Третий не лишний

***

Номер в отеле пах кондиционерной сухостью и чужим парфюмом. Четыре звезды, серо-бежевые стены, панорамные окна на улицу, которая сейчас, в начале марта, была свежей и красивой. Чемпионат мира еще не начался. Первая официальная тренировка только завтра в девять утра, а Илья Малинин уже не мог найти себе места. Он метался по номеру с телефоном в руке, перечитывая сообщения в Инстаграме, пока за окном ветер гнал по набережной редких прохожих. От Миши Шайдорова: «Прилетел. Заселился. Скучаю». И через минуту: «Петя тоже здесь. Я видел его в лобби». Илья закатил глаза так сильно, что заболели глазные мышцы. Петя. Конечно. Этот невозмутимый российский фигурист с длинными музыкальными пальцами и вечно спокойным лицом, которое так и хотелось чем-нибудь нарушить. Например, кулаком. Или нет, не кулаком. Илья сам не понимал, что именно его бесит в Петре Гуменнике, но бесило — остро, почти физически, до зубного скрежета, до необъяснимого желания укусить его за предплечье и посмотреть, изменится ли хоть что-то в этом спокойствии. Он перечитал переписку с Мишей за последние месяцы. Она началась с невинных сообщений после этапа Гран-при, где они пересеклись в микст-зоне. Миша написал ему в директ первым — что-то про четверной аксель, про то, как круто Илья прыгает, про то, что хотел бы тоже так научиться. Илье тогда польстило. Казахский фигурист с горящими глазами и ломаным, но старательным английским был милым. Очень милым. А потом переписка стала ночной, а потом — горячей. Илья знал, что Миша переписывается не только с ним. Знал, потому что Миша сам сказал — открыто, честно, почти невинно. «Мы с Петей тоже общаемся. Он крутой, понимаешь? Он присылает мне музыку, которую слушает на разминке, и объясняет какую-то теорию композиции». Илья тогда подавился собственной слюной. Теория композиции. Боже. Этот Гуменник даже в флирте оставался ботаником. С тех пор в их общении с Мишей появилась невысказанная игра. Миша наслаждался вниманием обоих и не скрывал этого. «Петя сказал, что у меня красивые линии на тройном акселе». «Петя прислал мне видео своего нового показательного, посмотри, какая хореография». Илья бесился, ревновал и отвечал еще более откровенными сообщениями, пытаясь перетянуть одеяло на себя. Петр же, насколько он мог судить по реакциям Миши, вел себя с достоинством человека, который ни с кем не соревнуется. Его сообщения были ровными, полными заботы и какого-то нездешнего спокойствия. Это бесило больше всего. Илья чувствовал себя истеричкой на фоне этого каменного лица. А теперь они в одном отеле. До старта чемпионата мира два дня. И Миша, их общий Миша, милый Миша с ямочками на щеках и пушистыми ресницами, предлагает встретиться втроем. «Просто посидим. Без драмы. У меня номер большой, тренеры приедут только завтра утром». Илья перечитал сообщение трижды. Потом выдохнул, посмотрел на свое отражение в темном экране телефона. Волевое лицо, светлые растрепанные волосы, упрямый подбородок. Он выглядел как человек, который вот-вот прыгнет в ледяную воду. «Ок», — написал он и тут же пожалел.

