Сфера

— Как люди живут после такого? Они стояли надо рвом, заваленном телами: зрелых мужчин, стариков, молодых девушек, подростков, женщин, которые могли бы быть Найлу матерями или бабушками, тетями, старшими сестрами. — Ты глянь, — проворчал кто-то из расстрельной команды, — сколько лет вон тому сопляку, думаете? Лет десять? А безбожники еще пиздят, что это мы детей-солдат растим. — Так мы и для безбожников детей-солдат растим, — ответил кто-то глухо, — когда их сиротами делаем. Найл встревоженно скосил глаза на командира — испугался, что тот услышит крамольные разговоры — но тот стоял у края рва, с каменным лицом потягивая из своей красивой серебряной фляги. — Я бы… не отказался от глотка, отец командир, — отважился попросить Найл. — Командиры не выпивают с протостатами, — отозвался Гуэрде — Найл вздрогнул, быстро опустил глаза под его стальным взглядом. — Рассматривается как неуставные взаимоотношения. — Пожевав губами, будто выпивка оставила горький привкус, Гуэрде сказал, не глядя на Найла: — Когда я только выпустился, — он по-прежнему морщился с каким-то брезгливым, раздраженным, усталым выражением, — меня отправили командовать ратью миротворцев в новых провинциях. В тех местах орудовали партизаны, нашей задачей было выкурить их из болот. Там вокруг всё болота и леса, и маленькие живописные деревушки. Вот поручили мне казнить туземцев за пособничество партизанам. Мы поставили их к стене хижины, которую мы заняли. Так я, умная голова, подумал: чем заставлять моих ратников целиться, стрелять, делать контрольный выстрел — никто не хотел быть палачом, естественно — лучше мы их из звукового шарахнем. Раз — и дело с концом. А это еще старые звуковые тогда были, экспериментальной модели. — Он опять сделал глоток из фляжки, зачем-то посмотрел на горлышко с тем же брезгливым выражением. — Можешь себе вообразить, что вышло из моей блестящей затеи. Треклятых туземцев прямо-таки разорвало. Вся стена в этом дерьме, на земле, на деревьях висит; и нам, конечно, прямо в морды. Мои ратники так на месте и проблевались, даже отбежать не успели. Но это еще, мой протостат, — Гуэрде поболтал фляжкой, как бы прикидывая, сколько там осталось, — не конец моего захватывающего приключения. Их матери пришли просить дозволения их похоронить по каким-то… — он махнул рукой с фляжкой, — местным… обычаям, черт их знает. Я разрешил: подумал, хоть не нам убирать эту срань. И вот идут эти бабы, а у каждой в руках расписная миска — у тамошних туземцев вся посуда такая, расписная, они сами расписывают, многие наши их посуду домой посылали как сувенир — так вот, заявились с мисками и, значит, в эти свои ебаные миски — с цветами, да птицами, да хрен еще знает с какой красотой… собирают ошметки своих отпрысков. Нахуя я это увидел. Мы потом еще с месяц пробыли в этой деревне, так я жрать из их мисок не мог, все перед глазами стояла… картина. — Гуэрде замолк, так и не завинтив крышку фляги. — Как люди живут после такого? — вырвалось у Найла. Гуэрде скривил уголок бледного рта. — Поживи с мое, какого только дерьма не навидаешься — перестанешь запоминать. Все сливается в один бесконечный… смердящий… поток дряни, и мы все в нем барахтаемся, — заключил он с мрачной веселостью — и неожиданно протянул Найлу фляжку. — Выпей, сын мой. Исполнители, сучьи дети… кого им надо забрали, а с остальными, значит, нам разбираться… Мы им не палачи. А? Что затих? Не зная, нужно ли отвечать, Найл повторил: — Мы не палачи, отец мой. — Вот так. Ты это запомни, малец. — Гуэрде с силой сжал плечо Найла, отворачивая его от тел во рве. — Мы не палачи. Они ждали переброски со дня на день — и, как всегда, «со дня на день» превратилось в неделю, в десять дней, в двенадцать. Тела пленных засыпали землей, но погода стояла теплая, и когда Найлу приходилось идти мимо рва, ему чудилось, что в ноздри забирается тошнотворный запах гниения. Вскоре запах уже следовал за ним, куда бы он ни пошел, — знакомый запах, приносящий с собою звуки и голоса, вспышки, обрывки, шелест ветра по красному песку. Найл содрогался — и тут же оглядывался, не заметил ли кто. Никто его не замечал. Однажды под вечер лагерь встряхнуло; воздух задрожал, задышал жаром, пошел рябью и разорвался — разорвался в небе, обнажая нависший над ними аэродромон. Аэродромон показался Найлу исполинским — противоестественно исполинским, как будто бросал вызов всякому человеческому пониманию мер и пропорций. Найл услышал, как его соратники восхищенно переговариваются у него за спиной. Кто-то назвал класс дромона, кто-то заспорил, назвал другой… От дромона отделилась шлюпка и легко, как будто не летела, а плыла подхваченная весенним ветерком, опустилась на землю. Из нее показались три фигуры: