уже куда-нибудь свалит, но тот так и сидел опершись локтями о стол и обхватив голову руками. Он был не рожденный в орден и не приютский, а из рекрутов, поэтому сохранил свое туземное имя, Мийкив Тегреч. Когда Сфера была на последнем издыхании, полубратьев необыкновенно легко производили в братья, не то, что раньше, во времена Марцевой молодости. Он и выглядел как Мийкив Тегреч: широкое плоское лицо с веснушками, такими частыми, что они сливались друг с другом; веснушки покрывали, Марц знал, и плечи, и спину. Светло-русые волосы, мелкие васильковые глаза, удивительно яркие — было время, когда Марц находил это даже привлекательным: синие глаза на обветренном загорелом лице, хотя никто не назвал бы Тегреча красивым даже когда ему было — сколько? Девятнадцать? Марц не помнил в точности, но во всяком случае не больше двадцати. Теперь же он и вовсе раздался — и прежде крепко сбитый, минувшие годы превратили его в этакий бочонок на коротковатых ногах. Марц, конечно, и раньше замечал и ноги, и желтоватый цвет кожи — туземцы из старых провинций никогда не бывали по-настоящему белыми — и веснушками этими он всегда слегка брезговал, но тогда у Тегреча было хотя бы очарование юности. Марц подумал «очарование юности» и поморщился. — От жалоб подмога быстрее не подоспеет, — сказал он резко. — Мне тоже радости мало тут куковать. Тегреч поднял на него васильковые глаза — до сих пор не поблекли, надо же. Марц испытывал какое-то не дающее ему покоя недовольство, помноженное на усталость, холод и боль в суставах от здешней вечной сырости. С того несчастного момента, когда дурак-протостат налетел на него в квартале развлечений, каждая мелочь выводила его из себя. Раздражал протостат — в его досье указывалось «производство в протостаты за мужество», по опыту Марца это не означало никакого мужества, а только лишь умение — или удачу — выжить, когда всех остальных перебили; раздражали недоделанные полубратья-ратники, ничего не знающие, ничего не умеющие, теряющие голову от любой хероты — рвались спасать водителя из горящей кабины, додуматься же; раздражал этот невесть откуда появившийся Тегреч — Марц и думать о нем забыл, а он тут, оказывается, дослужился до воеводы… «Как видишь, служением искупаю свое предательство», — криво усмехнулся Марц, когда Тегреч при встрече спросил, как он жил все эти годы; а самому так погано стало, что кто-то из прошлого увидел его таким. Хотя какое ему дело до того, каким его видит Тегреч. — Жалеешь, что не можешь снова сбежать? — вдруг сказал тот. Марц, скорее ошеломленный, чем оскорбленный, сфокусировал взгляд на его лице. — Это еще что за разговоры, отец воевода? — Марц рассмеялся, как всегда, когда хотел скрыть злость. — Ты меня бросил, — проговорил Тегреч со странным задумчивым выражением, как будто рассуждал с самим собой. — Там, в твердыне… Ты взял от меня все, что хотел, и когда больше ничего не осталось — когда во мне не осталось уже ничего, что было бы для тебя ново — ты просто… исчез. Безбожники взяли твердыню два дня спустя, ты это знал? Марц живо вспомнил, что портило ему вкус еще с тем, не-старше-чем-двадцатилетним Тегречем: эта его поэтичность. Не таким он представлял свежего рекрута из нищей туземной деревни. Разумеется, он вообще не стал бы мараться связью с подчиненным, если бы все вокруг не катилось к чертям. Он помнил, как перешагивал через тела братьев в коридорах твердыни — то ли мертвецки пьяных, то ли в самом деле мертвых: они пьянствовали, валялись в открытую, на столах и на полу, со шлюхами из туземок, бросались со стены твердыни или вышибали себе мозги выстрелом, стреляли друг в друга, в люстры, в портреты сферских магистров; Марц и сам уже не различал дня и ночи под смесью реторты, пурпура и какой-то туземной дряни, которую они называли «щепоткой». — Нет, я не знал, — подчеркнуто спокойно сказал Марц, выпрямляясь. Его магистральное произношение стало особенно явным. — Естественно, я знал, что это произойдет — мы все знали. Я полагал, ты понимаешь, почему я принял свое решение. При комтуре твердыни на посту безбожники сделали бы все, чтобы уничтожить… — Ты просто исчез, — повторил Тегреч с болью в голосе. — Ничего не сказав. Ты мог бы… мог бы сдать твердыню, мы могли бы сдаться вместе, но ты выбрал… просто… бросить меня одного. Я был всего лишь мальчишкой тогда, а ты… — Меня бы казнили, — все так же ровно возразил Марц. — Безбожники казнили всех, кто выше воевод. Я знал, что без меня вам казнь не грозит. Я пошел на немыслимое унижение, — Марцу понравилось, как сочетаются эти слова, так что он повторил: — да, немыслимое для человека моей крови унижение, чьи горькие плоды я пожинаю по сей день, — он указал на свое скромное облачение. — Думал ли я, что в мои годы я буду ратибором над полубратьями Тысячи Рук? Дезертиром, презираемым даже этими молокососами-реконструкторами? Я втоптал в грязь честь брата Сферы — и для чего? Чтобы ты сидел передо мной в твоем горжете, в твоих серебряных пуговицах, обвиняя меня невесть в чем? — Марц поднялся на ноги. — Нижайше молю о прощении, отец воевода, — сказал он, кланяясь, — если мы обременяем тебя в твоей нужде, пусть и по воле несчастной судьбы, а не по нашему желанию. Остается надеяться, что наше сообщение достигнет командования и… — Я был всего лишь мальчишкой, — снова сказал Тегреч. Он не смотрел на Марца, уставился своими васильками куда-то сквозь него. — Я просто хотел… чтобы кто-то был рядом. Чтобы кому-то было не все равно, что со мной станется. А ты… Я хотел совсем не этого. Я просто хотел… быть… с кем-то… Ты был нашим отцом, как ты мог… Марц выпустил воздух сквозь сжатые зубы. — Не повышай голос. Ты же не хочешь, чтобы твоя дружина узнала о твоих похождениях. — Моих похождениях?! — тут Тегреч и правда осекся, потому что один из его людей — техник — прошел мимо, громыхая восьмилапой техной, посреди шарообразного «тела» которой зияла дыра. — Погляди, отец мой, — пожаловался он на ходу Тегречу, — Дася получила прямехонько в зерно. Всё, кирдык Дасе — не починишь. Чтоб их, безбожников! Тегреча сотрясло беззвучное рыдание. — Паскуды, — выдохнул он, — паскуды, паскуды, сволота… Марц оглянулся на техника, который волочил техну за лапу, расплескивая грязь. «Дася». Ему всегда было гадостно, что солдаты давали технам бабьи имена. Жалкие позорники. «У этой теперь и дырка есть», — подумал Марц ядовито. Он бросился на землю, сам не сразу поняв, из-за чего — только вдох и выдох спустя в его сознании появилось: хлопок выстрела. Сбежались дружинники — его протостат среди них — окаменели с разинутыми ртами. Воевода лежал головой на столе, будто решил прикорнуть; в виске зияла черная дыра, прямо как у его «Даси». — Почему… Чего это… Чего это он? — наконец вымолвил один из дружинников. — Из-за ебаной техны?!