Цветы, которые утонули

Первые месяцы после Безночного города Цзян Чэнь жил так, будто у тела не было права на усталость. Усталость была роскошью. Как сон. Как слабость. Как возможность сесть и не встать сразу. Как право сказать: «я больше не могу». У Цзян Чэня этого права не было. Пристань Лотоса всё ещё стояла наполовину в строительных лесах. В Юньмэне не хватало людей, дерева, лекарей, оружия, денег, спокойных ночей и рук, которые не дрожали бы после войны. В Ланьлине плакал Цзинь Лин. В орденах говорили о Вэй Усяне так, будто мёртвому человеку всё ещё можно было предъявить счёт. В Гусу Лань Ванцзи лежал после наказания — Цзян Чэнь знал это не потому, что спрашивал, а потому что слухи о Тридцати трёх ударах дисциплинарным кнутом разошлись быстрее, чем приличие успело их остановить. Он не спрашивал. Ни у кого. Ни разу. Когда Лань Сичэнь приезжал по делам восстановительных соглашений и выглядел так, будто мягкость на его лице держится на одной только воле, Цзян Чэнь не спрашивал. Когда кто-то из учеников Гусу, слишком молодой и слишком испуганный, случайно произнёс в разговоре: «Второй молодой господин всё ещё не встаёт», Цзян Чэнь не поднял головы. Когда Вэй Усяня называли чудовищем, предателем, бедствием, ошибкой, которую следовало остановить раньше, он молчал ровно до той границы, за которой говоривший начинал забывать, что перед ним глава Юньмэн Цзян. Тогда Цзыдянь тихо вспыхивала на его руке. И разговоры становились короче. Слишком многое нужно было удерживать. Юньмэн Цзян. Цзинь Лина. Память шицзе. Имя родителей. Пустое место, где раньше был Вэй Усянь. И собственное тело, которое всё чаще напоминало о себе кровью. Сначала он считал приступы. Потом перестал. Не потому, что их стало меньше. Наоборот. Просто счёт превращал болезнь в событие, а Цзян Чэнь не мог позволить ей быть событием. Болезнь была помехой. Как нехватка досок. Как испорченный талисман. Как ученик, который не держит стойку. Как чиновник из Ланьлина, который дважды прислал неверный список расходов на содержание Цзинь Лина и потом очень удивился, почему глава Цзян лично приехал его исправлять. Помехи устраняли. Или терпели, если устранить было нельзя. Белые лепестки он заворачивал в ткань и сжигал. Бутоны — тоже. Первое время после каждого приступа Цзян Чэнь злился. Потом злость стала привычной. Потом и она начала уставать. Самое мерзкое было в том, что болезнь не всегда приходила после мыслей о Лань Ванцзи. Иногда она приходила после имени Вэй Усяня. После взгляда Цзинь Лина, неожиданно похожего на взгляд Яньли, когда тот хмурился во сне. После запаха супа, который одна из старых служанок пыталась варить по памяти шицзе и каждый раз плакала, потому что получалось почти, но не так. После белой одежды случайного ученика Гусу на совете. После слова «спасти». После тишины. Иногда — просто ночью. Цзян Чэнь просыпался от того, что не мог вдохнуть, успевал отвернуться от спящего на соседней циновке Цзинь Лина — когда тот оставался в Пристани Лотоса, — зажимал рот рукавом и глотал кашель до слёз. Ребёнок не должен был просыпаться от его крови. У ребёнка и так было достаточно причин плакать. *** Цзинь Лин рос злым. Цзян Чэнь не знал, было ли это наследственным, приобретённым или просто неизбежным