Цветы, которые утонули

Цзинь Лин нашёл коробочку случайно. По крайней мере, потом он так сказал. Цзян Чэнь ему не поверил. Цзинь Лин вообще редко что-то находил случайно. Он мог случайно упасть в пруд, случайно поссориться с тремя учениками на тренировке, случайно сказать за столом такое, за что старшие в Ланьлине хватались за сердце, но если дело касалось чужих тайн — особенно тех, которые от него прятали, — он становился подозрительно наблюдательным. В тот день с самого утра шёл дождь. Не сильный, не грозовой, а долгий, упрямый, юньмэнский. Такой дождь не падал — висел в воздухе, пропитывал одежду, дерево, волосы, мысли. Пристань Лотоса пахла мокрыми досками, лотосовыми стеблями и лекарственными травами: старый лекарь снова варил что-то в боковом дворе, где Цзян Чэнь запретил ему дымить возле жилых комнат. Запрет, разумеется, не помог. Отвары всё равно пахли везде. Горько. Тяжело. Почти как правда. Цзян Чэнь проснулся до рассвета от боли под рёбрами. Он даже не открыл глаза сразу. Просто лежал на спине, слушал дождь и считал вдохи. Один. Второй. Третий. На четвёртом дыхание сорвалось. Он успел отвернуться к приготовленной заранее ткани. Кашель шёл глубоко, из самых лёгких, рвал горло и грудь так, будто внутри раскрывались не цветы, а крючья. Цзян Чэнь вцепился пальцами в край лежанки, заставляя себя не издать ни звука. В соседних покоях спал Цзинь Лин. Вернее, должен был спать. Последние недели мальчишка оставался в Пристани Лотоса чаще обычного: в Ланьлине снова начались какие-то бесконечные семейные споры, и Цзян Чэнь решил, что лучше пусть племянник злится здесь, чем учится у Цзиней улыбаться в лицо людям, которых хочется ударить. Цзинь Лин, конечно, воспринял это как ссылку. — Я не ребёнок, чтобы меня прятать! — Тогда перестань орать как ребёнок, которого прячут. — Цзюцзю! — Что? — Ты невыносимый! — Зато живой. Цени. Цзинь Лин тогда разозлился и ушёл тренироваться под дождём. Цзян Чэнь проследил, чтобы ему потом принесли сухую одежду. Сам не пошёл. Ему уже было трудно стоять долго. Этого никто не знал. Пока. Кашель отпустил не сразу. Цзян Чэнь долго сидел, согнувшись, с тканью у губ. В глазах темнело. На языке стоял вкус крови, густой и железный. Когда он наконец посмотрел, ткань была почти вся красной. И белой. Несколько лепестков. Два бутона. Один цветок, раскрытый наполовину, с тонкой зелёной сердцевиной, похожей на маленький узел корней. Белая горечавка. Он уже не чувствовал к ней прежней ярости. Это, пожалуй, было хуже. Ярость хотя бы давала силы. Теперь оставалась усталость и холодное понимание: болезнь перестала быть чем-то, что можно перетерпеть между делами. Она становилась делом сама. Требовала времени, внимания, решений. Цзян Чэнь ненавидел её за это сильнее, чем за боль. Он аккуратно завернул цветы в ткань. Руки почти не дрожали. Почти. В нижнем ящике сундука лежала маленькая лакированная коробочка из-под старой мази. Сначала он прятал туда только то, что не успевал сжечь сразу. Потом — то, что хотел показать лекарю, но каждый раз откладывал. Потом коробочка стала местом, где болезнь перестала быть невидимой. Глупость. Опасная глупость. Он должен был давно уничтожить всё. Цзян Чэнь открыл сундук, поднял запасные перевязи, достал коробочку. Внутри уже лежали высохшие лепестки. Белые, чуть пожелтевшие по краям, хрупкие. Несколько