How to Unbreak a Boy

Гарри проснулся от солнечного света. Это было первое, что он заметил. И это было неправильно. Последние несколько дней шел дождь – холодный, непрекращающийся ливень, который пропитал все вокруг и сделал мир серым, бесконечным и невероятно тяжелым. Сегодня тоже должен был идти дождь. Вчера вечером он слышал об этом по маггловскому радио. Но вместо этого сквозь шторы пробивался золотистый свет, лениво кружились пылинки. Тепло разлилось по кровати, по его коже, окутывая его нежной лаской. Гарри медленно, с трудом разлепил глаза. Тело затекло, в голове гудело. Он потер глаза тыльной стороной ладони, пытаясь стряхнуть туман и вспомнить, что произошло, но чувствовал какую-то странную отстраненность. Что-то было не так, как будто в книге не хватало одной главы. Второе: на нем была другая одежда. Он был уверен, что не ложился спать в этой футболке и этих штанах. Его тело было чистым и отдохнувшим, как будто он проспал гораздо дольше, чем собирался, – как будто что-то перезагрузилось, а он и не понял. Перезагрузка. О. О. Глаза Гарри широко распахнулись. Он свесил ноги с кровати. На Гриммо было тише, чем обычно. Ему это показалось? И третье. Дата. Часы на прикроватной тумбочке показывали 08:12 утра. Под ними мягко мерцала дата – зачарованное дополнение, на котором когда-то настояла Гермиона, потому что Гарри вечно забывал, какой сегодня день: 18 апреля 2000 года. Гарри уставился на часы. Ему показалось, что желудок провалился куда-то вниз, а потом внутри стало пусто, и по коже побежали мурашки. Ощущение распространилось вверх, поползло по груди, словно медленно ползущий мороз, и на мгновение сковало его. Нет. Это невозможно. Это может означать только одно... Все тело Гарри напряглось. У него было четырнадцать дней. Четырнадцать дней, чтобы остановить его. Четырнадцать дней, чтобы исправить то, что уже было сделано. Он резко выдохнул, пульс участился, по пальцам пробежала дрожь. Он уставился на дату, словно от этого она обретала смысл – словно она могла означать что-то другое. Он знал, что это возможно. Гарри уже давно перестал думать, что что-то может быть невозможным, учитывая его жизненный опыт, то, что он видел, и сам абсурд его существования. Черт возьми, однажды он даже отправился в прошлое вместе с Роном и Гермионой, но... Это были не песочные часы, перевернутые вверх дном. Только что он провел несколько недель, смиряясь с тем, что Драко Малфой исчез из его жизни, а теперь стоял в мире, где Драко Малфой был жив, здоров и здесь. Почему-то это казалось таким же важным, как когда в его руках была судьба всего магического и маггловского мира. Почему-то казалось, что с этой войной справится будет гораздо сложнее. Гарри спросил Смерть, когда. И вот теперь у него был ответ.

