Нрав пустоты

      Кейт не выходила из дома три дня. На второй день она отключила телефон, потому что каждый звонок отдавался в голове тупой болью. Клинт, Кэсси, кто-то ещё – она знала, что они волнуются, но даже это знание не могло заставить её подойти к аппарату и произнести простое – «Я в порядке».       Она не была в порядке. Она вообще не понимала, что чувствовала.       Зато Лаки всё понимал. Золотистый ретривер не просился на прогулку, не приносил поводок, не скулил у двери. Он лежал рядом, уткнувшись носом в её бедро, и тихо сопел, иногда тыкался мордой в ладонь, в единственном напоминании о том, что она ещё жива.       В квартире стояла непривычная тишина. Жалюзи плотно задёрнуты, и свет едва пробивался сквозь щели, а тот который смог – был слишком слабым, неспособным разогнать тьму, въедающуюся в стены квартиры. На журнальном столике сиротливо стояла кружка с засохшим чаем, и Кейт не помнила, когда заваривала его в последний раз. Повязку на руке давно пора было сменить, но возиться с бинтами не было сил. Рана, кажется, уже затянулась сама по себе.       Кейт лежала на диване, глядя в потолок. Она не плакала. Слёзы кончились ещё в первый день, когда она нарочно зашла в отдел нравов и увидела отсутствие таблички Елены на кабинете, в котором не осталось ничего из аскетичного образа жизни детектива Беловой. Даже обволакивающего перечного аромата кожи и шафрана. В тот день она попросилась со смены домой, сославшись на опять открывшееся кровотечение на руке. Бартон отпустил Бишоп до конца недели, прочитав в глазах стажёрки куда больше, чем та сказала губами.       Теперь внутри была только глухая, бесцветная пустота. Ни боли, ни злости – одна лишь бесконечная усталость, как будто кто-то вынул из неё батарейку.       «Ты здесь никто, стажёр».       Голос Елены возвращался снова и снова, как эхо в пустом колодце. Ровный, без интонации, без злобы, без сожаления. Кейт перекатывала эти слова в голове, как гладкий камень. И не могла понять, что ранит сильнее – сам смысл или то, как именно они были сказаны? Она думала о трёх месяцах в отделе нравов: о папках, о первом допросе, о ночном выезде и той секунде, когда Белова сказала «молодец». Думала о чае, который появлялся на её столе без единого слова, и каждый раз, возвращаясь мыслями к этим воспоминаниям, чувствовала себя обманутой.       Она думала, что стала кем-то для Белой Вдовы. Оказалось, это было абсолютно не так.       Где-то за дверью звонил стационарный телефон. Кейт вздохнула и не вставала. Она слышала, как он замолкает, а потом начинает снова – это была Кэсси, она звонила каждый день, иногда по два-три раза. Кейт не отвечала, ни разу. Она знала, что Кэсси волнуется, но не могла заставить себя снять трубку и соврать. Потому что правда – «Я не знаю, как жить дальше» – была слишком громоздкой для телефонного разговора, а сказать это вживую у Кейт попросту не хватало сил на храбрость.       Дверной звонок раздался около полудня – длинная, настойчивая трель, которая не прекращалась. Кейт не шевелилась, только открыла глаза из-за прерванной дремоты. Ночью сон вовсе пропадал, а днём Бишоп коротала недосыпы краткими фазами глубокого сна. Она слышала дверную трель и думала – «может, уйдут?» Может, решат, что её нет.       Звонок не утихал.       – Кейт, я знаю, что ты дома! – голос Кэсси доносился сквозь дверь, приглушённый, но резкий. – Лаки не лает, значит, ты жива. Открывай!       Лаки, предатель, уже поднял голову и смотрел на дверь, виляя хвостом.       – У меня есть ключи! Если ты не откроешь, я войду сама. Ты этого хочешь? – Кэсси похоже достала связку ключей, потому что до Кейт донеслось приглушённое, но звонкое бренчание.       