маленьких бутонов с тёмными следами крови у основания. Один почти целый цветок, который он когда-то не смог сжечь сразу после встречи с Лань Ванцзи в Ланьлине. Он не помнил, почему сохранил именно его. Нет. Помнил. И поэтому ненавидел. Цзян Чэнь положил новый свёрток внутрь и закрыл коробочку. За дверью скрипнула половица. Он замер. Тишина. Дождь стучал по крыше. Где-то вдалеке ученик позвал другого на тренировку. В коридоре снова было тихо. Цзян Чэнь медленно выпрямился, задвинул коробочку обратно, закрыл сундук и только потом сказал: — Если ты стоишь за дверью, входи. Если пытаешься подслушивать — делай это лучше. Пауза. Дверь приоткрылась. На пороге стоял Цзинь Лин. Волосы растрёпаны, одежда надета кое-как, лицо злое — но не сонное. Значит, проснулся давно. Цзян Чэнь почувствовал неприятный холод в животе. — Что тебе нужно? Цзинь Лин нахмурился. — Я не подслушивал. — Значит, стоял под дверью из уважения к архитектуре? — Я услышал кашель. — И решил, что лучшая помощь — прятаться в коридоре? — Я не прятался! — Тогда почему не вошёл? Цзинь Лин открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд. Вот тут Цзян Чэнь понял: видел. Не всё, может быть. Но достаточно. Он поднялся. Грудь тут же отозвалась болью. На мгновение перед глазами поплыли тёмные точки, но он удержался — за счёт одной злости, как часто бывало в последние годы. — Умойся и приведи себя в порядок, — сказал он. — Через час тренировка. Цзинь Лин не двинулся. — Ты болен? Цзян Чэнь посмотрел на него. — Ты решил стать лекарем? — Цзюцзю. — Что? — Ты болен? Второй раз вопрос прозвучал иначе. Не как детское любопытство. Не как вызов. Не как обычное упрямство Цзинь Лина, которому обязательно нужно было вытащить ответ, если ему сказали «не твоё дело». В этом вопросе был страх. Голый. Без защиты. Цзян Чэнь почувствовал, как раздражение гаснет слишком быстро, оставляя после себя только усталость. — Простыл, — сказал он. Цзинь Лин сжал кулаки. — Ты врёшь. — Следи за тоном. — Ты врёшь! Голос сорвался. Не на крик даже — на отчаянную злость. Цзян Чэнь резко шагнул к нему. — Цзинь Лин. — Я видел кровь! Тишина ударила сильнее крика. Цзинь Лин стоял на пороге, бледный, с блестящими глазами. Нижняя губа дрожала, и он, заметив это, тут же сжал зубы так сильно, что на скулах выступило напряжение. Весь в себя, подумал Цзян Чэнь. И тут же захотел от этой мысли отвернуться. — У людей иногда идёт кровь, — сказал он холодно. — Это не повод орать на всю Пристань. — Там были цветы. Цзян Чэнь ничего не ответил. Цзинь Лин смотрел на него так, будто ещё надеялся, что дядя сейчас скажет: показалось. Скажет: это не то. Скажет: ты маленький, глупый, ничего не понимаешь. Скажет что угодно, лишь бы мир снова стал прежним — злым, грубым, но устойчивым. Цзян Чэнь не сказал. И это оказалось ответом. Цзинь Лин побледнел ещё сильнее. — Это… — он запнулся. — Это та болезнь? Цзян Чэнь резко повернулся к сундуку. — Кто тебе рассказал? — Никто. — Не ври. — Я не вру! Я слышал в Ланьлине. Один лекарь говорил с другим. Они думали, я не слушаю. — Ты всегда слушаешь там, где не надо. — А ты всегда молчишь там, где надо говорить! Фраза ударила точно. Слишком точно для мальчишки тринадцати лет. Цзян Чэнь медленно повернулся. Цзинь Лин уже понял, что сказал лишнее, но не отступил. — Вон. — Нет. — Цзинь Лин. — Нет! — Я сказал… — А я