Сфера

— Так вот, значит, каков Марц Гуэрде, человек-легенда, — протянула подкормчая, опустившись рядом с Найлом, одним грациозным движением скрещивая длинные ноги. Найл подскочил на своем стуле: следует ли ему встать перед ней? Остаться сидеть? Он никогда не встречал женщин в таком высоком сане, а эта была еще и ослепительно красива — пугающе красива — и Найл так и обмер, когда она вдруг обратилась к нему вот так запросто. — …благороднейший брат, преданнейший друг и во всех отношениях не имеющий себе равных, — продолжала подкормчая, облокотившись о спинку стула — Найл смотрел на ее узкую белую руку с аккуратно подстриженными ногтями, потому что ни за что в жизни не отважился бы посмотреть в лицо. — Что ж, — она колко рассмеялась, — вполне понимаю его… шарм. Брат Гуэрде будто бы сошел с физиогномических рисунков. Видел такие когда-нибудь? Идеальный тивит, идеальная тивитка, идеальный тивитский ребенок… Интересно, — подкормчая уперла тонкий палец в плечо Найла, — а что твой рассказывал тебе о Цессине? Вопрос застал Найла врасплох. Он случайно поднял взгляд и на мгновение встретился с ее ледяными светлыми глазами, в которых плескалась непонятная насмешливая, отстраненная веселость. — Ничего не рассказывал… — промямлил Найл. — Это же… неслужебная сфера. Обсуждать ее было бы неуставными взаимоотношениями, — добавил он для пущей убедительности. У подкормчей вырвался смешок, и Найлу отчего-то стало неприятно, как будто смеялась она над ним, хотя он и не понимал, за что. — Значит, это только мне достался словоблуд, — сказала она. — Завидую. Завидую белой завистью. — Подаваясь ближе, она непринужденно положила руку на предплечье Найла. — Я уже выучила наизусть все его распроклятое генеалогическое древо. Лагарнскую ветвь, райдицкую ветвь. Всех дядюшек, которые на самом деле не дядюшки, всех жен, которые на самом деле кузины — ты знал, что у него с женой и до свадьбы была одна фамилия, ну не кошмар ли? — всех пасынков, всех родных детей, приемных детей, чертовых Гёргерихов и их раскидистое родовое древо… Словом, не столько ебет, сколько языком чешет. Найл взвился на ноги. Он почувствовал, как лицо запылало жарким румянцем, — почему, почему она это сказала? Почему решила, что будет безопасно делиться чем-то подобным с ним — с незнакомцем, мужчиной? Не думает же она… Не приняла же она его… Пробормотав слова извинений, он ударился в бегство, почти не соображая, куда несут его ноги; и очутился в отгороженном от общего зала баре. Гуэрде повернул голову от стойки, за которой сидел вместе с Рудзё, и с явным неудовольствием воззрился на Найла. — Что такое, протостат? — отрывисто спросил он. Рудзё смотрел на Найла, скрывая улыбку за хрустальным стаканом. Найл, совсем растерявшись, переводил взгляд с одного на другого. — Я… Я исправил отчет об исполненной мере… с пленными… как ты наставлял, отец, — в конце концов нашелся он — как-никак, планшет был у него подмышкой. — Я подумал, если отец воевода соизволит просмотреть… На лице Гуэрде читалось холодное бешенство. — Это может подождать, мой протостат, — проговорил он с нажимом. — Да, отец мой, нижайшие извинения, отец мой, — выпалил скороговоркой Найл и скрылся за раздвижными дверями. Едва двери закрылись, Рудзё шумно прыснул в свое пережженное вино, которое стоило, должно быть, дороже, чем все их вооружение. — Дети, — мрачно прокомментировал Марц. Рудзё только хмыкнул в ответ, все так же лукаво улыбаясь, и Марц продолжил, протягивая стакан техне-бармену, чтобы подлила еще: — Чертовы дети, и шагу не могут без меня ступить. Ношусь с ними, как приютский воспитатель. Хуже всего, — он сделал глоток и поморщился, хотя Рудзина выпивка была, как всегда, страсть как хороша, — что и командование состоит из зеленых юнцов. Принимаю приказы от