Кейт вздохнула и медленно, как человек, который несколько дней провёл в горизонтальном положении, поднялась с дивана. Ноги слушались с трудом, а поднять голову удалось лишь при полном подъёме на ноги. Она прошла босиком к двери, по пути собирая углы стен плечами, и открыла.       На пороге стояла Кэсси, в одной руке она держала пакет из супермаркета, в другой пакет с контейнером, из которого пахло куриным бульоном. Она оглядела Кейт с ног до головы: не мытую, в одной и той же футболке третий день, с тёмными кругами под глазами и спутанными волосами, похожими на осиное гнездо – и её лицо недовольно скривилось.       – Так, – сказала она, входя без приглашения, проталкиваясь между Кейт и дверью. – Это никуда не годится.       Кэсси прошла на кухню деловитой походкой человека, который не собирается церемониться. Лаки радостно запрыгал вокруг гостьи, и она, не прерывая движения, наклонилась потрепать его за ухом. Кейт догнала их не сразу, но заметив, как Лаки радуется живому человеку, прищурила глаза и покачала головой.       – Привет, хороший мальчик! Хоть ты здесь меня радуешь, – она выпрямилась и посмотрела на Кейт. – Садись, – Кэсси кивнула на стул у стола. – Ты похожа на привидение.       Кейт опустилась на указанный стул, не потому что хотела есть, а потому что спорить с Кэсси в таком состоянии было бессмысленно. Довольно быстро перед ней оказался открытый контейнер с супом – простым, домашним, пахнущим курицей и овощами. Она взяла предложенную ложку, попробовала. Вкуса супа она почти не почувствовала, но тепло прошло внутрь и осталось где-то в районе солнечного сплетения согревая.       Кэсси тем временем открыла холодильник и присвистнула.       – У тебя тут мышь повесилась… И не одна, со всей своей семьёй, – недовольно цокнула языком девушка и принялась выгребать то, что уже могло в скором стать новым биологическим оружием. – Ладно, я принесла нормальной еды.       – Спасибо, – совсем тихо сказала Кейт.       – Ешь.       Коротко отрезав, Кэсси принялась приводить кухню Кейт в порядок: сначала загрузила холодильник продуктами, а затем принялась оттирать посуду от присохших остатков овсяной каши, высохшего на дне кружки чая, и прочих остатков еды, которая видимо когда-то в квартире была. Кейт в это время просто наблюдала за подругой, лениво потягивая суп с ложки и мысленно благодарила за то, что просто даёт набраться сил для дальнейшего разговора.       Прибрав на кухне беспорядок, Кэсси села напротив, сложила руки на столе и уставилась на подругу взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.       – Я не буду спрашивать, как ты, – сказала она. – Ты не спишь, не ешь, не отвечаешь на мои звонки, – каждое слово подруги звучало как металлический лязг молотка по гвоздю, забиваемому в чувство вины Кейт. – Знаешь, что ты делаешь? Ты хоронишь себя, Кейт. И я не позволю тебе это делать.       Кейт отложила ложку и уставилась в одну точку перед собой, не смея поднять взгляд на Кэсси. В горле стоял ком обиды, горечи и, наверное, даже разочарования.       – Она прошла мимо, – тихо сказала Кейт. – Смотрела на меня и не видела. Я думала, что стала для неё кем-то, Кэсс. А она так просто, безразлично сказала – «никто». И я поняла, что всё, чему я училась, всё, что делала, было недостаточно.       Кэсси слушала молча, не перебивая. Кейт перевела дыхание и продолжила, уже спокойнее:       – Когда погиб папа, я думала, что хуже не будет, – пальцы Кейт по привычке сцепились в нервной борьбе друг с другом. – Теперь нет ни Наташи, ни Елены. Наташа была первой, кто пожал мне руку не только в отделе нравов, но и во всём участке. Как будто я не была простым зелёным стажёром. Елена – первой, кто научил меня думать, а не просто запоминать. И обеих разом не стало. Я не знаю, ради чего всё это было.       