сказал нет! В комнате стало совсем тихо. Даже дождь будто отдалился. Цзян Чэнь смотрел на племянника и впервые за долгое время не знал, каким голосом говорить дальше. Приказом — сломает. Криком — напугает. Молчанием — сделает хуже. Он выбрал привычное. — Тебя плохо воспитывают в Ланьлине. — Ты меня воспитываешь! — Значит, плохо стараюсь. — Не уходи от ответа! Вот теперь Цзян Чэнь разозлился. Не потому, что Цзинь Лин был неправ. Потому что был прав. — Ответа на что? — спросил он. — Что именно ты хочешь услышать? Что я кашляю цветами? Что это редкая болезнь? Что её неудобно лечить? Что ты подслушал достаточно, чтобы теперь вообразить себя взрослым? Цзинь Лин отшатнулся на полшага. Цзян Чэнь тут же пожалел. Но остановиться уже не мог. — Взрослые не становятся взрослыми от того, что увидели кровь. — Тогда от чего?! — крикнул Цзинь Лин. Голос сломался. Он смотрел на Цзян Чэня почти с ненавистью. Почти. Под ней был ужас. — От того, что все вокруг умирают, а тебе говорят сидеть ровно и не мешать? От того, что тебе ничего не объясняют? От того, что все знают что-то про твою семью, а ты узнаёшь последним? От того, что ты каждый раз делаешь вид, будто всё нормально, а потом я нахожу кровь?! Цзян Чэнь замер. Цзинь Лин тяжело дышал. Маленький, злой, напуганный ребёнок, который слишком рано выучил слово «последним». Цзян Чэнь увидел перед собой не просто племянника. Увидел себя. Мальчишку в Пристани Лотоса, который слишком много замечал и слишком мало понимал. Которому говорили держаться. Который видел, как взрослые решают, кого защищать, кого любить, кого хвалить, за кого бояться — и сам учился молчать, чтобы не просить. Стало невыносимо. — Это не то, что ты должен тащить на себе, — сказал Цзян Чэнь. Голос вышел тише. Цзинь Лин сразу ухватился. — Значит, правда. Цзян Чэнь закрыл глаза. — Да. Одно слово. Цзинь Лин будто перестал дышать. — Ты умрёшь? Вопрос прозвучал совсем по-детски. И от этого всё внутри Цзян Чэня оборвалось. Он мог выдержать обвинения. Злость. Крики. Даже ненависть. С этим он знал, что делать. Злость можно было встретить злостью, приказ — приказом, упрямство — большим упрямством. Но этот вопрос… Ты умрёшь? Он уже слышал его раньше. Не этими словами. В плаче младенца. В руке Яньли, слабеющей в его ладони. В каждом письме из Ланьлина, где сообщали о простуде Цзинь Лина так осторожно, будто Цзян Чэнь мог не выдержать даже этого. В каждом взгляде ребёнка, когда кто-то произносил имена его родителей. Цзинь Лин спрашивал не о болезни. Он спрашивал: Ты тоже уйдёшь? Цзян Чэнь подошёл ближе. Цзинь Лин не отступил. — Я не собираюсь умирать, — сказал Цзян Чэнь. — Все так говорят! — Я — не все. — Мама тоже не собиралась! Слова вырвались как удар. И тут же повисли между ними. Цзинь Лин побледнел от собственного крика. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри медленно, тяжело поднимается боль — не цветочная, не лёгочная, а старая, человеческая. — Да, — сказал он. Цзинь Лин смотрел на него. — Да? — переспросил он почти шёпотом. — Да. Она не собиралась. Лицо мальчика дрогнуло. — Тогда почему… Он не договорил. Не смог. Цзян Чэнь не умел утешать. Не так, как Яньли. Не словами, которые закрывают рану мягкой тканью. У него были только жёсткие руки, плохие фразы и способность оставаться, даже когда лучше бы уйти. Он положил руку Цзинь Лину на