***

Номер Миши находился на этаж выше. Илья шел по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Глупо. Это просто встреча. Просто три фигуриста в одном номере. Ничего такого. Но когда дверь открылась и он увидел сначала Мишу — взъерошенного, улыбающегося, в свободной футболке с логотипом Skate Canada (явно чей-то сувенир), а за его плечом — Петра Гуменника, сидящего в кресле у панорамного окна с бутылкой колы в руке. — Илья! Заходи! — Миша схватил его за руку и буквально втащил внутрь. Номер действительно был большим — люкс с гостиной зоной, диваном и двумя креслами. На журнальном столике уже стояли открытые упаковки с закусками из магазина в лобби — орешки, фрукты, какие-то местные снеки. Телевизор тихо бормотал, где аналитики обсуждали шансы в мужском одиночном. Пётр поднял голову. Их глаза встретились. — Привет, — сказал Гуменник ровно, без тени напряжения. Он был в темной водолазке, которая подчеркивала линию плеч, и свободных джинсах. На груди тускло блестел маленький православный крестик на шнурке. Длинные волосы, которые он обычно собирал в низкий хвост на соревнованиях, сейчас свободно лежали на плечах. — Привет, — ответил Илья суше, чем планировал. Возникла бы неловкая пауза, но Миша ее моментально загасил. Он уселся на диван, поджав под себя одну ногу, и похлопал по местам рядом с собой. — Садитесь оба. Петя, хватит смотреть на меня так, будто ты на лекции по физике. Илья, прекрати сверлить глазами стену. Мы здесь, потому что я так захотел. У меня есть к вам предложение. Илья сел слева от Миши. Пётр остался в кресле, но развернулся к дивану. Между ними было расстояние вытянутой руки. Илья чувствовал тепло, исходящее от Мишиного плеча, и этот контраст с холодом, который, казалось, излучал Пётр, создавал странное электрическое поле в комнате. — Какое предложение? — спросил Илья, хотя уже догадывался. В конце концов, они здесь не чай пить собрались. Миша наклонился вперед, взял с журнального столика виноградину и отправил ее в рот. Потом обвел обоих медленным, почти ленивым взглядом. — Вы мне оба нравитесь, — сказал он просто. — И я знаю, что вы оба нравитесь друг другу. Особенно ты, Илья, хотя ты и пытаешься это скрыть. Я видел, как ты смотришь на Петю, когда думаешь, что никто не видит. — Что? — Илья дернулся, как от удара током. — Я не… — Тихо, — Миша положил ладонь ему на колено, и Илья замолчал. — Соревнования еще не начались. До короткой программы еще есть время. Мы все взрослые люди, мы все понимаем риски. Но я не хочу ждать до конца турнира. Кто знает, что будет после? Кто-то выиграет, кто-то проиграет, кто-то расстроится и закроется. А сейчас — сейчас мы просто три человека в отеле. Без федераций. Без тренеров. Без обязательств. Понимаете? Пётр молчал. Его лицо было, как всегда, трудночитаемым, но Илья заметил, как он сжал пальцы на бутылке колы — побелели костяшки. Значит, и его спокойствие не абсолютно. От этого открытия внутри что-то дрогнуло. — Что именно ты предлагаешь? — спросил Пётр тихо. Его голос был ниже, чем обычно, с какой-то новой, бархатной глубиной. Миша улыбнулся. — Тройничок, — сказал он, — Если вы оба согласны. Если нет — мы просто посидим, поедим чипсы и разойдемся спать. Но я думаю, вы согласитесь. В комнате повисла тишина, нарушаемая только бормотанием телевизора. Илья смотрел на Мишу, потом перевел взгляд на Петра. Тот сидел неподвижно, глядя куда-то в пол. Думал. Илья был уверен — этот дотошный перфекционист сейчас просчитывает варианты, последствия, моральные дилеммы. Бесило. Всегда бесила эта его манера все анализировать вместо того, чтобы просто делать. — Я согласен, — выпалил Илья раньше, чем успел подумать. Миша перевел взгляд на Петра. — Петя? Гуменник поднял голову. В его зеленых глазах отражался свет торшера. Он посмотрел на Илью — долго, изучающе, будто видел впервые. А потом кивнул. — Да. Но с