для ребёнка, которому мир с самого начала показал слишком мало мягкости. В три года Цзинь Лин кусался. В четыре — бросался палочками в слуг, если те пытались забрать у него что-нибудь, что он решил своим. В пять — впервые сказал Цзян Чэню: «Ты злой», и тут же сам испугался собственных слов. Цзян Чэнь тогда смотрел на него долго. Цзинь Лин стоял посреди комнаты, маленький, упрямый, с дрожащим подбородком, но не отступал. В руке он держал деревянного пса, которого ему подарил кто-то из Ланьлина. Игрушка была уродливая, дорогая и совершенно не похожая на настоящую собаку. — Да, — сказал Цзян Чэнь. Цзинь Лин моргнул. Он явно ожидал наказания. Или крика. Или того, что взрослый начнёт доказывать обратное. Цзян Чэнь не стал. — Злой, — повторил он. — И что? Цзинь Лин насупился. — Не хочу с тобой. Фраза вышла рваной, детской, но ударила не туда, куда должна была. Цзян Чэнь почувствовал, как внутри что-то коротко, неприятно провалилось. Конечно. Это слово всегда приходило первым. Конечно, не хочешь. Конечно, Яньли держала бы тебя мягче. Конечно, Цзинь Цзысюань улыбался бы тебе глупо и гордо. Конечно, Вэй Усянь научил бы тебя смеяться, прятаться от наказаний и заводить собак, если бы не боялся их до смерти. Конечно, кто угодно был бы лучше. Цзян Чэнь хотел сказать что-нибудь резкое. Сказал: — Тогда сиди один. И вышел. В коридоре остановился. За дверью было тихо. Потом Цзинь Лин всхлипнул. Один раз. Совсем тихо. Цзян Чэнь закрыл глаза. Он мог возглавить орден. Мог вести людей в бой. Мог смотреть в лицо старшим, которые считали его слишком молодым, слишком резким, слишком похожим на мать и слишком непохожим на отца. Мог держать Цзыдянь и не дрогнуть, когда кто-то шептал имя Вэй Усяня так, будто проверял, ударит ли молния. Но с ребёнком за дверью он не знал, что делать. Он постоял ещё немного. Потом вернулся. Цзинь Лин сидел на полу, обнимая деревянного пса, и сразу отвернулся, увидев его. — Я же сказал, сиди один, — сказал Цзян Чэнь. Цзинь Лин надулся сильнее. Цзян Чэнь сел рядом. Неловко. Слишком прямо. Так, будто пришёл на совет, а не к ребёнку. Они молчали. Потом Цзян Чэнь протянул руку. Цзинь Лин вцепился в игрушку. — Не отдам. — Не надо. — Тогда что? — Покажи. Ребёнок подозрительно посмотрел на него. — Зачем? — Хочу посмотреть, что за уродство тебе подарили. — Он не уродство! — У него одна лапа короче. — Так надо! — Кому надо? — Ему! Цзян Чэнь посмотрел на деревянного пса. Пёс действительно был уродливым. — Ладно, — сказал он. — Тогда он похож на тебя. Цзинь Лин раскрыл рот от возмущения. Потом вдруг засмеялся. Коротко. Сквозь слёзы. И Цзян Чэнь почувствовал такое облегчение, что почти разозлился на себя за него. Вечером у него был приступ. Он успел выйти к заднему двору, где ещё лежали старые камни от сгоревшего павильона. Кашлял долго. Тяжело. В кровь вышли два бутона и несколько лепестков. Он смотрел на белое в ладони и думал, что, наверное, мог бы умереть когда-нибудь не от Вэней, не от меча, не от войны — а от того, что не умеет быть мягким с ребёнком, которому мягкость нужна больше всего. Потом вернулся. Цзинь Лин уже спал, вцепившись в деревянного пса. Цзян Чэнь осторожно поправил одеяло. Слишком осторожно для человека, который днём называл ребёнка