плечо. Неловко. Слишком тяжело, наверное. Но тот не сбросил. — Потому что иногда мир забирает людей, даже если они должны были остаться, — сказал Цзян Чэнь. — И это нечестно. Неправильно. Не имеет смысла. Но так бывает. Цзинь Лин сжал губы. Слёзы уже стояли в глазах, но он отчаянно пытался не дать им упасть. Цзян Чэнь продолжил: — Я не обещаю тебе, что со мной ничего не случится. Такие обещания дают идиоты. — Цзюцзю… — Я обещаю другое. Цзинь Лин поднял глаза. Цзян Чэнь смотрел прямо на него. — Я сделаю всё, чтобы остаться. Тишина. Дождь снова стал слышен. Цзинь Лин моргнул, и одна слеза всё-таки сорвалась по щеке. Он тут же сердито стёр её рукавом. — Всё? — Всё. — Даже если это будет больно? Цзян Чэнь почти усмехнулся. — Ты плохо меня знаешь, если думаешь, что боль меня остановит. — Даже если… — Цзинь Лин запнулся. — Если надо лечиться? Вот оно. Цзян Чэнь понял, что мальчишка не знает подробностей. Не знает об операции. Не знает о корне. Не знает о том, что лечиться — значит вырезать из себя не болезнь только, но и часть жизни, которую он слишком долго прятал даже от себя. И всё равно попал точно. — Да, — сказал Цзян Чэнь. — Даже если надо лечиться. Цзинь Лин смотрел на него с недоверием. — Ты правда пойдёшь к лекарю? — Я уже был у лекаря. — И что он сказал? — Что ты слишком много спрашиваешь. — Цзюцзю! — Что болезнь серьёзная. Цзинь Лин снова побледнел. Цзян Чэнь сжал его плечо чуть крепче. — Но не безнадёжная. Это была не совсем ложь. И не совсем правда. Лучшее, что у него было. — Есть лечение? — спросил Цзинь Лин. Цзян Чэнь помолчал. — Есть. — Тогда почему ты ещё не… — Потому что это не простой отвар. — Мне всё равно! — Тебе не всё равно. Ты просто ещё не знаешь, почему. Цзинь Лин вскинул подбородок. — Тогда скажи. Цзян Чэнь посмотрел на него. Тринадцать лет. Ещё ребёнок. Уже слишком много потерял. Слишком гордый, слишком злой, слишком напуганный тем, что его снова оставят без объяснений. Цзян Чэнь вдруг понял, что если сейчас снова скажет «не твоё дело», то сделает с ним ровно то, что сам ненавидел всю жизнь. Оставит с пустотой. Заставит додумывать. Научит молчать из страха услышать правду. Он убрал руку с плеча Цзинь Лина и сел на край стола. Не потому, что устал. Хотя устал тоже. — Эта болезнь растёт из чувства, — сказал он. Цзинь Лин нахмурился. — Из какого? — Из того, о котором не говорят. — Почему не говорят? Цзян Чэнь посмотрел в сторону окна. Дождь стекал по деревянной решётке тонкими линиями. Вода собиралась на краю крыши и падала вниз ровными каплями. — Потому что иногда говорить бессмысленно. — Это глупо. — Да. Цзинь Лин явно не ожидал согласия. — Тогда почему?.. — Потому что знать, что глупо, и суметь иначе — разные вещи. Он сказал это почти спокойно. Цзинь Лин молчал. Потом осторожно спросил: — Это из-за кого-то? Цзян Чэнь не ответил. Ответ и так был в молчании. Цзинь Лин смотрел на него слишком внимательно. — Он знает? Цзян Чэнь коротко усмехнулся. — Нет. — Почему? — Потому что это не должно было стать его проблемой. — Но ты же из-за него… — Нет. Голос вышел резким. Цзинь Лин вздрогнул. Цзян Чэнь заставил себя выдохнуть. — Не так. Люди не виноваты в том, что их любят не вовремя. Цзинь Лин не сразу понял. Это было видно. Но он услышал главное. — Он любит другого? Цзян Чэнь закрыл глаза на мгновение. Перед ним вспыхнуло: белый рукав на руке