Кэсси протянула руку и накрыла беспокойные руки Кейт ладонью. Просто положила сверху – тёплую и живую.       – Я понимаю, – сказала она без привычной иронии. – Понимаю, что тебе больно и что ты потеряла людей, которые были важны. Что Елена прошла мимо и разбила тебе сердце, хоть ты и не хочешь это так называть, но ты не имеешь права сдаваться. Потому что ты – Кейт Бишоп – ты прошла через потерю отца, через академию, через три месяца с Беловой. И она сама сказала – «Я возьму её». Ты не никто, Кейт. Ты та, кто не сдаётся.       Кейт, смотрящая на руку подруги, которая успокаивала внутреннюю нервозность, медленно подняла голову. В голубых глазах медленно загоралось что-то, напоминающее свет.       – Ты правда так думаешь?       – Я это знаю, – Кэсси чуть сжала её руки, отчётливо ощущая непривычно ледяные пальцы Кейт в своих горячих. – Просто сейчас тебе кажется, что сдаться – это самый лёгкий выход, но мы обе знаем, что ты никогда не искала лёгких путей. Ты ищешь правильные, и правильный путь сейчас – поесть, встать, принять душ и вернуться в участок. Ты должна это сделать не ради неё. Ради себя. Потому что ты нужна там. Потому что, если она когда-нибудь вернётся, а она вернётся, я тебе говорю – ты должна быть готова.       Кейт несколько секунд молчала, глядя на их сцепленные руки. Потом взяла ложку и снова принялась за суп. Теперь она чувствовала вкус – слабый, но настоящий. Лаки, поняв, что хозяйка возвращается к жизни, радостно стукнул хвостом по ножке стула.       – Я хочу стать лучшей, – сказала Кейт твёрже, обретая тень своей былой уверенности. – Лучшим детективом, чтобы, если она вернётся, я была готова. Чтобы ей не за что было меня стыдиться.       – Ты будешь, – ответила Кэсси. – Я в тебя верю.       Они просидели на кухне ещё час. Кэсси рассказывала про участок, про то, как Скотт в очередной раз сломал кофемашину, а Хоуп починила её за десять минут, не отрываясь от монитора. Кейт слушала и чувствовала, как жизнь медленно, капля за каплей, возвращается в её тело. Когда Кэсси ушла, оставив на столе шоколадку и записку «позвони, когда проснёшься! я серьёзно», Кейт впервые за три дня поняла, что проголодалась.       На следующее утро Кейт проснулась сама. Не от настойчивого тыканья Лаки, не от звонка телефона. Она проснулась от того, что солнечный луч пробился сквозь жалюзи и упал на подушку, задев её ресницы. Она открыла глаза и несколько мгновений лежала, глядя в потолок. Где-то глубоко внутри, под слоем опустошения, что-то едва заметно сдвинулось, будто найдя курс для движения дальше.       Она встала, подошла к окну и раздвинула жалюзи, как делала это всегда. Свет хлынул в комнату. Лаки, спавший на коврике, поднял голову и чихнул.       – Будь здоров, – сказала Кейт и, сама того не заметив, улыбнулась.       Она приняла душ: долгий, горячий, смывший не только грязь, но и липкое оцепенение последних дней. Затем утянула Лаки на утреннюю пробежку, очищая свои мысли от предстоящего дня. Повязку на руке сменила на свежую – осторожно, стараясь не потревожить затянувшуюся рану. Но Кейт не была бы собой, если не повредила край раны, которая немного срослась с бинтом. Спустя несколько дней буквального разложения на диване, Кейт непривычно чувствовала надетую форму. Осмотрев себя в зеркале, и видя форму: тёмно-синюю, отглаженную, с нашивкой стажёра – она чувствовала себя совершенно иначе в ней. Теперь это не просто форма стажёра, а визуальное отражение того, что Кейт обязана преодолеть.       Лаки наблюдал за ней, лёжа на коврике и выбивая хвостом дробь по полу. Кейт наклонилась и поцеловала его в переносицу.       – Я справлюсь, – сказала она. – Я обещала.       Пёс гавкнул, и Кейт решила, что это означает «я знаю».       