похожим на уродливую игрушку. *** Лань Ванцзи он увидел снова только через несколько лет. Не вблизи. На совете орденов в Цинхэ. После Безночного города прошли годы, но время не сделало память менее острой. Просто положило её глубже, как клинок в ножны: вроде спрятан, а всё равно знаешь, где он. Лань Ванцзи вошёл вместе с Лань Сичэнем. Белый. Спокойный. Бледнее, чем раньше. Цзян Чэнь сначала подумал, что тот почти не изменился. Потом увидел, как осторожно Лань Ванцзи сел. Как на одно мгновение задержал дыхание, когда ткань потянулась на спине. Как Лань Сичэнь чуть повернул голову — не спросил, не помог, только заметил. Следы кнута не были видны. Но они были. Цзян Чэнь знал. И это знание почему-то оказалось хуже, чем если бы он увидел рубцы. Он заставил себя смотреть на стол. На чашу с чаем. На бумаги. На кого угодно, кроме Лань Ванцзи. Совет был о мелочах, которые на деле никогда не были мелочами: остатки влияния Вэнь, спор за земли между двумя мелкими орденами, слухи о тёмных артефактах, расходы на восстановление дорог, вопрос о Погребальных Курганах, который каждый раз произносили осторожно, будто само место могло услышать. Когда один из старших заклинателей сказал: — Если бы в своё время Юньмэн Цзян жёстче контролировал Вэй Усяня… Цзыдянь вспыхнула сразу. Не сильно. Достаточно. В зале стало тихо. Цзян Чэнь поднял глаза. — Договорите. Старший заклинатель побледнел, но попытался сохранить лицо. — Я лишь хотел сказать, что последствия всем известны. — Нет, — сказал Цзян Чэнь. — Вы хотели сказать, что мой орден должен был сделать то, что все остальные с удовольствием требовали после того, как Вэй Усянь перестал быть удобным оружием. — Молодой глава Цзян… — Или я вас неправильно понял? Молчание. Лань Сичэнь мягко вмешался: — Думаю, совету следует вернуться к текущему вопросу. Цзян Чэнь не поблагодарил. Лань Ванцзи молчал. Но Цзян Чэнь почувствовал его взгляд. И почти физически понял, что Лань Ванцзи думает не о политике. Не о репутации Юньмэн Цзян. О Вэй Усяне. Снова. Даже мёртвый, Вэй Усянь оставался человеком, к которому Лань Ванцзи возвращался взглядом, молчанием, болью, рубцами под белой тканью. Цзян Чэнь сжал пальцы под столом. Кашель подступил к горлу так внезапно, что он едва не согнулся прямо там, на глазах у всех. Он сделал вдох. Осторожно. Ещё один. Удержал. Но боль осталась — тонкая, режущая, как если бы внутри стебель царапал лёгкое. После совета он вышел в боковой двор. Не потому, что ему было плохо. Потому что нужно было проверить письмо из Ланьлина. Потому что в зале было душно. Потому что он мог. Он успел дойти до каменной чаши с водой. И закашлялся. Приступ был коротким, но острым. Кровь брызнула на ладонь. С ней — лепестки. Много. Слишком много для такого короткого приступа. Цзян Чэнь стиснул зубы, смыл кровь водой, не успев толком рассмотреть. — Молодой глава Цзян? Он застыл. Не Лань Ванцзи. Не Хуайсан. Лань Сичэнь. Цзян Чэнь медленно повернулся. Старший Нефрит Гусу стоял у входа во двор. На лице — обычная мягкая сдержанность, но взгляд был внимательным. Слишком. — Цзэу-цзюнь, — сказал Цзян Чэнь. Голос вышел хриплым. — Вы что-то хотели? Лань Сичэнь посмотрел на чашу. Вода там уже розовела от крови. Цзян Чэнь увидел это одновременно с ним. Пауза. Очень