Сфера

Прислали инспираторов. В тот день шел проливной дождь — зеленый, весенний, пахнущий душистыми травами. Дружинники набились под гигантский, как цирковой шатер, тент, и дождь барабанил по тарпаулину, и внутри было душно, сумрачно, шумно. Сидя рядом с соратниками, перевозбужденными от нежданно-негаданно свалившегося на них развлечения в череде однообразных дней, Найл ощущал себя так, будто он не один; хотя за все это время он так ни с кем и не сблизился. Для одних он был ниже, для других — выше; от одних его отделяла его принадлежность к братии, от других — его нетивитская кровь, которая так неудачно проявлялась во всем его облике. Обидно сносить презрение, предназначенное туземцам из новых провинций, когда сам не помнишь ни родной провинции, ни языка, ни семьи — ведь у Найла, верно, была когда-то семья, и кто-то его любил, и не желал ему такой судьбы; а теперь он будто принужден носить чужое тело, о котором на самом деле ничегошеньки не знает. Ничего, кроме его тайны — ее-то Найл знает слишком хорошо, пусть и предпочел бы не знать. Отцы-воспитатели говорили, что они всегда узнают друг друга и формируют тайные сообщества, коварно помогая, выгораживая и возвышая своих. Найл и тут терпел неудачу. Он оглядывался по сторонам, смотрел на одинаковые бритые головы полубратьев, на полноправных братьев разной степени надменности и потрепанности, на лекарей, на техников, и ему не верилось, что кто-то из них мог скрывать ту же тайну. Может, тайна Найла какая-то другая, неправильная — то есть, еще неправильнее их — раз он никого не узнает и никто не заманивает его в тайное сообщество, не помогает и не защищает. Найла ужас брал при таких мыслях, но иногда он с тоской думал, хоть бы так, хоть бы в кругу богопротивных развратников, но чтобы сбросить, наконец, тяжесть его тайны, больше не быть одним, а стать — одним из своих. То ли от дождя, от ветра, вольно гуляющего по серебристым травам, обрывающего лепестки первых нежных цветов, от дурманного аромата воды и зелени; а то ли от внезапной перемены: кино приехало! — Найлу было неспокойно на душе. По-другому неспокойно, а не как обычно. Инспиратор объявил, что они привезли старый кинофильм — он сказал не старый, а «золотая классика» — снятый еще во времена Сферы. Те немногие в дружине, что были постарше, обрадовались: мировая картина! — но большинство смотрело в первый раз. С шипением заработал киноаппарат. После грандиозной увертюры в кадре появилась красивая актриса — дружинники завопили в полнейшем восторге; послышался свист, сальные шуточки. «Фу, хреносуи недоросшие», — фыркнула одна из соратниц Найла, и тому стало неприятно, что она повторила выражение Гуэрде — вышло так неуклюже, совсем не как у него. Найл решил, что его долг как протостата навести порядок. «Уймитесь, братья! — прикрикнул он. — Не мешайте другим смотреть». Красивая актриса с блестящими от слез глазами прощалась с красивым мужественным актером, уходящим сражаться с безбожниками. Найлу вдруг захотелось плакать. — Родительское состояние, вложенное в четыре года училища, потрачено не напрасно, — вполголоса сказал инспиратор. Они с Марцем стояли рядом с киноаппаратом позади рассевшихся дружинников. На экране орда устрашающих, обмазанных коричневым гримом, разношерстных безбожников совершала набег на родной городок главного героя, разбивая витрины, пиная перепуганных малышей и хватая женщин прямо на улицах. — Не суди себя чересчур строго, брат инспиратор, — ответил Марц, не столько глядя на экран, сколько наблюдая за своими дружинниками. — Взгляни на них. Этой порнографии лет двадцать, а то и больше, а все еще действует… Порой мне думается, что чем прямолинейнее, чем бездарнее поделка — тем лучше они ее воспринимают. — О да, брат воевода абсолютно прав, — горячо согласился инспиратор, и взгляд Марца потеплел: и от того, что инспиратор назвал его воеводой (хотя эти суки из командования все тянули с официальным назначением), но больше от того, что его тирада произвела впечатление, на какое он рассчитывал. — Публика определенно не для Марцингера и Павеча. Марц притворно ужаснулся. — Не хочет же брат инспиратор сказать, что втайне изучает запрещенные киноленты? Марцингер и Павеч! Так недалеко и до… — и он добавил еще несколько имен, не настолько знаменитых, а ценившихся среди людей знающих и тонких. Потому что Марц догадывался, что этот зеленый столичный инспиратор мнит себя человеком знающим и тонким. Как он очутился в братии, Марц недоумевал: на рожденного в орден не похож, во всяком случае, не на рожденного в орден Перста Указующего — возможно, богатые миряне-родители расстарались, чтобы обеспечить себе и потомкам «достойное будущее»? Или рожден в орден, но в первом поколении. На вид инспиратор был — хоть самому в кино играть образцового героя Сферы, хоть на плакат, прославляющий защитников цивилизованного мира. Высокий и широкоплечий, с талией тонкой, точно затянутой в осаночный пояс, с платиновыми, почти белыми, волосами и большими голубыми глазами, в своем облачении он был словно игрушечный солдатик. У засранца даже уши были красивые. Он носил горжет с указующим перстом — тивит-магистрал, кто бы сомневался — и Марц в разговоре с ним постарался придать своей речи особенно напыщенный магистральный выговор. Инспиратор впервые за все это время посмотрел Марцу в глаза. — Я приятно удивлен, — сказал