мальчишек, которые мне в сыновья годятся. — Приходится признать, — согласился Рудзё, — безбожники нас основательно проредили. От старой гвардии не осталось почти ничего. Ты вот подтруниваешь надо мной с Гёргерихом, а я говорил и всегда буду говорить: нам, братьям-тивитам, необходимо держаться вместе. Это вопрос если не чести, то выживания… пусть даже Гёргерих и ни на что не годный самодовольный болван, — заключил он, резко сбавив возвышенный тон. — Что ж, за Сферу, — он звякнул стаканом о стакан Марца. — За старые добрые времена. Марц чувствовал, что быстро пьянеет, и вместе с опьянением, как у него всегда бывало, в нем поднимается беспокойная, не находящая выхода злоба. Казалось бы, что ему еще надо: воеводу дали, еще и благоволение в бронзе — будет ему пусть и небольшая, а все-таки прибавка к жалованью; Рудзё выскочил как черт из табакерки — значит, житье Марца станет в разы лучше. Да что там — уже стало, вон не пришлось трястись в задрипанной фуре и присматривать за дружинниками. Перебрасывают с комфортом на аэродромоне, с выдержанной выпивкой и ужином из трех блюд. Рудзё, опять же… Марц с прищуром поглядел на него, тоже слегка захмелевшего, прямо-таки цветущего, как девица на свидании. Поразительно, что безбожники его не казнили. Да что там — крушение Сферы, вселенская катастрофа для Марца, для тысяч и тысяч братьев, как будто не оставила на Рудзё никакого следа. Он даже нисколько не постарел с их последней встречи добрую декаду назад: высокий лоб был таким же девственно гладким, зеленые глаза все так же ласково блестели, ни один изъян не портил аристократически (и корабельщицки) бледную кожу, кроме большого, очень декоративного дуэльного шрама в форме буквы У, который подчеркивал скулу и линию подбородка и, по сути, только украшал. Весь его дезен-цессинский выводок пережил победу безбожников, и не просто пережил, а стал, похоже, еще богаче; не просто не потерял что имел, а приобрел новые владения. Даже Рудзин дядюшка-протономофилакс — вот кого надо бы судить показательным судом и приговорить к смерти! — как оказалось, живее всех живых. — Ах, дядюшка Вальтцо так сдал, — сожалел Рудзё, пока Марц напивался, чтобы заглушить раздражение, но вместо этого раздражался еще больше. — Уже не может встать с постели без помощи слуг. Все эти… перемены его подкосили, разумеется. Но ум по-прежнему остер, как бритва! «Перемены». — Ах, княгиня так умна, — восхищался Рудзё, — так хитроумна! Невозможно не восхищаться, как она сумела спасти нашу семью… — Княгиней он называл свою жену — теперь бывшую, как выяснилось: она односторонне развелась с Рудзё как с военным преступником и вышла замуж — уже в третий раз — за подозрительно влиятельного мирянина из старых провинций, сменивши при этом фамилию всем своим детям. — Ах, мой бедный Рутимар, — вздыхал Рудзё, — он узнал меня, Марц, представляешь? Спустя годы — узнал. Он показал вот так, — Рудзё изобразил двумя руками нечто похожее на птицу, — это значит аэросудно. До сих пор помнит, вообрази себе, что я корабельщик… — Марц не разбирал его многочисленных детей, которых ко всему прочему еще и звали одинаково, но по контексту догадался, что Рудзё говорит о младшем, недоумке. Этот был приемный, усыновленный по сферской программе «Подари детство», и Марц всегда удивлялся, почему Рудзё не отправил его обратно, когда обнаружилось, что́ с ним не так. — Безбожники взялись возвращать приемных детей их «настоящим семьям», ты слышал? — возмущался Рудзё. — «Настоящим» семьям! «Настоящие» родители оставили четырехлетнего малыша присматривать за двухмесячным младенцем, пока сами занимались своей… подрывной деятельностью или Бог весть чем. Мы с княгиней подозреваем, оттого бедный Рутимар и… не соответствует магистральному стандарту. Милостив Господь, с Ритгегерцем