короткая. Лань Сичэнь первым отвёл взгляд. Не потому, что не заметил. Потому что позволил Цзян Чэню сделать вид. — Я хотел передать, — сказал он спокойно, — что вопрос о землях отложен до следующего совета. Вам не нужно задерживаться в Цинхэ дольше необходимого. Цзян Чэнь почти усмехнулся. Он понял. Лань Сичэнь мог спросить. Мог предложить лекаря. Мог сказать, что видел кровь. Не сказал. Просто дал ему выход. — Благодарю, — произнёс Цзян Чэнь. Слова дались тяжелее, чем должны были. Лань Сичэнь слегка склонил голову. — Берегите себя, молодой глава Цзян. Цзян Чэнь едва не сказал что-то резкое. Удержался. — Это приказ или совет? — Пожелание. Вот с ним невозможно было нормально злиться. Цзян Чэнь отвернулся к воде. — Пожелания редко помогают. — Иногда они напоминают, что кто-то всё же желает. Цзян Чэнь не ответил. Лань Сичэнь ушёл. А Цзян Чэнь долго стоял над каменной чашей и смотрел, как розовая вода медленно светлеет, разбавленная чистым потоком из тонкого желоба. Внутри ничего не разбавлялось. *** Не Хуайсан стал чаще появляться там, где его не ждали. На советах. В гостевых дворах. У лечебных шатров после ночных охот. Возле архивов, где он якобы искал старые записи о родословных. Рядом с рынками, где слуги покупали лекарства. Цзян Чэнь сначала не придавал этому значения. Не Хуайсан всегда умел казаться случайным. Случайно услышал. Случайно пришёл. Случайно спрятался за веером именно там, где все говорили слишком много. Но с годами Цзян Чэнь начал видеть в его случайностях узор. Однажды в Цинхэ, спустя несколько месяцев после того совета, Не Хуайсан застал его в архиве. Цзян Чэнь искал записи о редких духовных поражениях. Не о Ханахаки. Разумеется. Он просто хотел понять, почему после тяжёлых приступов Цзыдянь иногда отзывалась с задержкой. Почему духовная энергия шла по каналам неровно. Почему после ночных охот появлялась слабость не в мышцах, а глубже. Архив Цинхэ был плохо упорядочен. Или хорошо спрятан под видом беспорядка. С Не Хуайсаном нельзя было быть уверенным. — Молодой глава Цзян? — удивлённо сказал он, появившись между стеллажами с раскрытым веером. — Какая неожиданность. Цзян Чэнь даже не повернулся. — В твоём собственном архиве? — Я имел в виду — приятная неожиданность. — Не ври. — Неприятная? — Не Хуайсан. Тот вздохнул. — Ладно, просто неожиданность. Цзян Чэнь закрыл свиток. Не Хуайсан скользнул взглядом по заголовку. Слишком быстро. Но увидел. Поражения дыхательных меридианов при духовной обструкции. — Серьёзная тема, — сказал он осторожно. — Война оставила много последствий. — Да. Конечно. Пауза. Цзян Чэнь посмотрел на него. — Что? Не Хуайсан раскрыл веер шире. — Ничего. — У тебя лицо человека, который думает слишком громко. — Это моё обычное лицо. — Нет. Обычно ты делаешь вид, что не думаешь вообще. Не Хуайсан тихо кашлянул. — Молодой глава Цзян, могу я… задать один вопрос? — Нет. — Тогда не буду. Он помолчал. Цзян Чэнь вернулся к полке. — Белые цветы, — сказал Не Хуайсан. Цзян Чэнь замер. В архиве стало так тихо, что слышно было, как за стеной кричит тренировочная птица. Не Хуайсан, кажется, сам пожалел. Но было поздно. Цзян Чэнь медленно повернулся. — Что? Голос был тихий. Очень тихий. Не Хуайсан побледнел. — Я… видел однажды