одним условием. — Каким? — спросил Миша, чуть нахмурившись. — Мы не занимаемся сексом, пока Илья не перестанет меня ненавидеть. Илья поперхнулся воздухом. — Я не ненавижу тебя! — Боишься. Избегаешь. Смотришь волком. Называй как хочешь. — Пётр пожал плечами. — Я просто хочу, чтобы всем было комфортно. Секс без доверия — это механика. — О боже, — простонал Миша, откидываясь на спинку дивана. — Вы даже секс обсуждаете как философские разговоры. Петя, просто заткнись и поцелуй его уже. Илья замер. Пётр тоже. Миша смотрел на них обоих с выражением крайнего терпения на лице, какое бывает у воспитателя детского сада, наблюдающего за двумя особо упрямыми детьми. — Вы серьезно? Месяцы переписок, ревности, скрытых взглядов, а теперь сидите как два истукана. Илья, ты хочешь его поцеловать или нет? Илья хотел. Вот в чем был ужас. Он хотел, и это желание сидело где-то в солнечном сплетении горячим, пульсирующим комком с того самого момента, как он впервые увидел Петра Гуменника живьем на Гран-при. Пётр тогда занял четвертое место и, вместо того чтобы расстраиваться, пошел к бортику, где стояла группа фанатов, и полчаса раздавал автографы. Илья смотрел на него и чувствовал странную смесь раздражения и восхищения. А потом были другие соревнования, другие взгляды, другие ночные мысли. И постоянное присутствие Миши — как солнца, вокруг которого они оба начали вращаться. Илья встал с дивана, сделал шаг к Петру. Тот тоже поднялся, и внезапно они оказались лицом к лицу. Пётр был выше. — Ты уверен? — спросил Пётр. — Заткнись, серьезно, — выдохнул Илья и, прежде чем страх успел остановить его, подался вперед и прижался губами к губам Гуменника. Это был странный поцелуй — неуклюжий, сухой, почти случайный. Илья ожидал… он не знал, чего ожидал. Может быть, что Пётр ответит жестко, агрессивно, доказывая что-то. Может быть, что останется холодным и безучастным. Но Пётр ответил мягко, осторожно, будто пробуя. Его ладонь легла на талию Ильи — не сжимая, просто обозначая присутствие. Губы были теплыми и немного шершавыми, с легким привкусом колы. — Охуеть, — прокомментировал Миша с дивана с явным удовольствием в голосе. — Продолжайте. Я пока понаблюдаю. Они не обратили на него внимания. Поцелуй изменился — стал глубже, увереннее. Илья сам не заметил, как его руки оказались на плечах Петра, как он прижался ближе, чувствуя через водолазку тепло его тела. Это было неправильно. Это было странно. Это было — боже, почему он так долго отказывал себе в этом? Пётр отстранился первым. Его щеки порозовели — Илья впервые видел на этом лице что-то похожее на румянец. Это оказалось неожиданно приятно. — Ну вот, — сказал Пётр. — Теперь лучше. — Я все еще хочу тебя ударить, — признался Илья. — Но теперь по другим причинам. — По каким же? — По сексуальным, блять. Зачем ты такой… такой… — Какой? — Такой блядски сдержанный! Меня это бесит! Пётр вдруг улыбнулся. Не вежливой, дежурной улыбкой. А настоящей — широкой, почти мальчишеской, с искорками в глазах. — Ты мне нравишься, — сказал Пётр. — Ты громкий, эмоциональный, безумный. Я завидую твоей свободе. Твоей способности кричать, когда больно, и смеяться, когда хорошо. Я так не умею. Это признание ударило. Илья открыл рот, закрыл, снова открыл. Он понятия не имел, что ответить. — Ладно, — вмешался Миша, поднимаясь с дивана. — Это все очень мило, правда. Но я, знаете ли, тоже здесь. И у меня есть конкретное предложение, если вы не забыли. Он подошел к ним. Встал между ними, положил одну руку на плечо Илье, другую — на грудь Петру. — Кровать там, — он указал подбородком в сторону спальни. — Предлагаю переместиться. Илья, ты будешь послушным мальчиком? Петя, ты перестанешь философствовать? Отлично. Тогда пошли. Спальня номера была отделена от гостиной раздвижной дверью. Огромная кровать king size, застеленная белоснежным бельем. Еще одно панорамное