Сфера

Они спустились на несколько уровней в одном лифте, перешли по двум лестницам и мосту к другому лифту, платному, и спустились еще на девять уровней. Оттуда Марц провел Найла по длинному переходу, который поначалу казался проулком, но вскоре расширился и разветвился; здесь было темно и душно, совсем не по-зимнему, и снег сюда не долетал: таял в испарениях города. «Там камера, отвернись», — предупредил Марц. Найл послушался. Где-то между переходами они переоделись в месте, которое снаружи выглядело ничем не примечательной квартирой. Найл впервые надел мирскую одежду и чувствовал себя не в своей тарелке; у одежды был странный запах, запах плесени и крысиного яда: Найлу пришел на ум подвал в приюте, где запирали провинившихся мальчиков. Найл, разумеется, никогда там не оказывался, но в старших классах его частенько отряжали приковывать наказанных или, наоборот, отпирать тех, кто уже отбыл свое наказание. Найл вспомнил тяжесть ключа в своей руке — и такую же тяжелую, давящую гордость, что ему выказали доверие. Марц тоже выказывал ему доверие. — Эй, не отставай, — окликнул тот и протянул руку. — Не хватало мне еще потерять тебя в этом гадюшнике. Найл с готовностью взял руку — матовое, бархатистое на ощупь покрытие протеза ощущалось непривычно, но не сказать, чтобы неприятно; Найлу нравилось держаться за него, следуя за Марцем через слепящую темноту, где духота перемежалась с неожиданными дуновениями сырого, пахнущего канализацией воздуха, и прохожие виделись Найлу безликими тенями. Он и сам, верно, виделся им безликой тенью, в его неприметной мирской одежде, — и в этом Найл тоже находил своеобразное удовольствие: никто их не знает, только они вдвоем разделяют общую тайну. Найл испытывал благоговение, смешанное с мучительным ужасом, с осознанием, насколько он ничтожен — как в ночь, когда воспитатель поднял его с постели и, завязав ему глаза, в полном молчании отвел его в храм, где Найл принес свои обеты. И сейчас он следовал за Марцем как слепой за поводырем, как всякое создание на этом свете стремится к источнику жизни — к залогу своего выживания — и обмирает от страха его лишиться. — Что ты? Устал? — Нет, мой полководец… Марц притянул его ближе и зажал рот рукой — символически, просто на мгновение коснулся ладонью его губ. — Ты в своем уме?! Мы не для того вырядились мирянами, чтобы ты во всеуслышание называл мой сан. — Он кивнул на необыкновенно узкое строение, клином выдающееся на развилку. — Полюбуйся-ка, до сих пор стоит старушка. Вот ее и возьмем, сгодится. Марц переговорил с кем-то через окошко, забранное решеткой; сунул через решетку деньги. Ответил: «Не надо, у меня есть» и забрал обрывок бумаги с написанным от руки кодом. — Грабеж, — проворчал он, делая знак Найлу следовать за ним. — Может, нашли бы что подешевле, если б поискали — ну да хрен с ним, не полночи же нам бродить. Что поделаешь, столичные цены. Идем, третий этаж. Вслед за Марцем Найл забрался по винтовой лестнице, сквозь решетчатые ступени которой была видна улица внизу, и на Найла вдруг накатило головокружение. Он повис на руке Марца — перед глазами поплыли радужные пятна — и тот, спустившись на ступеньку назад, озабоченно всмотрелся в его лицо. — Ты как? Тьфу ты, не надо было скармливать тебе летацин раньше времени. — Обхватив Найла за талию, он поднял его по оставшимся пяти ступеням. Голова у Найла больше не кружилась, но он все прижимался к Марцу, пока тот вбивал код в дверной замок. Замок показал, что разблокировался, но дверь не поддавалась. — Сейчас, — сказал Марц, высвобождаясь из рук Найла. — Такие двери иногда надо… — Он навалился на дверь плечом, одновременно ее приподнимая, — и дверь отворилась. Марц впустил Найла и запер внутренний замок. Огляделся. Комната хорошо освещалась вывеской соседнего бара: душевая кабина, унитаз, кровать и торговый автомат, в свою очередь подсвеченный собственными световыми палочками, то загорались неоновым синим, то погружались в фиолетовый сумрак, а то принимали зловещий багровый цвет, как в кино про вампиров. Марц не стал искать включатель. Найл стоял спиной к окну — лица не различить, но Марц чувствовал на себе его испуганный, ждущий, молящий взгляд. Марц шагнул к нему. — Ну как, попустило? — Он поднял его голову к себе за подбородок. — Купить тебе стимулянт, что ли? А то совсем тебя развезло… Внезапно Найл к нему прильнул — не прильнул даже, а напрыгнул, как маленький цепкий зверек, и Марц рассмеялся — от неожиданности и удовлетворения: он было заподозрил, что мальчишка дал задний ход. Он прижал Найла к себе — сильнее, чем намеревался, еще не привык управляться с протезом — и из-за этого сам стукнулся спиной и затылком о стену. Губы Найла беспорядочно тыкались ему в подбородок, в шею, в плечо — Марц не знал, пытался ли Найл его поцеловать или попросту не соображал, что делал. Он будто паниковал: мелко вздрагивал, шарил по нему руками, вжимал в стену, терся, чуть приподнимая Марца с изумительной для него силой — как будто отыскивал, но никак не мог найти нужную позу, нужную силу соприкосновения; как будто всего ему было недостаточно. Марц отстранил его здоровой рукой. — Постой, постой, уймись, — выговорил он. Найл шумно дышал, и Марц тоже произнес свои слова задыхаясь. — Черт… Я слишком много выпил, чтобы от тебя отбиваться. — Он опять притянул Найла к себе и поцеловал в раскрытый от тяжелого дыхания рот. Найл повис на его шее, ловя губами его губы, как будто не знал, как люди целуются — может, подумалось Марцу, так оно и было, может старшеклассники или воспитатели, которые пользовали Найла в приюте, никогда его не целовали. Он опять его оттолкнул. — Послушай, — сказал он, утирая губы, — если ты хочешь остановиться… Я не хочу, чтобы после ты сожалел… и я не хочу сожалеть… — Марц выдыхал свои фразы одновременно с вдохами и выдохами Найла, который опять оказался в его руках; и Марц говорил, прерываясь на поцелуи. — Наши новые саны… Тебе предстоит служить мне паракимоменом, ты понимаешь? Ты ведь понимаешь, что это значит? Нам предстоит сражаться вместе, и я не могу… допустить… чтобы все это запятнало наше служение. Мы должны… ты слышишь?.. Мы должны будем оставить это здесь, в этой комнате. Скажи, что ты понимаешь… Найл. — Марц произнес его имя с неохотой — ему не нравилось, даже оскорбляло, его сиротское имя: все они были Найлы, Виксы, Леиды, Бархи — героические имена, которые раздавались в приютах будто в насмешку. Подумать только, что и он, Марц, мог зваться каким-нибудь Найлом… — Да, я понимаю, да, да, — горячо зашептал Найл, вновь отыскивая его губы. Некоторое время Марц позволял ему себя целовать, чувствуя под ладонью его покрытую испариной шею. От Найла остро пахло потом, но еще и другим запахом, напоминающим Марцу теплый запах глины, запах краски, лака из далекого прошлого — из другого прошлого, где его хвалили за быстрые пальцы, так ловко и искусно подчинявшие себе глину. Он снова остановил Найла. — Куда ж ты так гонишь, дай хоть раздеться, — сказал он смеясь. — Ты же не хочешь, чтобы я платил еще и за испорченное шмотье? Марц снял одежду и, аккуратно сложив, развесил ее на торговом автомате, заглушая режущую глаза белую подсветку. Найл скинул одежду быстрее Марца и стоял явно не зная куда себя девать; Марц продлил его муку, рассматривая его в отсветах вывески. На Марцев вкус он был дохловат: весь тонкий и длинный, с длинными руками, с узкой, непропорционально удлиненной талией, с покатыми плечами, с бедрами по-женственному округлыми; нежный пух покрывал его грудь, предплечья и ноги и становился темнее и гуще в паху — Марц ощутил желание зарыться в него лицом, вдохнуть его запах. Сняв с изголовья полотенце, Марц расстелил его поверх искусственно блестящего покрывала на кровати; показал Найлу жестом, чтобы тот лег. — Нет, на спину, — пояснил он, когда тот встал было на четвереньки. Марц залез сверху, водя рукой по своему члену. Приятно было в кои-то веки не волноваться о коленях — Марцу не хотелось думать, что будет, когда из него выведется все болеутоляющее, которым его накачали в госпитале. Найл смотрел на него снизу вверх, не шевелясь — даже, казалось, не дыша; глаза прикованы к его лицу. Он заметно вздрогнул, когда Марц взболтал баллончик с защитным спреем; и Марцу вспомнилось, как он этим же спреем заклеивал ранку на ладони Найла. — Мне не верится… что мы… в самом деле… — проговорил — простонал — Найл. Покрывая спреем его член, Марц улыбнулся уголком губ. — Да мне тоже не верится, на что ты меня подбил, постреленок. — Приподнявшись на коленях и заведя руку за спину, он направил член Найла в себя — и Найл тихо вскрикнул, тут же подавил вскрик, комкая в руках покрывало. Марц взял его руки и положил себе на бедра. Ему хотелось, чтобы Найл его направлял, но тот окаменел, как полевая мышь почуявшая хищника, и его взмокшие руки на бедрах Марца только судорожно впивались пальцами в кожу. Впрочем, член у Найла стоял превосходно, и Марц принялся попросту трахать им себя — его оцепенение, пусть