записи о проклятии, где симптомы… Я не утверждаю, что… Цзыдянь вспыхнула на руке. Не Хуайсан закрыл рот. Цзян Чэнь сделал шаг ближе. — Ты ничего не видел. Не Хуайсан сглотнул. — Да. — И никаких вопросов не задавал. — Да. — И если где-нибудь появится хоть один слух… — Не появится. Он сказал это быстро. Потом, неожиданно, уже тише: — Клянусь. Цзян Чэнь смотрел на него долго. Не Хуайсан был трусом. Так говорили многие. Цзян Чэнь знал: трусы не смотрят так, когда им страшно. Точнее, смотрят. Но не лгут в этот момент. — Хорошо, — сказал Цзян Чэнь. Цзыдянь погасла. Не Хуайсан выдохнул почти неслышно. Цзян Чэнь взял нужный свиток. Уже у выхода Не Хуайсан сказал: — Иногда есть лекари, которые… — Забудь. — Я не договорил. — Именно. Цзян Чэнь ушёл. За спиной Не Хуайсан остался стоять среди архивных полок. И теперь ещё один человек знал достаточно, чтобы молчать. Цзян Чэнь не был уверен, что это лучше незнания. *** Годы становились похожи друг на друга. Не одинаковыми. Нет. Каждый год приносил свою рану. Первый настоящий день рождения Цзинь Лина без Яньли, когда ребёнок спросил, почему у всех есть мать, а у него портрет. Первую ночную охоту, где Цзян Чэнь сорвался на ученика за ошибку, а потом сам же всю ночь сидел у его ложа, пока тот не пришёл в себя. Первый раз, когда Цзинь Лин, ещё маленький, назвал его «цзюцзю» не потому, что кто-то подсказал, а сам. Цзян Чэнь тогда сделал вид, что не услышал. Потом ушёл в пустой коридор и стоял там так долго, что старшая служанка испугалась, не случилось ли чего. Случилось. Просто не то, что можно было объяснить. Были советы, где имя Вэй Усяня произносили всё реже, но тень его не становилась меньше. Были дни, когда Лань Ванцзи появлялся с делегацией Гусу. Он говорил мало. Смотрел спокойно. Иногда — на Цзян Чэня. Чаще — туда, где кто-то произносил имя Вэй Усяня, или туда, где оно не произносилось, но всё равно стояло между людьми. Цзян Чэнь каждый раз держался. Слишком резко отвечал. Слишком быстро уходил. Слишком холодно кланялся. Лань Ванцзи, по-видимому, понял это как ненависть. И, возможно, был прав. Часть Цзян Чэня действительно ненавидела его. Не за то, что тот любил Вэй Усяня. За то, что был способен любить так. Долго. Молча. Через наказание. Через смерть. Через годы. И всё равно оставаться чистым в этой любви, будто его чувство не гнило внутри, не царапало лёгкие, не оставляло белые следы на ткани. Цзян Чэнь ненавидел его за то, что Лань Ванцзи болел иначе. Если болел. А если не болел — ещё сильнее. Однажды, когда Цзинь Лину было девять, они столкнулись в Ланьлине после очередного совета. Цзинь Лин тогда вбежал во двор, злой и заплаканный, потому что один из мальчишек Цзинь сказал ему, что его мать умерла из-за Вэй Усяня, а Вэй Усянь был из ордена Цзян, значит, дядя тоже виноват. Цзян Чэнь нашёл этого мальчишку за пять минут. Через десять его отец уже стоял перед главой Цзян, бледный и покрытый холодным потом. Через пятнадцать Цзян Чэнь вышел во двор, где Цзинь Лин сидел под деревом и яростно тёр лицо рукавом. — Кто плачет? — спросил Цзян Чэнь. — Я не плачу! — Хорошо. Тогда кто размазывает сопли по дорогой ткани? — Я тебя ненавижу! Цзян Чэнь остановился. Лань Ванцзи стоял у дальнего входа во двор. Не один — с учеником