окно, выходящее на улицу. Город внизу жил своей вечерней жизнью. Миша первым забрался на кровать, устраиваясь в центре, как будто специально созданном для него. Он стянул футболку через голову — движение, которое Илья видел сотни раз в раздевалках и никогда не считал эротичным, но сейчас сердце пропустило удар. Тонкое, поджарое тело фигуриста, бледная кожа. Миша откинулся на подушки, заложил руки за голову и посмотрел на них снизу вверх. — Ну? Чего стоите? Илья переглянулся с Петром. В зеленых глазах напротив он увидел отражение собственного желания и собственной неуверенности. — Мы не торопимся, — сказал Пётр, обращаясь скорее к Илье, чем к Мише. — Мы можем просто… — Если ты еще раз скажешь «мы можем просто поговорить», я за себя не ручаюсь, — перебил Илья. — Никаких разговоров. Хватит. Он шагнул к кровати, но вместо того, чтобы забраться к Мише, остановился у края и повернулся к Петру. — Иди сюда. Пётр подошел. Теперь они стояли рядом с кроватью, почти соприкасаясь плечами, а Миша смотрел на них с выражением голодного любопытства. Илья видел его отражение в темном стекле окна — растрепанного, раскрасневшегося, с блестящими глазами. — Раздень его, — сказал Миша. — Илья, раздень Петю. Илья сглотнул. Повернулся к Петру. Тот стоял неподвижно, ожидая. Водолазка, мягкая на ощупь, облегала его плечи. Илья протянул руку, взялся за край ткани. Пальцы дрожали — он ненавидел себя за эту дрожь, но ничего не мог поделать. Илья потянул водолазку вверх. Пётр поднял руки, помогая. Ткань соскользнула, открывая тело не такое мускулистое, как у танцоров, но с четким рельефом грудных, косых мышц и дорожкой волос, уходящей под пояс джинсов. Крестик качнулся на шнурке, поймав свет от окна. Илья почему-то наклонился и поцеловал его — маленький золотой крестик, теплый от чужого тела. И почувствовал, как Пётр вздрогнул. — Блять, — выдохнул Пётр. — Вот теперь ты ругаешься, — усмехнулся Илья. — Прогресс. Он не знал, откуда взялась эта смелость. Может быть, от присутствия Миши, который создавал странное чувство безопасности, как будто втроем можно все, что угодно, и никто не осудит. Может быть, от того, что Пётр наконец перестал быть каменным изваянием и стал живым — с дрожью, с румянцем, с прерывистым дыханием. — Теперь ты, — сказал Пётр, и его голос был ниже, чем обычно, с хрипотцой. Он взялся за край футболки Ильи и потянул вверх. Илья оказался обнаженным по пояс быстрее, чем успел осознать. Прохладный воздух из кондиционера коснулся разгоряченной кожи. Пётр смотрел на него и впервые за все время их знакомства Илья не чувствовал желания огрызнуться, защититься. Он чувствовал себя….желанным. — Красивый, — сказал Пётр просто. — Заткнись, — но это прозвучало нежно. — Хватит болтать, — вмешался Миша с кровати. Он лежал на смятых простынях — тонкий, гибкий, с тем самым огнем в глазах, который заставлял обоих фигуристов забывать о соперничестве. Свет от окна падал на его ключицы, выхватывая из полумрака бледную кожу. Он смотрел на них снизу вверх — и в этом взгляде читалось нетерпение, смешанное с нежностью. — Петя, ложись, — сказал Миша, и голос его стал ниже, глубже. — Илья, помоги ему. Илья повернулся к Петру. Тот стоял рядом с кроватью, обнаженный по пояс, и крестик на его груди подрагивал в такт дыханию — частому, неровному, совсем не похожему на обычное его спокойствие. Илья положил ладонь ему на грудь, чувствуя, как быстро бьется сердце под теплой кожей. — Ты как? — спросил он тихо. — Непривычно, — ответил Пётр. — У меня это впервые — Ты не обязан. — Я знаю, — Пётр перевел взгляд на Мишу, который наблюдал за ними с кровати, подложив руку под голову. — Но я хочу. С вами обоими. Что-то в тоне его голоса — доверчивое, почти уязвимое — заставило Илью замереть. Он никогда не слышал такого от Петра. Илья наклонился и поцеловал его — нежно, почти целомудренно, в уголок губ. — Тогда