и не особо привлекательное, все-таки не отвращало. Протянув здоровую руку, Марц провел большим пальцем по нижней губе Найла и оттянул вниз, заставляя открыть рот. Скользнул двумя пальцами внутрь, нащупал мягкий влажный язык, просунул пальцы еще глубже — так, что Найл судорожно втянул носом воздух и наконец-то поддал бедрами вверх, вошел в Марца полностью. — Вот, другое дело, — похвалил его Марц. Он сам приподнялся на его члене, почти слезая, и со всей силы опустился, не вытаскивая пальцев изо рта Найла; снова поднялся и снова опустился, и опять, и опять, не столько испытывая физическое наслаждение, сколько перенимая и поглощая наслаждение Найла — и его смятение, беспомощность, отчаянное стремление отдать всего себя. Найл сдавленно и обессиленно вскрикивал, хватал ртом воздух; его еще сильнее потемневшие от прилива крови губы казались открытой раной. Марц лег грудью на его грудь, сдавливая его дыхание, и поцеловал этот непристойно большой, чувственный рот, одновременно желая в него плюнуть, ударить, разбить эти губы. Найл замычал, задыхаясь; все его тело забилось под Марцем, бедра приподнялись и замерли, член надавил так сильно, так хорошо… С разочарованием Марц понял, что Найл кончил. — Да уж, как погляжу, имя у тебя говорящее, — сказал Марц, слезая с Найла и падая на спину на противно липнущее к коже покрывало. — Стремительный, ничего не скажешь. — Он бросил взгляд на Найла — на его ошеломленное, виноватое лицо. — Не пугайся ты! — Он взъерошил его волосы, насквозь промокшие от пота. — Я не сержусь. — Марц провел костяшками пальцев по щеке Найла, по припухшим губам. — Так и будешь лениться или все-таки мне поможешь? — он кивнул на свой все еще эрегированный член. Найл пробормотал нелепые извинения — кажется, опять неуместно назвал Марца «отец мой» — и взялся тереть его член со старанием, от которого Марцу стало и смешно, и гадливо. — Что это такое, — сказал Марц. — Не для того я платил за комнату, чтобы ты от меня отвязался дрочкой. Это мы могли провернуть и в лифте. — Он переместил руку на затылок Найла и подтолкнул его лицом к своему члену — тот не противился, обхватил член губами, механически задвигался вверх и вниз, зажмурившись. Марц тоже закрыл глаза. Хорошим отсос Найла он бы не назвал, но Марц знавал и хуже; этот по крайней мере старается. Минут пять он лежал, наблюдая как за веками синий цвет сменяется фиолетовым, а фиолетовый — красным, пока мокрые губы и язык скользили по его члену. Потом, когда ему наскучило, он снял Найла с члена и сдвинул его ниже, на мошонку. Взяв член в здоровую руку, он быстро довел себя до конца, пока Найл лизал ему яйца. — Открой рот, — хрипло приказал ему Марц. Он сдрочил Найлу на язык, испытывая больше усталость, чем наслаждение; и, улегшись обратно, стал смотреть, как тот борется с рвотными позывами, с усилием сглатывает, утирает слезы и слюну. Марц проваливался в сон. Он заметил, что у Найла опять стоит, и, опять же, он раскошелился на целую ночь — было бы глупо проспать купленное время. Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме тупой, бесчувственной, бессмысленной пустоты, которая расползалась из груди и принимала форму его тела, так что он сам становился ничем, черной зияющей дырой, в которой суждено исчезнуть всему, что имело неосторожность приблизиться. Голос Найла вырвал его из забытья. — Что случилось с той… пуговицей? Марц непонимающе уперся взглядом в его лицо — оно тоже увиделось ему незнакомым в синем, фиолетовом, багровом свете. — А… Кто-то стянул, пока меня перевозили. Фляжку тоже, сволочи. Найл опустил голову. Он сидел на краешке кровати, скорчившись, его тонкая фигура как глиняный божок, имя которого давно позабыли — но облик все еще воспроизводили вновь и вновь, потому что тивиты были готовы платить за туземную диковинку. — Мне жаль. Марц перевернулся на живот. Похоже, он все-таки переоценил свои силы: спину и анус саднило. — Не о чем жалеть. На полководческое жалование я этих фляжек могу накупить… И не серебряных, а золотых… — Марц зевнул. — Но… это же была память. — Блажь это была. — Марц приподнялся на локте и, ухватив Найла, подтащил его к себе, прижался грудью и животом к его спине. — У остальных в училище были всякие медальоны да портреты в молитвенниках… высушенные цветочки между страниц… вот и я себе завел. Чтоб не хуже других. Нет у меня никакой «памяти», не было никогда. Найл зашевелился под рукой Марца, осторожно повернулся к нему лицом. — Но ведь теперь, у нас — будет?