Сфера

Аэрист был, конечно, необыкновенно хорош. И, конечно, ему самому это было прекрасно известно: аэрист и красавец, неотразимое сочетание. Марц посматривал на него, на его крутые черные кудри, на полные, влажные губы, на курчавые волосы на груди в расстегнутом комбинезоне и на крепкий круглый зад, как нарочно обтянутый блестящей черной материей, — и Марца аж зло брало, до чего ему хотелось это самодовольное туземное говнецо. Может, он просто оголодал, раскисая в траншее, а теперь отогрелся, и вот — весна… Чтоб Марца когда-нибудь так продирало от сраного туземца — да никогда! Но стоило ему снова покоситься на аэриста, как его опять накрывало. Они стояли рядом, дожидаясь, пока из тыла доедет кухня, — аэрист, подогнув одну ногу, небрежно прислонялся к стволу сосны, — и передавали друг другу аэристову флягу. Фляга была стеклянная, обтянутая кожей под змеиную, с пошлой эмблемкой: орел, пикирующий на кобру. — Любит великий казначей вашего брата-аэра, — сказал Марц с плохо скрываемой завистью, сделав глоток. Аэрист рассмеялся всеми своими белыми зубами. Вот бы врезать ему в эти зубы. — О нет, это я на свои кровные тебя угощаю. — Марц протянул было флягу обратно, но аэрист снова подтолкнул ее к Марцу, на мгновение положив кончики пальцев на его руку. Марц заметил, что ладонь у аэриста намного светлее, чем тыльная сторона руки, — почти розовая, и Марцу отчего-то стало и противно, и горячо; еще солнце это палит… — Отчего такое великодушие, брат декадарх? Аэрист повернулся к нему всем телом, теперь опираясь о сосну локтем и подпирая голову ладонью. — А как же, — сказал он, глядя Марцу прямо в глаза своими блестящими, как жуки, глазами, — раз уж Всевышним благоволением мы вам посланы в защитники и спасители, надо же поддерживать благородный союз земли и неба. — Марц поразился — не без восхищения — как аэрист сумел произнести эту фразу, сошедшую со сферского плаката, с таким непристойным выражением, что Марца бросило в жар. Он опять выругался про себя. В былые дни он легко бы убедился, что аэрист имеет в виду именно то, что Марц предполагал он имеет в виду: пары вскользь брошенных слов, особых слов, вплетенных в обыденную фразу, хватило бы, чтобы прояснить для них обоих. А теперь — тьфу ты. Одни слова молодежь знать не знает, другие — наоборот, знает каждая собака, он их уже и от мирян слышал — и слова, когда-то значимые как пароль, как волшебное слово, открывающее тайный вход в пещеру разбойников, лишились всякого смысла. — Ну, что скажешь, допьешь? — спросил аэрист как будто в ответ на мысли Марца. Марц, опешив, замер, не донеся фляги до губ. Аэрист говорил о ликере, но использовал слово, которое означало фелляцию — тогда, в былые дни, когда аэрист еще пешком под стол ходил. Наверное, это просто вылез его туземный говор, черт знает, как они говорят в той дикой дыре, из которой аэрист родом, — мешают тивитский язык со своим «уча-чача-хуча». Аэрист опять хохотнул. — А-а-а, я так и знал — старая гвардия! Нет, я по-вашему не говорю. Нахватался по мелочи. Прелесть аэрской жизни: все время учишься новому! Бываешь в новых местах, встречаешь новых людей… новых интересных людей, — и он опять выбрал двусмысленное слово вместо «людей»: потенциального любовника на одну ночь. — Завидую белой завистью, — отозвался Марц. — Новые интересные люди с новыми интересными местами — как захватывающе. — Можно даже сказать, переполняюще. До слез в глазах и кома в горле. Марц не удержался и прыснул, не успев проглотить — ликер больно пошел ему в нос. — Чудовищно… Просто чудовищно, — выдавил он из себя, утирая выступившие слезы. Ему было и смешно, и гадливо, и стыдно за аэриста и его неуклюжую игру слов; и отчего-то казалось, что он, Марц, унижается — не столько на деле, сколько внутри себя, что само желание, которым он мучается, — унизительно; унизительно именно тем, что оно наделяло аэриста — туземца — властью над ним. Аэрист вдруг приложил руку к горжету у себя на груди. То ли усмехнулся, то ли фыркнул. — Что, отправляют вас? — спросил Марц и поморщился — слишком поспешно, слишком жалко вырвался у него этот вопрос. — Что поделать, — ухмыльнулся аэрист, забирая у Марца флягу, — как видишь, я у вас нарасхват. — Он небрежно отсалютовал и, обернувшись уже в нескольких шагах от него, крикнул: — Гляди не убейся тут без меня! Не прогнись-не сломайся, или как там у вас говорят? — Это же… Это ж девиз ударников. — А для меня сверху вы все, пылеглоты, одинаковы! — рассмеялся аэрист — нарочно, зараза, поддевал Марца, и Марцу тошно было, что на него это действовало. «Чтоб тебя на подлете разорвало», — подумал Марц, глядя на удаляющуюся фигуру аэриста, такую ладную в этом его блестяще-черном комбинезоне. Марцу пришел на ум их давешний разговор, когда они под выпивку рассуждали, что станут делать после войны. Марц сказал, болтая разбавленным невесть чем пойлом в помятом стаканчике: — Уйду на покой. Ни одного дня больше не пробуду в этой шкуре. Может, только на годовщину победы… надену парадное облачение… с лентой, с эполетами, как полагается — я ведь уйду на покой в чине не меньшем, чем архиполководец — так вот, надену облачение — вся грудь в плашках — и пойду принимать парады. Пускай юные свежие кадеты благодарят меня за мое самоотверженное служение. — Марц поднял стакан, словно хотел выпить за свое блестящее будущее. Аэрист учтиво тоже поднял стакан, но пить не стал — нос воротит, значит, от стандартной выпивки. — Не-е-ет, парады и салюты — это не для меня, — проговорил он со своим туземным акцентом, который слышался Марцу певучим и в то же время вызывающим. — Я себе зарок дал: если я доживу до конца всего этого — представим, что Господь подшутит надо мной такую шутку, — я в последний раз запрыгну в свой перигей, поднимусь повыше — и нахуй вырублю двигатели. Я уже и место приметил, куда упаду. Море, горы — красотища! Конечно, никто из них не доживет до конца войны.