две с фиолетовыми каймами тагмы — должно быть, телохранители, — одна в облачении корабельного командира. Всматриваясь в нежданных визитеров, Найл не сразу заметил, что Гуэрде возник рядом. — За каким чертом они нам подослали крыс? — сказал тот вполголоса; и уже громче, обращаясь к Найлу: — Как стоят твои полубратья, протостат? Не видишь, высокие гости пожаловали. Найл засуетился, выстраивая соратников как подобало, — те, перевозбужденные, будто не понимали, что от них требовалось, и всё пялились на аэродромон, на клочки неба вокруг него и пульсирующий, переливающийся, как пролитое топливо, воздушный коридор; на устрашающих телохранителей, вооруженных до абсурда громадными колоссами (Тяжёлый стрелково-резонансный комплекс ТСРК-Σ/93 серии «Колосс»), на их командира, который, судя по манере держаться, был какой-то важный чин — идет будто кол проглотил, Найл такую выправку видел только в давешнем фильме про старую Сферу. Гуэрде тоже выпрямился, и Найл попытался встать как он — до чего же красиво! Он поднял было руку, но Гуэрде, который тоже приготовился отсалютовать, вдруг остановился с рукой зависшей в воздухе: — Рудзё? Визитер уже приблизился настолько, что Найл увидел, как его лицо просияло. Вместо салюта он раскрыл объятия, и Гуэрде, широкими шагами сократив расстояние между ними, обнял его — крепко и долго, как обнимают, наверное, закадычных друзей. Отстранившись, но не выпуская его из объятий, Гуэрде воскликнул со смехом: — Рудзё, ты? Не верю своим глазам! Я не имел ни малейшего представления, что ты с реконструкторами! — Я не имел ни малейшего представления, что ты жив! — тоже рассмеялся тот, кого Гуэрде назвал Рудзё (что еще за имя такое, Рудзё?), но голос его дрогнул как от сдерживаемого рыдания. — Унеси тебя демоны, Марц, почему ты меня не нашел? Какого дьявола я узнаю о тебе из реляций Гёргериха? — Они опять обнялись, и Рудзё сказал ему в плечо: — Едва лишь я получил его сообщение, бросился сюда к тебе за тридевять земель. Через полдюжины воздушных коридоров — изничтожил, верно, пару-тройку ресурсных поселений! — Гёргериха? — переспросил Гуэрде. — С каких это пор вы с Гёргерихом обмениваетесь записочками? «Кровопролитная вражда объяла два высокородных дома; но обреченная любовь пробилась как росток меж…» — тут Рудзё шутливо на него зашикал. Найл наблюдал за ними с нарастающим гнетущим чувством, причину которого он сам не понимал — и оттого стыдился. Он не знал, что за стихи процитировал Гуэрде и что он имел в виду, почему его друг (ведь, похоже, это его старинный друг?) изобразил комическое отвращение, что это за Гёргерих, с которым они оба знакомы; не знал, отчего ему, Найлу, вдруг стало так пронзительно грустно. Рудзё выглядел моложе Гуэрде — или, скорее, моложаво: из-за юношеской живости — он даже шагал этак пружинисто; из-за своей миниатюрности — Найл никогда не видел таких малорослых корабельщиков, неужели он соответствовал стандарту? — но судя по всему, они с Гуэрде были ровесники. Перст Указующий красовался у него не только на горжете, но и на перстне, и на четках, которые он носил обернутыми в несколько рядов вокруг запястья — Найл никогда не видал такого в жизни, только на портретах старых сферцев, казненных безбожниками. Но даже и без всех эмблем никто не принял бы его за кого-то кроме магистрального тивита — у Найла даже возникло смутное воспоминание, будто он видел этот горбоносый профиль и выпяченную нижнюю губу в учебнике по истории; и говорил он, понятное дело, с самым безупречным магистральным произношением. Странно, что и произношение Гуэрде стало при нем явственней. Найл никогда прежде не слышал, чтобы Гуэрде выговаривал слова вот так… театрально? и цитировал поэзию. «Ну конечно, не слышал, — одернул себя Найл. — Кому бы он читал стихи, тебе, недоучке приютскому?» Рудзё наконец-то отпустил Гуэрде и, отойдя на шаг, обратился ко всем, хотя по-прежнему глядел лучистым взглядом только на Гуэрде: — Тишина, братья! Внемлите и будьте свидетелями. Я, полноправный брат Перста Указующего Рутгерейд Вилфранд Меттерей Улло Дезен-Цессин из Лагарны, исполняя долг, возложенный на меня верховным капитулом, возвещаю вам: отныне полноправный брат мой факельщик Марц III Эллеро Гуэрде — волею Господа воевода над вами, и за доблесть его и мудрость в командовании одаряется капитулом знаком благоволения в бронзе. — Не отворачиваясь, он отставил руку ладонью вверх, и один из телохранителей положил ему на ладонь блестящую, тонкую, будто из фольги, плашку. Приладив плашку на грудь Гуэрде, Рудзё прижал ее обтянутыми перчаткой пальцами — не столько прижал, сколько погладил. — Достоин! — провозгласил он, вскинув руку в салюте, и все присоединились к аккламации: — Достоин! Достоин!