ложись, — прошептал он. Пётр опустился на кровать. Миша тут же подвинулся, освобождая место в центре, и помог ему устроиться на подушках. Длинные волосы разметались по белой наволочке, крестик съехал к плечу. Пётр лежал на спине, глядя в потолок, и грудная клетка его вздымалась часто-часто, будто он только что откатал произвольную программу. Илья и Миша расположились по бокам от него, возвышаясь над ним, и от этого ракурса — он снизу, они сверху — у Ильи перехватило дыхание. Пётр Гуменник, всегда такой прямой и недосягаемый, лежал перед ними, открытый и ожидающий. Миша первым склонился к нему. Быстро снял с него штаны с трусами. После чего его губы коснулись лба Петра — легко, почти невесомо. Потом спустились ниже: переносица, кончик носа, уголок рта. Пётр прикрыл глаза, и ресницы его — темные, длинные — дрожали, пока Миша покрывал поцелуями его лицо. Это было похоже на благословение, на какой-то древний ритуал. Илья смотрел завороженно. Он видел, как губы Миши скользнули по щеке Петра, по линии скулы, добрались до уха. Как Миша прикусил мочку — легко, играючи, — и Петр вздрогнул, издав тихий, сорванный выдох. Как пальцы Миши прошлись по шее, по плечам, по груди, очерчивая рельеф мышц, задерживаясь на выступающих ключицах. — Илья, — позвал Миша, не поднимая головы. — Иди сюда. Он слишком напряжен. Нужно его расслабить. Илья придвинулся ближе. Теперь они вдвоем склонялись над Петром — Миша слева, он справа. Их тени сливались на стене в одно причудливое существо. Илья положил ладонь на живот Петру, чувствуя, как тот вздрагивает от прикосновения, как мышцы под кожей сокращаются, пытаясь убежать от стимуляции. — Дыши, — сказал он. — Просто дыши. Пётр выдохнул — длинно, прерывисто. Илья наклонился и коснулся губами его плеча. Кожа была чуть солоноватой, с едва уловимым запахом шампуня. Илья провел языком дорожку от плеча к шее, чувствуя, как Пётр под ним постепенно перестает дрожать. Дыхание его выравнивалось, становилось глубже. Миша тем временем спускался ниже. Его губы обводили контур грудной мышцы, задерживались на сосках — он дунул на один, и тот сразу сморщился, затвердел. Пётр тихо застонал, когда Миша обвел сосок языком, а затем втянул его в рот, посасывая нежно, ритмично. Илья видел, как пальцы Петра сжали простыню, как побелели костяшки, как он закусил губу, пытаясь сдержать звуки. — Не сдерживайся, — сказал Илья ему в ухо. — Здесь можно. — Я... — начал Пётр, но Миша в этот момент чуть прикусил сосок, и вместо слов получился только сдавленный стон. — Вот так, — одобрил Миша, отрываясь от его груди. — Громче. Он перекинул ногу через бедра Петра и уселся на него сверху, прижимая своим весом к матрасу. Пётр инстинктивно положил руки ему на талию — длинные пальцы обхватили тонкое тело, и этот жест был таким собственническим, таким естественным, что у Ильи на секунду перехватило дыхание. Миша наклонился и поцеловал Петра в губы — глубоко, мокро, с языком, и тот ответил с готовностью, притягивая его ближе. Илья не хотел оставаться в стороне. Он придвинулся к ним, прижался грудью к боку Петра, и его рука легла на бедро Миши — туда, где джинсы все еще прикрывали кожу. — Почему ты до сих пор в штанах? — спросил он хрипло. — Потому что вы двое слишком медленные, — ответил Миша, отрываясь от губ Петра. — Раздень меня, Илья. Это было произнесено тем же тоном, что и раньше — приказным, но с искорками веселья в глазах. Илья подчинился. Пальцы нащупали пуговицу на джинсах Миши, расстегнули ее, потянули молнию вниз. Миша приподнялся на коленях, позволяя стянуть с себя джинсы вместе с бельем, и наконец остался полностью обнаженным. Его член уже стоял — не такой длинный, как у Петра, но изящный, чуть изогнутый, с блестящей от смазки головкой. Миша снова опустился на бедра Петра, и теперь их члены соприкоснулись — горячая кожа к горячей коже. Петр дернулся, застонал