Вэй Усяня, голос Лань Ванцзи в Безночном городе, Вэй Ин, столько раз, что это имя стало почти ножом. — Да, — сказал он. Цзинь Лин сжал кулаки. — Тогда он дурак. Цзян Чэнь неожиданно почти рассмеялся. Коротко, хрипло. — Возможно. — И плохой. — Нет. — Почему нет?! — Потому что он никому ничего не обещал. — Но ты же… — Я сам виноват в том, что молчал. Цзинь Лин открыл рот. Цзян Чэнь поднял руку. — Не спорь. Я не говорю, что заслужил болезнь. Я говорю, что это моё чувство. Моя ошибка. Мой выбор, что с ним делать. — А лечение? — Операция. Цзинь Лин замер. — Тебя будут резать? — Не так, как ты себе представил. — Откуда ты знаешь, как я представил? — У тебя лицо человека, который уже собрался убивать лекаря. Цзинь Лин покраснел. — Я не… — Собрался. — Ну и что. Цзян Чэнь вздохнул. — Операция удаляет корень болезни. После неё человек живёт. Дышит. Сохраняет память. — Тогда сделай. — Не дослушал. Цзинь Лин сжал губы. — Вместе с корнем уходит чувство, — сказал Цзян Чэнь. — И то, почему оно было. Остаются факты. Но не то, что связывало их внутри. Цзинь Лин долго молчал. Детское лицо постепенно становилось серьёзным. Слишком взрослым. — Ты забудешь его? — Нет. Буду помнить. — Но не будешь… — он запнулся, смущённый и испуганный одновременно, — любить? — Да. — И это плохо? Цзян Чэнь не сразу нашёл ответ. Плохо? Когда любовь разрывает лёгкие, когда мешает держать Цзыдянь, когда заставляет тебя кашлять цветами на одежду мёртвой сестры, когда каждый взгляд на человека, которого нельзя просить ни о чём, становится маленькой смертью — плохо ли перестать? Или плохо то, что вместе с болью уйдёт часть тебя, которая всё же была живой? — Это цена, — сказал он наконец. Цзинь Лин медленно подошёл ближе. — А если не сделать? Цзян Чэнь посмотрел на него. Не хотел отвечать. Но теперь уже не мог снова спрятать правду. — Тогда болезнь будет расти. — И ты умрёшь? — Возможно. Цзинь Лин ударил его кулаком в грудь. Не сильно. По-детски. С отчаянием. — Дурак! Цзян Чэнь даже не пошевелился. Цзинь Лин ударил ещё раз. — Дурак! Дурак! Дурак! На третьем ударе голос сорвался, и он уже не смог удержать слёзы. — Ты обещал! Ты сказал, что останешься! Цзян Чэнь поймал его за запястья. — Цзинь Лин. — Не смей! — закричал тот. — Не смей тоже выбирать умереть! Слово «тоже» разрезало комнату. Цзян Чэнь отпустил его запястья. Цзинь Лин стоял перед ним, плакал открыто, злился на него, на болезнь, на весь мир, который слишком часто забирал взрослых и потом оставлял детям портреты, таблички и вежливые объяснения. Цзян Чэнь вдруг понял: решение уже принято. Не сейчас. Не в эту секунду. Гораздо раньше. В тот момент, когда Яньли сказала береги. Когда младенец Цзинь Лин плакал у него на руках. Когда мальчик впервые назвал его цзюцзю. Когда на тренировочной площадке сжал меч и захотел быть сильнее, чем одиночество. Когда сегодня спросил: ты тоже уйдёшь? Цзян Чэнь просто слишком долго делал вид, что ещё выбирает. Он поднялся. — Я не выбираю умереть. Цзинь Лин всхлипнул. — Тогда… — Я сделаю операцию. Мальчик замер. Слёзы всё ещё текли по лицу, но он будто не сразу понял слова. — Правда? — Да. — Ты не врёшь? — Если бы врал, сказал бы что-нибудь умнее. Цзинь Лин издал странный звук — то ли смех, то ли рыдание. — Когда? Цзян Чэнь посмотрел на дождь за окном. Серое утро уже стало днём. На тренировочной площадке