все хорошо. Он вырос таким красивым юношей, загляденье, и так похож на Дезен-Цессинов, никто и не заподозрит, что приемный; он и сам думает — дай Бог ему здоровья — что родной, я все удивляюсь, неужели он не помнит? Ведь он был такой разумный, когда мы его взяли, беспокоился за Рутимара, всегда следил за кормилицей, чтобы кормила его по часам… Мы не намеревались его брать поначалу, я рассказывал? — слишком большой, четыре года… А он беспокоился за Рутимара, когда мы пришли его забирать, инструктировал нас, серьезный такой… — Марц всегда находил сентиментальность Рудзё отталкивающей, а еще больше — его разговоры о детях, о жене-кузине, на которой он женился подростком, о ее сыне от первого брака, которого Рудзё умилительно называл «молодым господином», об опекуне-тесте-главе другой ветви Дезен-Цессинов, вообще обо всей этой семейной мерзости, от которой у Марца скулы сводило. — Невероятно, — процедил Марц, сжимая стакан так, словно хотел продавить хрусталь, — всех нас безбожники травили как бешеных собак, а тебя проглядели. Любит тебя Господь. Рудзё склонил голову к плечу. — Безбожники приняли во внимание подозрение в измене в моем досье, — объяснил он и тихо, как-то жалко рассмеялся. — Можешь в это поверить, Марц? Гёргерихов старший братец вписал мне «подозрение в измене»! — Старший брат Рудзиного заклятого врага Гёргериха, Эрфиаль Гёргерих, был великим логофетом скопейона и однажды арестовал Рудзё в отместку за то, что Рудзё заставил его младшего брата отдавать честь. Дядюшка Вальтцо — протономофилакс братии Верфальц Дезен-Цессин — тут же его вызволил, однако ценою Рудзиного сана воздухоплавателя. Рудзё назначили комтуром Люзора, где Марц его повстречал и впервые услышал трагический рассказ о постигших его невзгодах. Ибо что может быть хуже, чем править курортным городом в живописной старой провинции. История эта в глазах Марца была квинтэссенцией аристократической дурости и заключала в себе все, что было не так со Сферой; и теперь его едва не перекосило от того, что она снова показалась, как покойник из-под снега. — …Так что вместо казни за «преступления против человечества» я получил десять лет каторжных работ, — заключил Рудзё неестественно-приподнятым тоном. Марц стукнул стаканом по стойке, чтобы привлечь внимание техны. — Полный, — приказал он, когда техна попыталась поднять бутылку, наполнив стакан на четверть, — не надо льда. Не могу представить тебя на каторжных работах, — бросил он Рудзё. Тот замялся. — Я не занимался непосредственно каторжными работами, — сказал он точно через силу. — Я был ассистентом лекаря. — Я же говорю — любит тебя Господь! На каторге и то прохлаждался. — Да, любит меня Господь, — согласился Рудзё отчего-то с кислой миной — Марц предположил, что для него, белоручки, ассистировать каторжанскому лекарю было непосильным трудом. Он опасался, что Рудзё станет расспрашивать, что делал он, Марц, после поражения; но тот молчал, только грел в ладонях почти пустой стакан, казавшийся необыкновенно большим в его не по-мужски маленьких, ухоженных руках. Вдруг, как будто угадав недовольство Марца, он встрепенулся, и его глаза вновь зажглись живостью и лукавством. — Реконструкторы, бесспорно, оставляют желать лучшего, — сказал он, возвращаясь к прежнему разговору, — но видеть цель и не увязать в частностях — этого у них не отнимешь. Упразднение сегрегации по половому признаку — долгожданная перемена. — Рудзё смешливо взглянул на Марца и поправился: — Во всяком случае, для некоторых из нас. Марц одарил его кривой улыбкой. — …Комментарий Д к четвертой заповеди в новом издании устава тоже исчез, — продолжал разглагольствовать Рудзё, облокотившись — почти улегшись — на барную стойку. Марц подумал, неужто его этак развезло от одного стакана — он не видел, чтобы