он, еще более понизив голос. — Не думал, что встречу настоящего ценителя здесь, на краю цивилизации. Что у тебя любимое среди работ Юн-о? Марц мысленно себя поздравил. Какое облегчение: язык молодежь уже не знает, но чертов Юн-о, из которого Марц ничего не смотрел и не испытывал никакой охоты смотреть, по-прежнему несет свою благородную службу сквозь года и поколения. — Сложный выбор, — проговорил он раздумчиво. — Разумеется, «Стекла и птицы» — вершина его творчества, но мне всегда был близок герой «Воздухоплавателя». — «Воздухоплаватель» — его автобиографическая работа, — заметил инспиратор с полуулыбкой. Марц ответил на его взгляд. — Возможно, оттого мне так дороги его фильмы. Он словно проникает в самую душу и видит нас такими, какие мы есть на самом деле, без костюмов и масок. Они влезли в транспорт инспираторов — прекрасно изолированную, проветриваемую, но сохраняющую тепло новую фуру, в которой воцарилась кромешная тьма, когда инспиратор запер двери. Даже шум дождя здесь превращался в приглушенный шелест. Марц подумал, что из-за дождя и звукоизоляции они не смогут вовремя услышать, если кто-то подойдет; но и снаружи их не услышат. В фуре стоял незнакомый Марцу запах, как будто запах свежих книг. Инспиратор подался к Марцу, и запах книг перекрылся ароматом его туалетной воды и душистого табака; его губы нашли в темноте губы Марца. Инспиратор был слегка не в его вкусе — не внешне, а этой его столичной интеллигентностью — но сейчас, во мраке, в тесноте заставленной фуры, за завесой дождя, Марц вдруг ощутил прилив острого возбуждения. Инспиратор стянул свой плащ, сюрко и тунику и притянул к себе руки Марца — Марц почувствовал ладонями его гладкую кожу, безволосую грудь, соски, ребра, впадину живота, полоску жестких волос под пупком. Теперь собственный запах инспиратора пробился сквозь шалфей, цитрус и морскую соль — запах разгоряченного молодого тела; Марц обхватил рукой его талию, заставляя прогнуться, прижаться пахом к его паху. Инспиратор застонал ему в губы. Не отстраняясь друг от друга, они кое-как устроились на полу среди металлических ящиков, аппаратов и запасных частей к ним, и Марц, не обращая внимания на упершееся ему в плечо нечто жесткое и ребристое, раздвинул ноги, чтобы инспиратор прижался к нему еще сильнее. Тот терся пахом о его живот, прямо-таки вбивался, одновременно глубоко засовывая язык ему в рот и с силой удерживая его под собой. Марца охватило странное ощущение беспомощности, как будто его вот-вот раздавят, задушат, поглотят без остатка. На несколько долгих мгновений Марц растворился, поплыл в темноте, чувствуя лишь безликое чужое тело, которое обволакивало и заполняло, подавляло, властвовало. Марцу показалось, что он готов кончить. Торопливо, дрожа как в горячке, он протиснул руку между собою и инспиратором и нащупал его член сквозь мокрую материю — только чтобы отвлечься от собственного возбуждения; прошептал: «Отсосать? Хочешь? Куда ты хочешь?» Они вместе, не столько помогая друг другу, сколько путаясь, спустили с инспиратора штаны и нижнее белье; инспиратор все еще целовал Марца, теперь отрывисто, едва не кусая. «Сражение в финале идет без небольшого полчаса, — выдохнул инспиратор, — давай, повернись, успеем». Марц повернулся. Встал на четвереньки и стянул штаны и подштанники до колен. Протянул инспиратору защитный спрей и, опустив голову на сцепленные руки, услышал, как щелкнул колпачок и зашипела защитная жидкость, распространяя сильный запах спирта и резины. Марца опять бросило в дрожь. Он почувствовал ладонь на своей ягодице; инспиратор приставил к анусу головку члена и вошел — быстрее, чем следовало бы, но Марц лишь выдохнул сквозь сжатые зубы, принимая. На один вдох и выдох они замерли. Инспиратор неторопливо, почти с нежностью, провел ладонями по спине Марца, по плечам, взял за шею и, склонившись к его лицу, снова поцеловал. Потом вернул руки обратно на ягодицы и сильным движением подтянул к себе, насаживая еще глубже. Резкие выдохи. Шлепки бедер о ягодицы. Инспиратор драл его со знанием дела — даже и не заподозришь в столичном юноше — и Марцу оставалось только подаваться ему навстречу, ни о чем не думая, ничего не видя, и сам словно невидимый в темноте и тишине, без желаний, без имени, без прошлого, с чувствами, которые свелись лишь к телесному. Почему-то вспомнилось узкое личико протостата. Как он взглянул на Марца снизу вверх, когда Марц приказал ему присматривать за дружинниками, пока он отсутствует, — как будто понял, что это за отсутствие; такой трогательный в своем молчаливом страдании. Что-то в мальчишке раздражало Марца: эта его слепая преданность, что ли, или какая-то необъяснимая беззащитность — так и напрашивается на тумак. Вот его лупили, наверное, в приюте. Но больше всего Марцу не давала покоя мысль, до которой он и сам старался не дотрагиваться: неужели протостат не догадался? С этой его светло-коричневой кожей — еще бы на тон светлее, и он сошел бы… разумеется, не за тивита, но за выходца из старых провинций — неужели он не видит в Марце такого же, как он? А если узнал, и выбрал молчать, — то что он задумал? Что за черт. Взбрело же ему в голову думать о протостате. Марц сделал над собой усилие, пытаясь вернуться к прежней пустоте и тишине, но нет. Член у него уже обмяк; Марц прижался лбом к полу и просто ждал, когда инспиратор кончит.