кто-то крикнул команду. Пристань Лотоса жила. Не ждала, пока он решится. Никогда не ждала. — Скоро. — Это не ответ. — Это ответ главы ордена. — Цзюцзю! — После следующего совета. Нужно привести дела в порядок, передать распоряжения, подготовить лекарей. Цзинь Лин нахмурился сквозь слёзы. — Ты опять тянешь? — Я готовлюсь. — Я буду рядом. — Нет. — Да! — Нет. — Я не маленький! — Именно поэтому не будешь мешать лекарям. — Я не буду мешать! — Ты будешь орать, угрожать всем и пытаться ворваться в комнату. Цзинь Лин отвёл глаза. — Не буду. — Будешь. — Ну… может быть. Цзян Чэнь почувствовал, как угол рта почти дрогнул. Почти. — Ты будешь ждать снаружи, — сказал он. — И не устроишь позора. — А если что-то пойдёт не так? Цзян Чэнь посмотрел на него строго. — Ничего не пойдёт не так. — Откуда ты знаешь? — Потому что я запретил. Цзинь Лин снова всхлипнул. Потом вдруг шагнул вперёд и вцепился в него. Неловко. Сильно. Лицом в грудь. Цзян Чэнь застыл. Руки повисли в воздухе. Он не умел. Даже теперь. Особенно теперь. Но Цзинь Лин держался так, будто если отпустит, Цзян Чэнь исчезнет прямо сейчас. И тогда Цзян Чэнь всё-таки положил ладонь ему на затылок. Неуклюже. Тяжело. Но осторожно. — Перестань реветь, — сказал он хрипло. — У меня одежда дорогая. Цзинь Лин только крепче вцепился. — Сам перестань умирать. Цзян Чэнь закрыл глаза. В груди болело. Но на этот раз он не стал отстраняться от боли. — Постараюсь, — сказал он. Цзинь Лин вскинул голову. — Не постараюсь. Сделаю. Цзян Чэнь посмотрел на него. Маленький командир. Его наказание. Его причина. Его обещание Яньли, которое выросло, научилось спорить и теперь приказывало ему жить. — Сделаю, — сказал Цзян Чэнь. Цзинь Лин кивнул. Серьёзно. Будто принял клятву. *** Лекаря Цзян Чэнь вызвал в тот же вечер. Старик вошёл, увидел его лицо и, кажется, понял всё до слов. — Глава Цзян. — Готовьте операцию. Лекарь медленно опустил голову. — Когда? — После совета в Гусу. Через десять дней. — Лучше раньше. — Через десять дней. — Болезнь… — Дела ордена не сделают себя сами. — Глава Цзян. — Я сказал — через десять дней. Старик посмотрел на него с усталой, почти родительской строгостью. — Тогда эти десять дней вы будете пить отвар, не выходить на ночные охоты и не использовать Цзыдянь без крайней необходимости. Цзян Чэнь усмехнулся. — Вы ставите условия? — Да. Пауза. Цзян Чэнь почти уважил его за наглость. — Хорошо. Лекарь явно не ожидал, что он согласится так быстро. — И Цзинь Лину нужно сказать… — Он знает. Старик замер. — Сам узнал? — Да. — Плохо. — Лучше, чем если бы узнал от вас после моей смерти. Лекарь не ответил. Цзян Чэнь отвернулся к окну. Дождь наконец стих. Над водой поднимался туман. Пристань Лотоса пахла мокрым деревом и горечью отваров. — Что потребуется? — спросил он. Лекарь начал перечислять: травы, духовные иглы, серебряная нить, чистая комната, два помощника, защитный массив, отсутствие лишних людей, несколько часов подготовки, несколько дней восстановления, возможная потеря голоса на время, лихорадка, провалы памяти, эмоциональная пустота, риск повреждения меридианов. Цзян Чэнь слушал спокойно. Почти. Только на словах «эмоциональная пустота» пальцы сами сжались на рукаве. Лекарь заметил. Ничего не сказал. Умный. — После операции, — спросил Цзян Чэнь, — я буду помнить имя? — Да. — Лицо? — Да. — События? — Большую