техна ему подливала. — Боюсь представить, что стало с Вайннским замком, если всех четверок выпустили. Ветер по темницам гуляет? — хохотнул Марц. — Полагаю, что так, — согласился Рудзё — его, похоже, покоробило слово «четверка». — Неуставные взаимоотношения больше не караются — мы теперь вправе делать с людишками что душе угодно. Просто раздолье, бери — не хочу. — Рудзё резко смолк, натолкнувшись на ледяной взгляд Марца. — Что за гнусность, — произнес Марц с бесконечным презрением. — Инсинуировать нечто подобное… Мы братья-тивиты, а не туземный сброд! — Марц захлебнулся яростью, совершенно ясно осознавая, насколько она нелепа — насколько нелеп он сам с этим высокопарным «мы братья-тивиты». От острого чувства унижения ему было по-настоящему дурно, так, будто его вот-вот вывернет. Ебаный протостат, надо же было ему высунуться, опозорить Марца перед Рудзё — чертов Рудзё с его светловолосой-светлокожей-светлоглазой любовницей, точно сошедшей со сферского плаката о «великом подвиге материнства», с его Гёргерихом, с которым он подозрительно спелся, пока Марца не было, с его детьми, княгинями и дядюшками-протономофилаксами, тогда как у Марца — хрен да ничего. — Не кажется ли тебе, — вспылил Рудзё, хотя вид у него был скорее растерянный, чем озлобленный — словно Марц ни за что ни про что влепил ему пощечину, — что дезертиру заикаться о тивитской чести по меньшей мере лицемерно? — Дезертиру! Ты предпочел бы, чтобы я дождался безбожников? — мгновенно нашелся Марц. — Полагаешь, они и мне предложили бы ассистировать лекарю, а не поставили к стенке? — Ты не знаешь… Ты никакого представления не имеешь, что… — начал Рудзё чуть не плача — с чего он вздумал плакать, вот же недотрога, видно никогда голос на него не повышали — но тут внимание их обоих привлек шум драки за барными дверями. Марц вышел, заранее зная, что увидит. Плохая была идея притаскивать сюда дружинников — но сейчас он был даже рад, что его бестолочи предсказуемо передрались с корабельщиками: повод бросить перепалку с Рудзё, из которой Марц не знал, как выпутаться. Но Рудзё бросать не желал. — Что здесь происходит? Нападаете на моих людей на моем же судне? Забыли, что вы здесь гости? — Он указал на одного из корабельщиков, которому особенно досталось. — Это бесчинство и нарушение межкорпусного порядка! Сотня ударов розог, по меньшей мере! — Брось, Рудзё, не предлагаешь же ты пороть мальчишек за пару фингалов, — благодушно рассмеялся Марц, в то же время представляя, как вынимает личное оружие и расстреливает их ко всем чертям. — Предлагаю?! Я приказываю! — парировал Рудзё. — Я кормчий на этом аэросудне, и решение о наказании за мной. Марц выпрямился — вся его показная веселость исчезла в один миг. — Брат мой кормчий знаток устава, — проговорил он. — Поэтому я уверен, мне не нужно напоминать, что его власть ограничивается судном и экипажем. Кроме того, мой сан здесь выше, и брат Дезен-Цессин не уполномочен отдавать мне распоряжения. Если брат Дезен-Цессин непреклонен в своем желании покарать наших сынов за ничтожную потасовку, нам следует передать дело на рассмотрение номофилаксии, как инцидент межкорпусного характера. Рудзё посмотрел на Марца с выражением глубочайшей печали. — Довольно, довольно, — сказал он, прижимая два пальца к виску, где вздулась синяя вена. — Я доверяю тебе покарать зачинщиков по твоему усмотрению, только… — он содрогнулся, глаз его задергался, — впредь держи их на поводке. Марц церемонно отсалютовал ему и коротким движением головы велел дружинникам убираться из столовой. — Шпицрутенов на вас не хватит, сукины дети, — сказал он им вместо покойной ночи, — но начистить рожи корабельным крысам — святое дело! Ну, проваливайте с глаз моих долой. И чтоб мне больше не пришлось спасать ваши тощие задницы!