Сфера

Скоростной поезд вылетел из туннеля на огромное, ослепительно сверкающее пространство искусственного водоема, на котором качались яхты и круизные лайнеры, — и Найл впервые увидел кристальные башни Перенги. Не Перенги Вознесенной, или Перенги Благоденственной, или Перенги Благочестивой, или Перенги Сияющей, или еще какой-нибудь из великого множества Перенг, рассыпанных по всей Сфере, — нет, то была первая, изначальная Перенга, столица, в честь которой все остальные получили свои имена. Найл учил, рассматривая картинки в детских книгах, что Перенга значило «вечная» на старотивитском языке. И теперь он понимал, отчего древние тивиты, воители, что возвели ее как свой оплот и твердыню, нарекли ее вечной: затаив дыхание глядя на блистающие под белым зимним солнцем башни, которые казалось бросали вызов самим небесам, легко было поверить, что этот город, переживший столько войн, завоеваний и переворотов, будет стоять все так же непоколебимо спустя века после того, как все они умрут и превратятся в прах. В вихре ветра и снега поезд пересек водоем и вонзился в выбеленную временем триумфальную арку. Блистающие башни превратились в высотные здания, вблизи больше похожие на ульи, чем на чистые как слеза кристаллы. Над головой Найла, над прозрачным потолком поезда, проносились переходы, лифты, мосты, по которым тоже с грохотом и визгом неслись поезда и авто. Иногда Найл замечал необыкновенной величины флаг, подсвеченный даже днем рекламный щит или статую — памятник сферскому герою или аллегорическую фигуру — но поезд летел слишком быстро, чтобы Найл успевал рассмотреть. Здесь, в городе, высотки заслоняли небо, за продолговатыми овальными окнами поезда сгущался сумрак; лампы, освещавшие салон, автоматически загорелись ярче, и Найл сжался и отвел глаза, увидев в окне собственное лицо. Два человека в облачениях безо всяких знаков отличий, — кроме разве что горжетов с Перстом Указующим — которые сопровождали Найла, поднялись на ноги, придерживаясь за поручни. Найл рассеянно подумал, как, верно, неудобно держаться за эти гладкие поручни в скользких темно-алых перчатках. Найл тоже расстегнул защиту — неуклюже с непривычки: он никогда не ездил на таких поездах — и встал, с трудом удерживая равновесие. Он покачнулся, когда поезд начал крутой подъем, и рука в темно-алой перчатке поддержала его — крепко, даже чересчур крепко, будто Найл предпринял попытку к бегству. Найл почувствовал, как им овладевает паника, но даже не подумал высвободиться, и так и проехал последний отрезок пути, прикованный к человеку в красных перчатках. Поезд остановился с долгим, леденящим душу звуком, похожим на стон. Дверь с шипением поднялась, и в лицо Найла дохнуло морозным воздухом, после регулируемого воздуха в салоне явственно смердящим гарью, тухлятиной и чем-то вроде дезинфектанта. Найл задохнулся. Рука в перчатке, все еще обхватывающая его руку выше локтя, подтолкнула его к выходу. Найл слез, заставляя себя вдыхать и выдыхать воздух столицы, борясь с тошнотой, которая вдруг вернулась спустя три недели после полного выздоровления: его тоже задело термоволной, хоть и не так серьезно, как воеводу. Глотая подкатившую к горлу желчь, Найл двинулся вперед, подчиняясь руке в перчатке. Может, он и в самом деле под арестом. Может, оттого его держали в госпитале так долго, несмотря на рекомендацию лекаря к выписке. Спустя десяток шагов Найл осознал, что идет по узкому мосту на невероятной, захватывающей дух высоте. Перила моста были белоснежные, кружевные, составляющие причудливый орнамент, точно морская пена. Глядеть на них было отчего-то неприятно, как заглядывать в пропасть. Найлу опять пришлось подавить тошноту. Мост устремлялся к такой же узкой, но странно, неестественно высокой двери, словно созданной не для человека, а для эфемерных, богоподобных созданий. Там, у двери, укрывшись от снега под узорчатым киворием, стоял некто в белом. Все здесь было белое: белый поезд, белый мост, белый снег. Фигура повернулась на звук их шагов. Найл не помнил, как он вырвался из хватки, как он, оставив провожатых позади, казалось в один вдох преодолел расстояние, разделявшее его и Марца Гуэрде, и нежданно для самого себя оказался в его объятиях. Марц прижал его голову к своей груди, к облачению, пахнущему новой тканью и душистым мылом; положил ладонь ему на затылок, зарываясь кончиками пальцев в волосы. — Этот парень спас мне жизнь! — сказал Марц сопровождающим. — Голыми руками вытащил меня из термоволны! — и, подняв голову Найла от груди, обратился уже к нему: — Как твои руки, сын мой? Подлатали тебя? Найл беспомощно смотрел ему в лицо, едва слыша, едва понимая смысл слов. Марц истолковал его смятение по-другому. — Знаю-знаю, — рассмеялся он, показывая на глазной протез, — сам как ни взгляну в зеркало, так вздрогну. Рука тоже новая, полюбуйся, — он пошевелил перед лицом Найла пальцами матового золотистого цвета, прямо как пуговицы и наплечные броши его парадного облачения. — Я думал, меня ведут на казнь, — наконец выдавил из себя Найл. — Я думал, больше никогда тебя не увижу. Марц отстранил его от себя только чтобы приобнять одной рукой за плечи. — Высокого же ты о себе мнения, мой паракимомен, — думать, что заслужил казнь в столице! О да, — сказал он, заметив ошеломленный взгляд Найла, — отныне