Moon and blood

До того как оказаться в логове вампирской знати, Наруто жил в мире, не знавшем холодного блеска мрамора. Его домом была неприметная лачуга на окраине, где каждую весну полыхали дикие маки. Эти цветы, расцветавшие в мае, казались Наруто единственно правильным напоминанием о матери — с её копной огненно-красных волос. С первым весенним теплом он замирал в ожидании. Словно сотканная из самого майского марева, на горизонте возникала женщина, стройная как кипарис. Её волосы багряным водопадом спускались до самых щиколоток, а взгляд, цвета темнеющего неба, мгновенно находил сына. Наруто бросался ей навстречу, утопая в теплых объятиях и её тихом, убаюкивающем шепоте. В эти мгновения он, дрожа от невообразимого счастья, чувствовал себя по-настоящему живым. Они садились прямо в траву, и Наруто, нехотя выпуская её руку, принимался рассказывать обо всем на свете. Кушина слушала безмолвно, лишь ласково гладя его по волосам. Когда она улыбалась, казалось, что маки вокруг теряли свой цвет, бледнея перед её очарованием. Наруто знал, что их время всегда на исходе, и старался запечатлеть в памяти каждую черточку её лица. Издалека за ними наблюдал молчаливый силуэт. Джирая, поседевший отшельник и преклонный старик, качался в своем кресле, с затаенной тоской глядя на это воссоединение. Наруто никогда не делился с опекуном своей печалью; как бы старик ни предлагал выговориться, мальчик лишь вежливо кивал, оставляя душу запертой на замок. Джирая знал его с первого вздоха — с той самой ночи, когда на пороге его дома возник бывший ученик. Минато, некогда выдающийся охотник, чье имя заставляло содрогаться нечисть, выглядел так, словно умиротворенно спал, прижимая к груди сопящего младенца. Лишь смертельная рана в груди говорила о том, что он совершил невозможное, добравшись до наставника последним усилием воли. Джирая похоронил его в лесу, вырезав инициалы на холодном камне, и остался один с ребенком, о котором ничего не знал. Он быстро понял: Наруто — не обычный человек. Когда мальчик впадал в детскую истерику, по полу пробегали трещины, а склянки на рабочем столе Джираи лопались сами собой. Но окончательно отшельник убедился в инаковости ребенка темным майским вечером, когда проснулся от шороха. Малыша не было в колыбели. Джирая, вздрогнув, нашел его в углу комнаты — в руках у женщины неописуемой красоты. Старик щипал свои жилистые руки, не веря, что это не сон, и завороженно смотрел, с какой нежностью незнакомка укачивает сына. Джирая, смирившись с неизбежным присутствием таинственной женщины, посвятил себя воспитанию светловолосого мальчишки. Свое отшельничество он щедро разбавил историями о прошлом: рассказывал о годах службы, об искусстве истребления нечисти и о тех, кто правит в ночи — о вампирах. Вскоре игры сменились суровыми тренировками. Первым оружием Наруто стал грубо обтесанный деревянный брусок, которому мальчик отдавался с тем же рвением, с каким раньше искал маки в траве. Всё закончилось, когда Наруто исполнилось одиннадцать. Тот майский вечер казался обычным: привычное прощание с матерью, тихий чай с наставником перед сном. Но ночную тишину разорвал оглушительный грохот. В ушах зазвенел лязг стали. Наруто, выскочив на звук, замер в тени за массивной тумбой, боясь даже вздохнуть. — Быть не может! — раздался в гостиной восторженный, хриплый голос. — Неужто это сам великий Джирая? — Что-то не похож, — отозвался второй, с сомнением. — Сдал старик. Выглянув из укрытия, Наруто похолодел. Его опекун, всегда казавшийся нерушимой скалой, лежал на полу, обезоруженный и прижатый к доскам подошвой чужого сапога. Над ним возвышались двое. — Постарел, в отшельники записался... — издевательски протянул один из них. — А ведь какие легенды о нем слагали, каких учеников он взрастил! — Что вам нужно? — глухо осведомился Джирая, не удостаивая их взглядом. Его меч валялся слишком далеко. Вампир, которого спутник назвал Теодором, задумчиво прищурился, пытаясь что-то вспомнить. — Помнишь того... как его... Минато? Кажется, его звали так. Желтая Молния. От его руки наших полегло больше, чем от всех охотников