—

В последний раз, когда Гарри жил 18 апреля 2000 года, он присутствовал на совещании по проекту реконструкции в Косом переулке, где обсуждалось магическое укрепление нескольких зданий, пострадавших во время войны. В той версии дня все было обыденно, ничем не примечательно и наполнено работой, которая, хоть и была важной, казалась далекой от его жизни. В той версии 18 апреля он вернулся на Гриммо усталый и безучастный, даже не подозревая, что через две недели Драко Малфой будет мертв. Однако на этот раз – во второе 18 апреля 2000 года – он отменил все встречи. На этот раз был не просто очередной вторник. На этот раз Гарри стоял у ворот поместья Малфоев с бешено колотящимся сердцем и едва сформировавшимся планом. Конечно, он не мог рассчитывать, что ему удастся переубедить Драко Малфоя с помощью одной лишь импульсивной идеи. Конечно, ни одного разговора или жеста будет недостаточно, чтобы разорвать удушающие путы, которые уже обвились вокруг Малфоя, нашептывая и выжидая. Правда в том, что Гарри не знал Драко Малфоя. Не знал по-настоящему и недостаточно. За последние несколько дней он узнал о нем больше благодаря вещам, оставленным в его комнате, скульптуре в саду, кровоточащим словам в его дневнике – больше, чем за все время, пока Драко был жив. Но... знать, что Малфой играет на скрипке, или что его руки – проводник, улавливающий пульс Земли, пальцы, погруженные в почву, внимающие шепоту земли, – этих фрагментов Малфоя было недостаточно. Этих фрагментов было ничтожно мало. Если бы Гарри вдруг вторгся в жизнь Малфоя, стал вести себя так, будто между ними что-то было, попытался бы сыграть роль старого друга, протянувшего руку помощи, его бы тут же выставили за дверь. Малфой бы усмехнулся, спросил, что за игру он затеял, и отшил бы его, бросив в ответ какое-нибудь оскорбление. Черт, еще совсем недавно сам Гарри согласился бы с тем, что сама мысль о том, что Гарри Поттер беспокоится о благополучии Драко Малфоя, была бы… ну, смехотворной. Они никогда не были друг для друга кем-то большим, чем просто знакомыми. Возможно, это и было первой ошибкой. Как бы то ни было, сейчас у Гарри не было времени на разработку стратегии. У него не было возможности тщательно продумать план. Если бы Смерть была так любезна и заранее прислала бы сову с, может быть, дружеским посланием: "Эй, Поттер, у тебя есть четырнадцать дней, чтобы спасти человека", – он смог бы подготовиться. Он мог бы устроить Драко вечеринку в честь возвращения, с воздушными шарами, тортом и плакатом "Пожалуйста, больше не умирай." Вместо этого он натянул ботинки, накинул легкое пальто и придумал наспех слепленное, ужасно неубедительное оправдание, которое могло либо сыграть в его пользу, либо сделать все только хуже. Когда он прибыл в поместье Малфоев тем утром, его встретил не Драко, а Нарцисса. Что, в общем-то, было ему на руку. Было странно видеть ее перед собой. Она по-прежнему держалась сдержанно и осторожно, но выглядела легче, чем в их последнюю встречу, которая, казалось бы, произошла только вчера. Женщина, которая еще не научилась дышать воздухом, который больше никогда не вдохнет ее ребенок. Она смотрела на него тем же проницательным взглядом, что и всегда. — Мистер Поттер, — поприветствовала она его. — Весьма неожиданный визит. Гарри так и думал. — Я хотел поговорить с вами о поместье. Она небрежно сложила руки перед собой, ожидая продолжения. — Я занимаюсь магической реконструкцией, — объяснил он. Не нужно было быть гением, чтобы увидеть ущерб, нанесенный поместью Малфоев. После войны основы ослабли не только из-за времени и разрушений, но и из-за того, что темная магия была внутри слишком долго. Охранные чары утратили свою силу, и стены начали плакать – дерево разбухало, камень трескался, дом медленно сдавался, не зная больше, что защищать. Когда Гарри навещал Нарциссу после похорон Драко, он был этому свидетелем. Дом прогнивал изнутри. Скорбя о чем-то, чего он не должен был пережить. — Да, — коротко заметила Нарцисса. — Я слышала об этом. — Она ждала, что Гарри сам продолжит, хотя ей и так было ясно, к чему он клонит. — Я… — Гарри пытался придумать что-то более убедительное. — Я перед вами в огромном долгу. Это привлекло ее внимание. На ее лице промелькнуло что-то вроде веселья или, может быть, любопытства, но внешне она никак не отреагировала. — Верно, — легко согласилась она, как будто эта мысль никогда раньше ей не приходила в голову. — Я бы хотел отплатить вам и отремонтировать дом, — сказал Гарри, и в его словах прозвучало что-то похожее на реальный план. — В поместье все еще присутствует темная магия. Его нужно очистить и укрепить новым фундаментом. Если ничего не предпринять, станет только хуже. — А вы, мистер Поттер, верите, что сможете помочь? — У меня есть опыт в подобных вещах. — Это не было ложью. Она склонила голову набок и окинула его взглядом. На мгновение ее взгляд словно впился в его, словно она пыталась понять, что у него на уме. Затем она так же быстро отвела взгляд. В ее глазах промелькнула мимолетная мягкость, плечи почти незаметно расслабились, и Гарри почувствовал, что она что-то просчитывает. Может быть, она знала, что за этим стоит нечто большее. Может быть, она знала, что дело не в поместье. Может быть, она решила, что ее сыну не помешает компания. — Хорошо, мистер Поттер, — сказала она, кивнув. — Можете приступать, когда захотите. Вот так Гарри попал в поместье.