Гусу, но ученик уже благоразумно смотрел в сторону. Лань Ванцзи слышал. Конечно. Цзян Чэнь на мгновение сжал пальцы. Потом посмотрел на Цзинь Лина. — Ненавидь. Но рукав испортишь — сам будешь объяснять тётке из Ланьлина, почему выглядишь как маленький нищий. Цзинь Лин всхлипнул. — Я не маленький. — Пока ведёшь себя так — маленький. — Он сказал, что мама умерла из-за… — Я знаю, что он сказал. — Ты его убил? — Нет. Цзинь Лин поднял заплаканное лицо. — Почему? Цзян Чэнь помолчал. — Потому что тогда пришлось бы объяснять, почему я убиваю детей на семейных праздниках. Цзинь Лин моргнул. Потом неожиданно хрюкнул от сдержанного смеха. — Цзюцзю! — Что? — Нельзя так говорить. — Я глава ордена. Мне можно больше, чем тебе. — Это нечестно. — Жизнь вообще редко честная. Вставай. Он протянул руку. Цзинь Лин упрямо посмотрел на неё. Потом всё же взялся. Маленькая ладонь была горячей и влажной от слёз. Цзян Чэнь поднял его на ноги, отряхнул одежду слишком грубо, но не больно. — Если кто-то говорит о твоей матери, ты не дерёшься сразу, — сказал он. — Но… — Сначала слушаешь, достаточно ли он сказал, чтобы потом наказать его правильно. Цзинь Лин замер. Лань Ванцзи у входа тоже, кажется, замер. Цзян Чэнь продолжил: — Если сразу бросишься, скажут, что ты невоспитанный. Если дождёшься, пока он наговорит на весь род, потом уже никто не спросит, почему ты ударил. Цзинь Лин смотрел на него с восхищением. — Правда? — Нет. Ты всё равно не должен драться на семейных праздниках. — Но… — Но если будешь — не проигрывай. Цзинь Лин всё-таки улыбнулся. Маленькая, злая улыбка. Похожая на его собственную. И на Яньли одновременно. Цзян Чэнь почувствовал, как сердце сжалось. — Иди умойся, — сказал он. — Выглядишь ужасно. — Сам ужасно выглядишь, — буркнул Цзинь Лин, но пошёл. Когда ребёнок скрылся, Цзян Чэнь наконец повернулся к Лань Ванцзи. — Второй молодой господин Лань. Лань Ванцзи смотрел на него. Не так, как прежде. Не холодно. Внимательно. Слишком внимательно. — Молодой глава Цзян, — сказал он. Пауза растянулась. Цзян Чэнь почти физически ощущал, что Лань Ванцзи сейчас что-то увидел. Не всё. Не настоящее. Но какую-то часть, которую Цзян Чэнь не планировал показывать. То, как он держит Цзинь Лина. То, как учит его злости, потому что не умеет учить мягкости. То, как остаётся. Цзян Чэню стало невыносимо. — Если вы хотите сказать, что воспитательные методы Юньмэн Цзян отличаются от методов Гусу Лань, можете не утруждаться. Я в курсе. Лань Ванцзи ответил после паузы: — Он слушает вас. Фраза ударила памятью. Когда-то Лань Ванцзи сказал то же о Вэй Усяне. Он слушает вас, даже когда делает иначе. Цзян Чэнь усмехнулся. — Плохо слушает. — Но слушает. — Вам-то что? Лань Ванцзи молчал. И Цзян Чэнь сам услышал, как прозвучал его вопрос. Слишком резко. Слишком защищённо. Как будто он ждал, что Лань Ванцзи отнимет даже это: право быть нужным ребёнку, которого он держал плохо, но держал. — Ничего, — сказал Лань Ванцзи. Вот и всё. Ничего. Цзян Чэнь кивнул. — Тогда хорошего дня. Он ушёл первым. Успел дойти до пустого коридора. И там его согнуло от кашля. На этот раз с кровью вышел почти раскрывшийся цветок. Белая горечавка. Он уже знал название. Нашёл в одном из старых медицинских свитков. Горький