часть. — Что уйдёт? Старик помолчал. — То, что делает эти события причиной боли. Цзян Чэнь кивнул. — Хорошо. Не хорошо. Совсем не хорошо. Но достаточно. Когда лекарь ушёл, Цзян Чэнь открыл сундук. Достал коробочку. Поставил на стол. Некоторое время просто смотрел. Потом открыл. Белые лепестки лежали внутри тихо, как маленькие кости. Он вынул их по одному. Старые, новые, высохшие, ещё тёмные от крови. Следы всех лет, когда он делал вид, что справляется. Следы каждого взгляда Лань Ванцзи на Вэй Усяня. Каждой фразы, которую он запомнил против собственной воли. Каждого «мгм», каждого «Вэй Ин», каждого «вы хорошо держали людей». Сжечь бы. Нужно было сжечь. Он поднял первый лепесток к огню свечи. И остановился. Свеча горела ровно. Не в Гусу. Не в библиотеке. Не поставленная рукой Лань Ванцзи. Обычная свеча в его комнате. И всё равно память ударила так сильно, что дыхание перехватило. Вэй Усянь за столом, переписывающий правила. Лань Ванцзи, ставящий новый свет без просьбы. Цзян Чэнь в тени, ещё не знающий, что однажды будет кашлять белыми цветами из-за человека, который просто заметил догоревшую свечу. Он закрыл коробочку. Не сжёг. Пока. В дверь тихо постучали. — Цзюцзю? Цзян Чэнь убрал коробочку в рукав. — Что? Цзинь Лин просунул голову в комнату. Глаза красные, но лицо упрямое. — Ты ел? Цзян Чэнь поднял бровь. — Что? — Ты ел? — повторил Цзинь Лин уже злее, будто вопрос сам по себе был нападением. — Лекарь сказал, что тебе надо есть перед отварами. — Лекарю лучше заняться лекарствами, а не сплетничать с детьми. — Я не ребёнок. — Ты уже это говорил. Цзинь Лин вошёл с подносом. Держал его слишком сосредоточенно, чтобы не расплескать. На подносе была рисовая каша, чай и маленькая тарелка с маринованными овощами. Всё просто. Почти неумело. Не шицзе. Но Цзинь Лин принёс сам. Цзян Чэнь смотрел на поднос. Потом на племянника. — Ты это не готовил? — Нет! — Цзинь Лин возмутился. — Я что, похож на кухарку? — Слава Небу. — Цзюцзю! — Поставь. Цзинь Лин поставил поднос на стол. Увидел коробочку в рукаве, но ничего не сказал. Молодец. Учится. — Ешь, — приказал он. Цзян Чэнь посмотрел на него. — Ты мне приказываешь? Цзинь Лин покраснел, но не отступил. — Да. — Смело. — Ты обещал сделать всё. Цзян Чэнь молчал. Потом взял чашу. Каша была тёплая. Обычная. Никакого вкуса дома, как у Яньли. Никакой мягкости, от которой можно было бы развалиться. Просто еда, которую принёс мальчишка, боящийся остаться один. Цзян Чэнь сделал ложку. Потом вторую. Цзинь Лин стоял рядом и следил так пристально, будто от каждой ложки зависела судьба всех орденов. — Не смотри, — сказал Цзян Чэнь. — Буду. — Невоспитанный. — Сам воспитал. Цзян Чэнь замолчал. Потом вдруг тихо фыркнул. Цзинь Лин тоже улыбнулся. Совсем немного. За окном снова начался дождь. Цзян Чэнь ел медленно, чувствуя, как боль в груди отступает не потому, что стало легче, а потому что решение наконец перестало прятаться. Через десять дней он позволит вырезать из себя любовь. Не потому, что перестал быть слабым. Не потому, что перестал помнить. Не потому, что Лань Ванцзи не стоил боли или стоил её слишком много. А потому что Цзинь Лин стоял перед ним, злой, испуганный, упрямый, живой. И Цзян Чэнь уже однажды пообещал его матери остаться. Даже если для этого придётся потерять часть себя, которая всё ещё тянулась к чужому белому свету.