вместе взятых. — Неужели? — голос второго прозвучал озадаченно. — Вот оно что. Значит, этот старик обучил того, кто пролил столько нашей крови? Сердце Наруто забилось о ребра, словно пойманная птица. Он смотрел на человека, заменившего ему отца, и их взгляды встретились. Джирая едва заметно качнул головой: «Сиди тихо. Не высовывайся». Но стоило Наруто задохнуться от бессильного протеста, как всё было кончено. Старика рывком подняли за горло и одним точным, равнодушным движением пронзили клинком. Он рухнул безвольной куклой, и звук падения его тела отозвался в ушах Наруто бесконечным, оглушительным эхом. В этот миг реальность треснула. Ярость, раскаленная и черная, хлынула по венам, сжигая всё человеческое внутри. Кровь превратилась в жидкий огонь. Наруто не помнил, как вылетел из своего укрытия, не помнил собственного нечеловеческого крика, от которого содрогнулись стены лачуги. Когда он пришел в себя, было уже светло. Первые лучи весеннего солнца лениво пробивались сквозь разбитые окна. Наруто сидел на полу, сжимая в руках какие-то грязные обноски — всё, что осталось от их одежды. Руки по локоть были покрыты коркой засохшей алой крови. Рядом, в полосах солнечного света, медленно оседал серый пепел. От вампиров не осталось ничего, кроме этого праха и тряпок — солнце завершило то, что начала его ярость, не оставив от врагов даже костей. В тот день он перестал быть просто мальчишкой. Оставив родную хижину, Наруто отправился в долгий путь — туда, откуда приходили эти твари, чтобы отплатить за смерть единственной семьи. Его решение выглядело по-детски безрассудным: идти навстречу гибели без плана и сил. Но в его сердце горело знание, полученное в последнюю встречу с матерью. Она открыла ему правду об отце, о его собственной крови и о том, кем ему суждено стать. История его родителей была соткана из света и вечной тьмы. Минато, выдающийся охотник, чье имя внушало страх нечисти, однажды встретил среди алых маков женщину невообразимой красоты. Это была Кушина — лисий демон, чья суть была чужда человеческому миру. Они полюбили друг друга вопреки законам природы, но их встречи были ограничены коротким мигом: она не могла долго оставаться на поверхности, а он не мог последовать за ней в бездну мира демонов. Им оставалось лишь ждать мая, когда расцветали маки. С каждым годом расставание становилось всё невыносимее. Вопреки запретам своего мира, Кушина понесла ребенка от человека. Ее сородичи восприняли это как величайшее предательство: ее заковали в цепи, лишив возможности видеть возлюбленного. В день восхождения Кровавого Новолуния она подарила жизнь мальчику, но младенец, несущий в себе человеческую искру, не смог бы выжить в тяжелой атмосфере мира демонов. Рискуя всем, Кушина вырвалась на поверхность, чтобы разыскать Минато. Охотник принял сына без единого слова, прижимая к себе измученную женщину, которая не могла остаться с ними навсегда. Их воссоединение было омыто горькими слезами, но счастье длилось недолго. В тот роковой вечер, Минато и Кушина не знали, что за ними следят. Слава «Жёлтой Молнии» — величайшего истребителя нечисти — была для вампиров как бельмо на глазу. Высшая знать вампиров, боявшаяся силы Минато, подослала карательный отряд. Они напали в тот самый момент, когда Кушина кормила сына, а Минато на мгновение опустил клинок, наслаждаясь миром. Вампиры не просто хотели убить охотника — они хотели уничтожить саму его душу, увидев в его союзе с «демоном» высшее осквернение. Когда началась бойня, Кушина, защищая колыбель, была вынуждена принять свою истинную форму. Её золотое сияние и лисьи хвосты заполнили поле, но именно эта вспышка силы активировала «зов» её родного мира. Реальность начала затягивать её обратно, лишая Минато его главной защиты. В этой хаотичной битве, когда Кушина уже исчезала в пространственном разломе, один из вампирских лордов нанёс подлый удар. Минато выстоял. Обливаясь кровью, он в одиночку вырезал весь отряд, оставив на поле лишь пепел и разорванные плащи. Но яд и рана были фатальными. Он успел лишь обменяться последним, полным боли взглядом с исчезающей Кушиной и, подхватив