цветок. Лекарственный. Чистый. Упрямый. Как насмешка. Цзян Чэнь смотрел на него, пока в глазах не потемнело. Потом сжал и спрятал в рукав. За стеной Цзинь Лин требовал у слуги воды и возмущённо говорил, что не плакал. Цзян Чэнь вытер кровь. Вышел к нему. Как будто ничего не произошло. *** Когда Цзинь Лину исполнилось двенадцать, болезнь начала мешать Цзыдяню. Сначала совсем немного. Задержка в отклике. Полвдоха. Незаметно для других. Достаточно, чтобы Цзян Чэнь понял. На ночной охоте у границы Юньмэна младший ученик слишком поздно увидел болотного духа. Цзян Чэнь поднял руку, Цзыдянь вспыхнула — но не сразу. На долю мгновения фиолетовая энергия пошла неровно, как вода через сломанный желоб. Духа он уничтожил. Ученика спас. Но после боя долго смотрел на свою руку. Цзыдянь лежала на пальце спокойно. Будто ничего не случилось. Ночью был приступ. Жёсткий. Глубокий. С болью в спине, в груди, в горле, в самих духовных каналах. Цветы выходили плохо, с кровью, рваными лепестками и маленькими зелёными узлами, похожими на зачатки корней. Цзян Чэнь впервые испугался не смерти. А того, что болезнь сделает его медленнее. Слабее. Опасным для своих. Через три дня он вызвал лекаря. Не орденского мальчишку, который пугался каждого его взгляда. Старого. Того, кто знал госпожу Юй ещё до свадьбы и потому боялся Цзян Чэня меньше остальных. Старик долго осматривал его. Слишком долго. Цзян Чэнь сидел на краю ложа в закрытой комнате и ненавидел каждое мгновение этого молчания. — Говорите. Лекарь не поднял глаз. — Молодой господин… — Я глава ордена уже двенадцать лет. — Глава Цзян. — Не смягчайте. Старик выдохнул. — Болезнь пустила корни в дыхательные и частично духовные каналы. Цзян Чэнь смотрел на него. Слова прозвучали почти спокойно. Корни. Он знал. Где-то внутри знал давно. Но услышать вслух оказалось иначе. — Насколько частично? — Пока не необратимо. — Я спросил не это. Лекарь помолчал. — Если приступы продолжатся с такой частотой, отклик духовной энергии будет ухудшаться. Сначала задержки. Потом боль при использовании Цзыдяня. Потом возможны срывы циркуляции. — Смерть? — Да. Старик сказал это честно. За это Цзян Чэнь был почти благодарен. — Когда? — Трудно сказать. При осторожности — годы. При нагрузках, ночных охотах, сильных эмоциональных потрясениях… Он не договорил. Цзян Чэнь усмехнулся. — Вы сейчас описали мою жизнь. Лекарь закрыл глаза на мгновение. — Есть способы сдерживать. — Не лечить. — Не лечить. — Продолжайте. — Отвары. Ограничение нагрузки. Медитации. Избегать объекта… Он замолчал. Цзян Чэнь медленно поднял взгляд. Лекарь побледнел, но всё же договорил: — Избегать того, что вызывает приступы. В комнате стало тихо. За окном Пристань Лотоса жила своим обычным днём: где-то тренировались ученики, кто-то тащил воду, кто-то ругался у причала. Далеко-далеко Цзинь Лин спорил с наставником, что уже достаточно взрослый для серьёзной ночной охоты. Цзян Чэнь слушал эти звуки. Живые звуки. Его орден. Его ребёнок. Его ответственность. — Если не сдерживать? — спросил он. — Болезнь будет расти. — Я понял. Что дальше? Лекарь посмотрел на него долго. Потом сказал: — Есть операция. Цзян Чэнь не моргнул. — Какая? — Удаление корня. — Цена? Старик снова отвёл глаза. — Вместе с корнем удаляется