в голос, и руки его на талии Миши сжались сильнее. Илья видел, как Миша начал двигаться — медленно, поступательно, потираясь о член Петра своим, и каждый толчок отзывался в теле Гуменника дрожью. — Илья... — выдохнул Пётр, поворачивая голову к нему. Глаза его были затуманены, зрачки расширены настолько, что зеленая радужка превратилась в тонкий ободок. — Иди сюда. Илья склонился и поцеловал его. На этот раз поцелуй был жадным, голодным — они кусали губы друг друга, сталкивались языками, дышали одним воздухом. Илья чувствовал, как Пётр под ним извивается в такт движениям Миши, как его бедра подаются вверх, ища большего контакта. — Блять, — прошептал Пётр в его губы. — Вы двое... вы меня с ума сведете. — Это взаимно, — ответил Илья и поцеловал его снова. Миша тем временем прекратил тереться и чуть отодвинулся. Пётр протестующе застонал, но Миша только улыбнулся и покачал головой. — Не спеши, — сказал он. — Я еще даже не начинал. Он спустился ниже, устраиваясь между разведенных ног Петра. Илья понял, что сейчас будет, и перехватил взгляд Миши — тот улыбался уголком губ, предвкушая. Затем Миша склонился и провел языком по внутренней стороне бедра Петра — длинная, мокрая полоса от колена до самого паха. Пётр застонал, откидывая голову на подушки. Его пальцы вцепились в простыни, дыхание стало рваным, прерывистым. Илья наклонился к его лицу, поцеловал висок, щеку, уголок рта. — Смотри на него, — прошептал он. — Смотри, что он делает с тобой. Пётр с трудом приподнял голову. Миша, заметив это, поднял на него взгляд — из-под пушистых ресниц, с хитрой улыбкой, — и медленно, демонстративно провел языком по всей длине члена, от основания до головки. Пётр всхлипнул. Илья видел, как дернулся его кадык, как грудь заходила ходуном, как пальцы на простынях сжались так сильно, что побелели все костяшки. Миша обвел головку языком — медленно, по кругу, собирая выступившую смазку. Затем взял ее в рот, лишь самую вершину, и начал посасывать, одновременно поглаживая ствол рукой. Движения его были неторопливыми, размеренными — он будто смаковал каждый миллиметр, каждую секунду. Пётр стонал, не закрывая рта, и звуки эти — низкие, гортанные, — заполняли комнату, смешиваясь с влажным почавкиванием. Илья смотрел, не в силах отвести взгляд. Миша был прекрасен в своей сосредоточенности — губы растянуты вокруг члена Петра, щеки впали от всасывания, глаза полуприкрыты. Он опускался ниже, принимая все больше и больше, и Пётр под ним дрожал, как натянутая струна. Длинные пальцы Гуменника теперь были в волосах Миши — он не давил, не направлял, просто держался, будто боялся утонуть в ощущениях. Илья чувствовал, как собственный член ноет от возбуждения. Он все еще был в джинсах, и ткань давила невыносимо. Он расстегнул пуговицу, стащил джинсы вместе с бельем и вздохнул с облегчением, когда прохладный воздух коснулся разгоряченной плоти. Пётр повернул голову на звук, и взгляд его упал на член Ильи — твердый, подрагивающий, с блестящей от смазки головкой. — Иди сюда, — прохрипел Пётр. — Я тоже... я хочу... Илья понял без лишних слов. Он перебрался ближе, встал на колени у изголовья кровати, так что его член оказался прямо над лицом Петра. Тот приподнял голову, поймал головку губами и втянул в рот — жадно, глубоко, с ходу приняв почти до половины. Илья застонал, хватаясь за спинку кровати, потому что ощущение было ошеломляющим — горячий, влажный рот Петра, его язык, обвивающий ствол, его губы, плотно сжатые вокруг. Теперь они были втроем, соединенные в одну линию. Миша сосал член Петра, Петр сосал член Ильи, и ритм их движений постепенно синхронизировался — будто они репетировали это годами, будто их тела всегда знали, как двигаться вместе. Илья чувствовал, как Пётр заглатывает его все глубже, как горло его сжимается вокруг головки, как он давится, но не останавливается. Видел краем глаза, как