—

Гарри считал, что поместье Малфоев так или иначе заслуживает восстановления. Не потому, что это место нужно было спасти. И даже не потому, что оно заслужило искупления – если такое вообще возможно для дома. А просто потому, что то, что от него осталось, пострадало более чем достаточно. Это место не хранило хороших воспоминаний – по крайней мере, недавних, и не для Гарри, и не для оставшихся Малфоев. Поместье Малфоев было чем угодно, но в основном – окровавленной тюрьмой и полем боя. Но... Нарцисса была не виновата. И Драко тоже. Они ведь не хотели, чтобы Волдеморт разбил лагерь в их доме и превратил коридоры в кладбища, гостиные – в военные штабы, а обеденные столы – в алтари жестокости. Судя по тому, в каком состоянии сейчас находился дом – выпотрошенный, лишенный всего, что могло бы удержать его призрак, – казалось, что с тех пор, как закончилась война, Малфои сделали все возможное, чтобы избавиться от его присутствия. Так что да, Гарри был в долгу перед Нарциссой (что, кстати, было весьма удобным предлогом прийти), и он должен ей мир, в котором ей не пришлось бы жить в доме, пропитанном болью и тьмой. Он твердо намеревался вернуть долг, избавив ее сына от неминуемой гибели, но восстановление поместья, по крайней мере, ему под силу. Он был уверен, что сможет это сделать. Это было то, что он мог ей дать, независимо от того, доживет ли Драко до этого момента. Гарри приступил к работе. Драко еще не вернулся домой, и, хотя его терзало любопытство – где же пропадает Малфой? – ему придется подождать, чтобы узнать ответ. Вместо этого он сосредоточился на том, что было перед ним. Он начал с восточного крыла, самой старой части поместья. Гарри достаточно было переступить порог, чтобы почувствовать, как магия исказилась и истончилась, растянувшись до предела, словно изношенная ткань. От поместья почти ничего не осталось, кроме пространства, в котором чувствовалось присутствие чего-то потустороннего, но не призраков. Здесь не было ни холодно, ни проклято – просто не по себе. Казалось, что пространство разучилось дышать и двигаться, превратилось в скелет за то время, что оно ждало. Гарри рассеянно размышлял: если он простоит здесь достаточно долго – если прижмет ладонь к стене, – вспомнит ли пространство, как быть живым? Зашевелится ли оно от его прикосновения, потянется ли, разминая затекшие конечности, стряхнет ли пыль? Сделал бы так Малфой? Если бы Гарри прикоснулся к нему – по-настоящему, с намерением и чем-то вроде заботы, – вернулся бы он оттуда, куда ушел? Или он уже слишком глубоко увяз, замкнулся в себе, как умирающая магия, как дом, заброшенный изнутри, дом, который больше не в состоянии выдержать собственный вес? Двинется ли он? Подастся ли вперед? Почувствует ли Гарри момент, когда Малфой ускользнет из его рук, момент, когда он поймет, что Малфой уже сделал свой выбор, что он годами оттачивал искусство уходить, не сдвинувшись с места ни на дюйм? Что, если он прикоснется к нему и ничего не почувствует? Что, если Малфой уже превратился в пустую оболочку, в тело, которое все еще стоит на ногах только потому, что ему не дали упасть? Взгляд Гарри скользнул по... тому, что оказалось остатками сада. Клумбы заросли, плющ, словно вены, пророс сквозь камень, корни пробились сквозь потрескавшуюся землю. Скелеты растений тянулись к небу, пытаясь дотянуться до чего-то, чего больше нет. Работа Драко. Гарри сразу понял, что это работа Драко. Сад был таким же, как тот, в который его водила Нарцисса, – там стояла скульптура Драко. Об этом говорила тщательная симметрия клумб, то, как плющ обвивал камень, а не был срезан, – следы человека, который вжимал руки в землю, чтобы что-то укоренилось. Он представил себе эту картину: Драко на коленях в грязи, пальцы в земле, пропитанной пульсом земли, сажает что-то, что должно жить. В какой-то момент Малфой перестал заботиться о жизни, которую пытался создать с помощью почвы и прикосновений, корней и преданности. Что-то в груди Гарри сжалось. Цветы не погибли. Они завяли, их лепестки скрутились, а стебли стали тонкими и хрупкими. Он присел на корточки, колеблясь. Его пальцы зависли над хрупкими остатками. Было бы так просто убрать сорняки, вырвать засохшие стебли, привести все в порядок, пока Драко не пришлось напоминать себе, во что все превратилось, пока ему не пришлось смотреть на это заброшенное, увядшее растение, которое он когда-то лелеял. Гарри не шевелился. Может быть, это не его дело. Может быть, Драко сам должен решить, стоит ли что-то исправлять. Гарри провел пальцами по плющу и почувствовал, как упрямые зеленые прожилки все еще пульсируют под слоем гнили. Все еще здесь. Затем, не взглянув больше на сад, он повернулся к дому, к потрескавшемуся фундаменту и жутким коридорам, к тому, что он мог исправить. Он принялся за работу.