Наруто, из последних сил бросился в сторону хижины Джирайи. ____________________________________ Первые месяцы в лесах, окружавших город бессмертных, превратили Наруто в нечто среднее между тенью и зверем. Его домом стали узловатые корни исполинского кедра — естественная крепость, скрывавшая его от рыщущих поблизости патрулей вампирской знати. Наруто охотился. Сначала его добычей становились лишь грызуны, но вскоре он научился выслеживать лесных хищников, становясь опаснее любого волка. Однако ни мясо, ни вода не были его истинным топливом — он жил и дышал одной лишь концентрированной ненавистью. Каждый день он исступленно тренировался с тем самым деревянным бруском, пока дерево не рассыпалось в щепки, не выдержав натиска. Позже, среди лесного мусора и старых стоянок, он нашел свою новую правду — старый, покрытый зазубринами охотничий нож. Тяжелее всего было бороться не с голодом, а с тем, что бурлило внутри. Жар в венах становился невыносимым, лихорадочным. Когда ярость застилала глаза багровой пеленой, Наруто до крови вгрызался в собственные ладони, заглушая физической болью первобытный зов демонической крови. Он чувствовал, как нутро меняется, как некая чужеродная сила пытается перекроить его человеческое тело, превращая его в инструмент разрушения. Но он держался. Держался за воспоминания о маках, о теплом шепоте матери и ворчании Джираи, не позволяя зверю окончательно вытеснить человека. Конец его одинокому существованию положила простая человеческая оплошность. Заметив на земле ковер из сухих листьев, Наруто не почувствовал подвоха. Резкий, оглушительный щелчок разорвал лесную тишину. Стальные зубья капкана с хрустом сомкнулись на его ноге, вонзаясь в плоть и кость. Наруто не закричал — он лишь плотно сжал губы, чувствуя, как горячая, слишком темная кровь быстро пропитывает землю. Он замер, задыхаясь от боли, ожидая, что на запах крови сейчас сбегутся все монстры округи. И «монстр» появился. Но это был не облезлый упырь. Из тумана, быстро ступая по влажному мху, вышел юноша в безупречно чистых одеждах. Его взгляд был высокомерным и холодным, а во всем облике читалась принадлежность к той самой знати, которую Наруто поклялся истребить. Он возвел полезность в ранг искусства. Наруто быстро понял, что в особняке Учиха лучшая маскировка — это безупречность. Он изучил Саске так, как охотник изучает повадки редкого зверя: знал каждый его жест, каждую смену настроения, каждый холодный взгляд Фугаку, заставлявший молодого наследника еще сильнее сжимать зубы. Наруто собирал информацию по крупицам, надеясь, что однажды этот пазл сложится в идеальный план мести. Он просто ждал. Но время — коварная вещь. Пока он рос, оттачивая мастерство владения мечом и маскировки, в его тщательно выстроенной броне появилась трещина. Наруто презирал себя за это. Он корил себя за болезненную жалость к Саске, за то, что видел в нем не только врага, но и такого же запертого в золотой клетке юношу. Но тяжелее всего было справляться с чувствами, которые не имели названия. Каждый раз, когда внимательный, тяжелый взгляд черных глаз задерживался на нем чуть дольше обычного, в груди Наруто вспыхивал бурный, неуправляемый поток. Мимолетная усмешка Саске, его случайное касание во время поединка, когда сталь пела свою песню, — всё это отзывалось в Наруто обжигающим жаром, который он привык глушить болью еще в лесу. Он видел хозяина обнаженным сотни раз. Он смывал с его плеч усталость, помогал облачаться в тяжелые, расшитые серебром одежды, ощущая пальцами холод его кожи. В эти моменты Наруто превращался в живую тень: бесстрастное лицо, опущенный взгляд, ровное дыхание. Он научился скрывать свою заинтересованность так глубоко, что порой сам забывал о её существовании. «Он — вампир. Он — один из них», — шептал он себе каждую ночь, словно молитву, пытаясь вызвать в памяти запах крови отца и смерть Джираи. Но образ алых маков всё чаще заменялся образом бледного лица Саске в лунном свете. Наруто жил в этом безмолвном аду, напоминая себе, кто он такой, и понимая, что с каждым днем грань между ролью и реальностью становится всё тоньше.