Миша одновременно насаживается ртом на Петра, и тот стонет — вибрация передается через член Илье, и он стонет в ответ. Комнату заполнили звуки: влажное почавкивание, сдавленные стоны, прерывистое дыхание. За окном город жил своей ночной жизнью, но здесь, в номере на пятнадцатом этаже, существовали только они трое, сплетенные в единый узел желания. Миша первым оторвался от члена Петра. Тягучая ниточка слюны соединила его губы с блестящей головкой, порвалась, когда он выпрямился. Он облизал губы, посмотрел на Илью — и в его взгляде читалось что-то новое, какое-то решение, которое он принял прямо сейчас. — Илья, — сказал он тихо. — Твоя очередь. Илья с трудом заставил себя отстраниться от губ Петра. Тот застонал протестующе, но Илья успокаивающе погладил его по волосам. — Я вернусь, — пообещал он. Миша тем временем перевернул Петра на бок, а затем помог ему встать на четвереньки. Его тело блестело от испарины в тусклом свете из окна, позвоночник выступал отчетливой линией, лопатки ходили ходуном от частого дыхания. Он был прекрасен — прекрасен в своей уязвимости, в своем доверии, в том, как он полностью отдал контроль в их руки. Миша взял с тумбочки бутылочку со смазкой, щелкнул крышкой. Звук этот разнесся по комнате, и Пётр вздрогнул, но не от страха — от предвкушения. Миша налил смазку на пальцы, щедро, не жалея, и протянул бутылочку Илье. Первый палец вошел в Петра осторожно — Миша был дотошен, он не спешил растягивать, давая время привыкнуть. Пётр выдохнул, опуская голову, и Илья погладил его по спине — длинные, успокаивающие движения от плеч до копчика. — Хорошо? — спросил он тихо. — Да, — выдохнул Пётр. — Продолжай. Илья налил смазку на собственные пальцы и тоже прикоснулся к Петру сзади. Их с Мишей пальцы встретились — Миша внутри, Илья снаружи, поглаживая растянутое колечко мышц. Пётр застонал громче, когда к первому пальцу присоединился второй, а затем и третий. Его бедра начали двигаться — непроизвольно, насаживаясь на пальцы Миши, навстречу пальцам Ильи. — Больше, — попросил он. — Пожалуйста. — Тише, — сказал Миша, целуя его в плечо. — Мы дадим тебе больше. Просто подожди. Но Пётр не хотел ждать. Его тело требовало, просило, умоляло. Илья видел, как он сжимает простыни, как дрожат его ноги, как член его, набухший и истекающий смазкой, подрагивает в такт движениям. Миша переглянулся с Ильей поверх спины Петра и кивнул. — Готов? — спросил Илья, хотя ответ был очевиден. — Если ты еще раз спросишь... — начал Пётр, но осекся: Миша в этот момент вытащил пальцы и приставил головку своего члена к растянутому входу. Он вошел первым — медленно, дюйм за дюймом. Пётр замер, привыкая к ощущению наполненности, и из горла его вырвался звук, который Илья никогда раньше не слышал: низкий, утробный, почти животный стон наслаждения. Миша начал двигаться — медленно, с длинными поступательными толчками, — и Петр подался назад, навстречу ему. Илья смотрел, как член Миши исчезает в теле Петра, как мышцы его сокращаются, обхватывая его. Это было самое эротичное зрелище в его жизни. Он придвинулся ближе, оказавшись на коленях прямо позади Петра, и коснулся членом его ягодицы. Кожа здесь была горячей и влажной от смазки. Илья провел головкой по ней, давая Петру почувствовать его присутствие. Тот застонал и чуть раздвинул ноги шире — приглашающе, требовательно. — Давай, — выдохнул он. — Я хочу вас обоих. Илья нанес еще немного смазки на свой член и на вход Петра — тот был уже достаточно растянут, но все равно это требовало осторожности. Он приставил головку рядом с членом Миши и начал входить — медленно, очень медленно, давая Петру время привыкнуть к новому, гораздо более интенсивному ощущению. Пётр вскрикнул. Не от боли — от переполненности, от того, как растягивались его внутренние мышцы, принимая сразу двоих. Миша замер, давая ему привыкнуть, и Илья тоже остановился, хотя