Она вышла из дома. Утро было солнечным, почти тёплым, в котором город жил своей обычной жизнью: мусоровозы громыхали в переулках; люди спешили на работу спускаясь в метро или толпились на остановках; где-то на соседней улице лаяли собаки.       Кейт вошла в участок и на секунду замерла на пороге. Здесь ничего не изменилось: тот же запах бумаги, кофе и дезинфицирующего средства, тот же гул голосов, тот же бледно-серый цвет стен. Но она сама была другой. Как будто всё, что случилось до этого, произошло в другой жизни, а теперь начиналась новая.       В коридоре её встретил Клинт. Он остановился, увидев её, и несколько секунд просто смотрел, буквально читая изменившийся взгляд голубых глаз, а потом кивнул.       – Бишоп, ты вернулась раньше.       – Да, сэр, – голос Кейт был твёрд.       Клинт не стал ничего добавлять – ни про Елену, ни про то, как она выглядит. Он просто кивнул ещё раз и пошёл дальше по коридору. И в этом кивке Кейт прочитала всё, что он хотел сказать.       Она прошла к своему столу и села. Всё было на своих местах: табличка с инициалами, кружка с мишенью, блокнот, ручка. Кейт открыла блокнот и на чистой странице, написала:       Я буду готова. Сколько бы ни потребовалось.       Закрыла блокнот, убрала в ящик. Взяла кружку, налила чаю и принялась за работу: Клинт оставил на её столе папки с делами, которые ждали своего часа. И уже собираясь приняться за работу, как в общем зале появился капитан Роджерс. Он был в парадной форме, что редкость для обычного утра, а рядом с ним шла Агата Харкнесс. Она тоже была в форме, но не в той, которая предназначена для детектива, а совершенно иная – лейтенантская.       Стив остановился в центре зала и, дождавшись, пока гул голосов стихнет, заговорил:       – В связи с переводом лейтенанта Бартона в отдел нравов и… В связи с недавними событиями, – он на секунду запнулся, но поспешно продолжил. – Должность лейтенанта убойного отдела переходит к детективу Агате Харкнесс. С сегодняшнего дня она – ваш новый лейтенант.       По залу прокатился негромкий, но уважительный гул. Агата стояла рядом с капитаном, прямая как натянутая струна, с непроницаемым лицом. Кейт заметила, что Рио, стоявшая у двери в лабораторном халате, чуть заметно улыбнулась – не гордо, а так, как улыбаются, когда видят, что кто-то наконец занял своё место.       Агата обвела взглядом зал и задержалась на Кейт. Та ждала обычного холодного кивка, но Агата, чуть помедлив, сказала – не громко, но так, чтобы слышали все:       – Бишоп, ты вернулась? Хорошо. Нам нужны люди, которые не сдаются.       Кейт не нашлось, что ответить, и она просто кивнула, чувствуя, как перехватывает дыхание. Это было больше, чем приветствие. Это буквально звучало как признание – от женщины, которая никогда не разбрасывалась словами.       Когда Стив и Агата ушли, Кейт взяла кружку, и сев за стол, сделала глоток. Чай был горячим и оттого бодрящим. Впереди была долгая дорога, и Кейт не знала, куда она приведёт. Теперь убойный отдел возглавила Агата Харкнесс, а отдел нравов – Клинт Бартон, который сегодня утром также официально вступил в должность лейтенанта вместо Натальи Романофф. Всё менялось. Но сегодня было достаточно просто сидеть за этим столом, чувствовать ладонями тепло кружки и знать – она вернулась. Живая. Готовая.       На другом конце города, Елена Белова садилась в военный транспорт, сжимая в руке лямку рюкзака с личными вещами. В нагрудном кармане куртки лежал значок Наташи и сложенная мишень с подписью «К.Бишоп». Она не знала, вернётся ли. Она не знала, уцелеет ли в том песчаном аду, куда отправлялась. Но где-то глубоко, под слоем пустоты, она помнила: в Бруклине осталась девчонка, которая сказала – «Я буду ждать». И это, возможно, было единственным, что ещё связывало её с желанием вернуться живой и проверить кем она стала.