эмоциональная привязка к человеку, вызвавшему болезнь. Не память полностью. Факты останутся. Но чувство, причины чувства, внутренние связи с воспоминаниями… исчезнут или станут пустыми. Цзян Чэнь молчал. Очень долго. Потом спросил: — Человек после этого живёт? — Обычно да. — Боевые способности? — Если операция пройдёт вовремя, восстановятся. — Риск смерти? — Есть. — Риск потерять больше, чем чувство? — Есть. — Сколько времени у меня на решение? Лекарь сжал пальцы на краю рукава. — Меньше, чем хотелось бы. Цзян Чэнь кивнул. Как на совете. Как после доклада. Как будто речь шла о расходах на ремонт западного причала. — Я понял. Подготовьте всё, что нужно для сдерживающих отваров. Об операции пока никому. — Глава Цзян… — Никому. — А Цзинь Лин? Цзян Чэнь посмотрел на него. Старик тут же опустил голову. — Простите. Цзян Чэнь встал. На мгновение перед глазами потемнело. Он удержался за стол, но сразу отпустил — слишком быстро, чтобы это выглядело слабостью. Лекарь сделал вид, что не заметил. Умный. — Вы свободны, — сказал Цзян Чэнь. Старик поклонился и вышел. Цзян Чэнь остался один. На столе лежала чистая ткань, которую лекарь использовал во время осмотра. На её краю — почти незаметная красная точка. И маленький белый обрывок лепестка, который Цзян Чэнь, видимо, не успел скрыть. Он взял ткань. Сжал. За окном Цзинь Лин наконец сорвался на крик: — Я уже не маленький! Цзян Чэнь закрыл глаза. Нет. Он не имел права умереть. Не теперь. Не когда этот глупый, злой, несчастный ребёнок всё ещё кричал во дворе, требуя у мира доказать, что его не снова оставят. Цзян Чэнь опустил ткань в жаровню. Огонь схватил край быстро. Красное, белое, чистое — всё потемнело, свернулось, стало пеплом. Он смотрел, пока не догорело. Потом вышел во двор. Цзинь Лин стоял посреди площадки с мечом в руках, взъерошенный, злой, почти взрослый только в собственном воображении. Увидев Цзян Чэня, он тут же выпрямился. — Цзюцзю, скажи им! Я могу идти на ночную охоту! — Не можешь. — Но… — Сначала научись не орать на наставников так, будто тебя режут. — Я не орал! — В Ланьлине тебя, наверное, услышали. Несколько учеников спрятали улыбки. Цзинь Лин покраснел. — Ты всегда так! — Как? — Не даёшь мне ничего! Цзян Чэнь смотрел на него. Маленький. Живой. Злой. Его. Не по крови только. По обещанию, данному умирающей сестре. По ночам без сна. По всем неловким попыткам удержать. — Да, — сказал Цзян Чэнь. — Потому что если дать тебе всё, что ты хочешь, ты умрёшь до пятнадцати. Цзинь Лин открыл рот. Не нашёл, что ответить. Цзян Чэнь подошёл ближе и поправил его хватку на рукояти. — Большой палец ниже. Опять кисть зажимаешь. Цзинь Лин сердито засопел, но исправился. — Вот так? — Терпимо. — Это значит хорошо? — Это значит не позорно. Цзинь Лин почему-то улыбнулся. Совсем чуть-чуть. Цзян Чэнь отвернулся, прежде чем сам сделал что-то невозможное — вроде ответной улыбки. Грудь болела. Духовные каналы отзывались тупой, тянущей слабостью. Где-то внутри белые корни продолжали расти. Цзян Чэнь стоял на тренировочной площадке Пристани Лотоса и смотрел, как Цзинь Лин повторяет связку — упрямо, злито, живо. И впервые подумал об операции не как о поражении. А как о цене, которую, возможно, придётся заплатить, чтобы остаться.