желание толкнуться глубже было почти невыносимым. — Боже, — выдохнул Пётр. — Боже боже боже... — Дыши, — сказал Миша, и голос его дрожал от напряжения. — Просто дыши. Мы никуда не спешим. Прошло несколько долгих секунд. Пётр дышал — часто, прерывисто, — а затем его тело расслабилось, принимая их. Он сам подался назад, насаживаясь до конца, и теперь они оба были внутри — Миша и Илья, вместе, в нем. Ощущение было неописуемым: теснота, жар, влажный бархат внутренних стенок, сжимающих их члены одновременно. Илья чувствовал член Миши в теле Петра, и от этого осознания, что они двое внутри одного человека, что они делят его на двоих, — у него кружилась голова. Они начали двигаться. Сначала вразнобой — Миша вперед, Илья назад, — но постепенно нашли ритм. Пётр между ними стонал в голос, не сдерживаясь больше, и звуки эти были громкими, срывающимися, наполненными чистым удовольствием. Его тело раскачивалось между ними, как маятник, и каждый толчок, каждое движение отзывалось в нем дрожью. Илья смотрел на спину Петра — на выступающий позвоночник, на разметавшиеся волосы, на крестик, который мотался в такт движениям. Смотрел на Мишу — на его раскрасневшееся лицо, на приоткрытые губы, на капли пота на лбу. Миша поймал его взгляд и улыбнулся — устало, счастливо. — Вместе? — спросил он одними губами. Илья кивнул. Они ускорились. Толчки стали резче, глубже, отрывистее. Пётр под ними почти рыдал от переполняющих его ощущений, пальцы его мертвой хваткой вцепились в простыни, которые давно сбились в ком. Илья чувствовал, как подступает оргазм — горячей волной, начинающейся где-то в основании позвоночника и расходящейся по всему телу. Миша, судя по его прерывистому дыханию, был на грани тоже. — Я... я сейчас... — выдохнул Пётр, и это стало последней каплей. Илья кончил с глухим стоном, вжимаясь в Петра до предела, чувствуя, как его изливает внутрь этого горячего, податливого тела. Миша кончил секунду спустя, с коротким вскриком, впиваясь пальцами в бедра Петра. А сам Петя кончил без рук, от одного ощущения наполненности, от того, как они оба пульсировали внутри него. Его оргазм был долгим, почти мучительным — тело его содрогалось, сжимая их члены еще сильнее, выжимая до последней капли. Они замерли втроем, тяжело дыша. Илья чувствовал, как Пётр дрожит под ним, как Миша напротив пытается отдышаться, как их тела — мокрые от пота, разгоряченные — все еще соединены в одну точку. Первым пошевелился Миша. Он осторожно вышел из Петра, и тот застонал от потери наполненности. Илья последовал его примеру, чувствуя, как сперма его и Мишина вытекает из растянутого входа. Это было грязно и прекрасно одновременно. Они уложили Петра обратно на подушки. Тот лежал с закрытыми глазами, дыхание постепенно выравнивалось, на губах блуждала слабая, удовлетворенная улыбка. Миша пристроился с одного бока, Илья — с другого. Их руки встретились на животе Петра, переплелись пальцами. — блять, — прошептал Пётр, не открывая глаз. — Ты повторяешься, — сказал Миша, но у самого голос был хриплым и ломким. — Потому что это правда. Илья тихо рассмеялся. Он чувствовал себя уставшим, опустошенным и счастливым — таким счастливым, каким не был, наверное, никогда в жизни. Он смотрел на Мишу, который уже начал клевать носом, и на Петра, чье дыхание становилось все ровнее и глубже, и думал о том, что завтра у них тренировка в девять утра. Скоро соревнования, и они станут соперниками. — Я люблю вас обоих, — сказал Пётр неожиданно, все еще не открывая глаз. — Я просто хочу, чтобы вы знали. Я люблю вас. Миша поднял голову, и на лице его — сонном, умиротворенном — расцвела та самая улыбка с ямочками на щеках. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже вас люблю. Они оба посмотрели на Илью. Тот сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает комок, и кивнул. — Да, — сказал он. — Я тоже.