я полководец, а ты мой паракимомен, и мы сейчас предстанем перед верховным капитулом и смиренно примем наши новые саны. После церемонии их чествовали в торжественном зале капитула, где искусные мозаики безбожников наскоро прикрыли бархатными драпировками в цветах Сферы — золота и запекшейся крови. Присев на мраморную ступеньку за статуей могучего рыцаря в доспехах и волчьей шкуре — по правде сказать, спрятавшись за его мускулистой ногой, попирающей поверженного врага, — Найл рассматривал выглядывающую то тут, то там мозаику, гадая, что она изображает. Он попивал золотистое вино, которое от нечего делать пил весь вечер — мелкими глотками, как лекарство. Марца он давно потерял в толпе. Шум шагов, шорох облачений, музыка, голоса и смех накатывали волнами, и Найла бросало то в жар, то в ледяной пот. Он ничего не ел целый день, не считая завтрака в госпитале; мимо проносили подносы с закусками, но он не решался подступиться к надменным официантам. От вина ли, от голода или от всего этого путанного, похожего на горячечный бред дня Найла мутило. У него слипались глаза; прислонившись пылающим лбом к икре рыцаря, он старался держать глаза открытыми, но то настоящее вокруг, за которое он цеплялся, как тонущий, выворачивалось, переворачивалось, обваливалось кусками, точно старая лепнина, обнажая фрагменты кошмаров. Вот чье-то лицо поплыло и вылилось на пол; вот открытый в смехе рот раскрылся так, как не мог раскрываться у человека, разрывая кожу, вываливая язык, откидывая затылок на спину; вот обнаженные белые руки женщины скатываются на пол рулонами бинтов, и другие топчут их, будто не замечая; вот широко распахнутый карий глаз с мозаики, не прикрытый драпировкой, поворачивается, окидывает толпу осуждающим, полным праведного гнева взглядом, и Найл видит, как исполинская фигура в окровавленных лохмотьях вылезает, выползает из-за драпировки, поднимается, расправляет плечи и заносит в изможденных руках карающий меч… Охваченный слепым ужасом, Найл бросился вон из залы. Что-то врезалось ему в живот. Найл опомнился, перегнувшись через перильца балкона так низко, что едва не полетел вниз. Цепляясь за холодный как смерть мрамор, он несколько раз крепко закрыл и открыл глаза, изгоняя ужасающее ненастоящее; снег летел ему в лицо и таял на горящей коже. Позади раздались шаги. — Ты как? Найл обернулся к Марцу, ничего не говоря — не мог, давился собственным дыханием. Марц понял. — Не смотри на этих лицемеров, — сказал он, взяв обе руки Найла в свои. — Посмотри лучше туда. Видишь украшения на балюстраде? Маски… или демоны, черт их разберет. Жуткие хари. Мне всегда было интересно, сколько их на самом деле. Если считать слева — один, два, три, четыре… — Марц указывал на украшения, и Найл следил глазами за его пальцем, — …одиннадцать, двенадцать. Двенадцать, так? А теперь смотри. Посчитаем справа. Один, два… — Взгляд Найла последовал за рукой Марца справа налево. — …одиннадцать, двенадцать, тринадцать. Тринадцать! Вот такой обман зрения. — Марц рассмеялся, и Найл рассмеялся тоже, радуясь, что может смеяться, что он все еще здесь, в настоящем, что рука Марца на его руке тоже настоящая, пусть это и протез; и Найл может держаться за него, чтобы не соскользнуть в то, что гналось за ним с самой Хальдьобаррес и настигало, настигало, отъедало от него по кусочку, по мысли, по воспоминанию, и не остановится, пока от Найла не останется и следа в этом мире — и никто не заметит… Но нет, нет — Марц. Марц заметит. — Я должен… должен признаться тебе, отец мой, — прошептал Найл, хватаясь за его руку словно вот-вот соскользнет с края пропасти. — Со мной… что-то… не так. Со мной что-то не так уже давно. С битвы при Хальдьобаррес. Я должен был рассказать прежде, чем… — Я знаю, — остановил его Марц. — Я уже такое видел, и не раз. Ты поступил правильно. Никто не должен знать. Они заливают, — Марц оглянулся на танцующих и склонился ближе к Найлу, — мол, давайте, делитесь всем, что у вас на душе, всеми своими тревогами и сомнениями, мы вам поможем; но знаю я их помощь. Одна пометка в твоем деле — и никто тебе не доверит ни командование, ни любое мало-мальски значимое дело, потому что «вдруг этот нестабильный сорвется под тяжестью ситуации?» Я видел, как хороших парней расстригали аккурат после того, как они обращались за исповедью… Вот, — опять оглянувшись через плечо, Марц достал что-то из-под плаща и вложил в руку Найла, — мне выписали, пока я адаптируюсь к протезам. Очищенный летацин — тот же компонент, что и в пурпуре. Возьми, полегчает. Найл сжал круглую металлическую баночку — металл стремительно становился горячим в его руке. — Ты отдаешь… мне? — прошелестел он пересохшими губами. — А ты как же? — А, обойдусь. Не впервой, — усмехнулся Марц. Пока Найл откупоривал коробочку и клал под язык пастилку, Марц, облокотившись о перила, с неприязнью смотрел на людей в зале, которые не замечали его отсутствия. — Погляди на них, — выплюнул он. — Цвет Сферы. Если мне придется еще час выслушивать их лживые дифирамбы, я начну жалеть, что не сварился заживо. — А нам нельзя… ну… просто уйти? Марц испытующе посмотрел на Найла. — Ты в самом деле хочешь? — Да, да! — Найл неосознанно сделал шаг к Марцу. — Ну, гляди, не изображай потом раскаяние, — предупредил Марц строго — но глаза его улыбались.