—

Последние следы магии растаяли под его пальцами, растворились в неподвижном воздухе, словно дыхание на стекле. Стены, лишившиеся отделки, стали более спокойными. Они словно выдохнули после долгой задержки дыхания. Тишину нарушил тихий стук каблуков по мрамору. В дверях появилась Нарцисса, само воплощение сдержанной изысканности. Она принесла поднос с изящным китайским чайником и двумя чашками. От одного этого зрелища у Гарри что-то сжалось в груди. Примерно такое же чувство он испытывал, когда Молли Уизли, суетясь, входила в гостиную "Норы" с тарелкой печенья и теплой улыбкой на лице. — Я подумала, что тебе, возможно, захочется отдохнуть. Гарри удивленно посмотрел сначала на нее, а затем на поднос. Он неловко вытер руки, перепачканные пылью и потом, о брюки, прежде чем шагнул вперед и взял чашку. — Спасибо. Она слегка кивнула и села на один из диванов, скрестив ноги. Гарри, чувствуя себя явно менее грациозно, опустился в кресло напротив нее. Чай был теплым, ароматным и идеально заваренным – таким, каким он его помнил. Однако на этот раз это было больше похоже на успокаивающий бальзам, а не на неприятный глоток. Странно, как это сработало. Почему из-за потери Драко Малфоя даже пить чай было все равно, что глотать ломкие осенние листья? Драко жив. Гарри сделал глоток чая. Он был сладким, как весенние цветы. Нарцисса смотрела на него поверх ободка своей чашки. Гарри не мог понять, что она чувствует. Он мог лишь догадываться, что едва заметная улыбка на ее лице говорит о легком удивлении – или, может быть, о любопытстве. Он не был уверен. — Не обращай внимания на Драко, — сказала она через мгновение, как будто они все это время говорили о нем. — Я знаю, что у вас с ним… непростая история. Но в последнее время… он сам не свой. Гарри осторожно поставил чашку на стол. — Как он в последнее время? Нарцисса опустила взгляд на свой чай, наблюдая за тем, как свет играет на его поверхности. Прошла секунда. Потом еще одна. — Полагаю, он все еще пытается это понять. — Она медленно помешала чай, как будто ее мысли запутались где-то между листьями на дне чашки. — Хотя, боюсь, он старается не так усердно, как следовало бы. Ложка тихо звякнула о фарфор – это был единственный звук в комнате. Тихое признание, сказанное как бы невзначай. Гарри изучал ее: изящные пальцы, обхватившие чашку, взгляд, прикованный к кружащейся внутри жидкости. — Вы переживаете за него. Это был не вопрос. Она подняла глаза, и ее губы дрогнули в едва заметной улыбке. Если бы Гарри не смотрел так пристально, он бы ничего не заметил. — Зачем еще мне было соглашаться впустить тебя? — Из-за долга? — Удобный предлог, — согласилась она, слегка наклонив голову, словно оценивая что-то в его облике, ответ на что она уже предугадала. Гарри выдохнул, его взгляд блуждал по комнате. Он чувствовал, как изменилась атмосфера – едва заметно, словно ослабла одна из нитей в запутанном узле. Воздух стал немного легче. Он задавался вопросом, сможет ли когда-нибудь полностью исчезнуть эта тяжесть, несмотря на то, что ему удалось ее ослабить. Затем он отстраненно задумался – не было ли это еще одной причиной, по которой Малфой хотел уйти? Каково это – жить в доме, который помнит слишком много? Просыпаться каждое утро в месте, где прошлое впилось пальцами в стены, а сам воздух несет следы чего-то давно сгнившего, но от чего так и не избавились по-настоящему? Место, которое так долго удерживало тебя, его некогда родительские объятия превратились в нечто собственническое. — Ему может не понравиться, что я здесь. Нарцисса неопределённо хмыкнула. — Думаю, так и будет. Гарри приподнял бровь. — И вас это не беспокоит? Она сделала ещё один глоток чая, бросив взгляд на окно и небо за ним, где послеполуденный свет отбрасывал тёплые золотистые блики на мраморный пол. — Мой сын очень хорошо умеет отталкивать людей, — пробормотала она. — Ему стоило бы помнить, что всех оттолкнуть не получится. Гарри посмотрел на свой чай, над которым поднимался пар, и его отражение дрогнуло в жидкости. Может быть, в этом и была проблема. Может быть, Малфой так долго запирал за собой двери, что перестал замечать, когда кто-то стучится. Что-то давило на ребра Гарри, как будто его легкие были набиты влажной ватой. Это была не боль, не совсем. Это было давление, ощущение переполненности, как будто в тебе слишком много всего и этому некуда деваться. Он не знал, что это за чувство. Он не мог дать ему название. Поэтому он поднял чашку и сделал еще один медленный глоток. Нарцисса молча наблюдала за ним, словно уже решила, что может ему доверять. По какой-то причине Гарри не хотел ее разочаровывать. — Я не собираюсь ему мешать, — сказал Гарри как бы между делом, хотя и не был уверен, что она ему поверила. Неужели она хотела услышать именно это? Что он будет действовать осторожно, что будет держаться на расстоянии? Он пришел не для того, чтобы разрушить жизнь Малфоя, а лишь для того, чтобы убедиться, что через две недели Малфой все еще будет жив. — Нет? — спросила Нарцисса, склонив голову набок. В ее глазах появился странный блеск. — Я не хочу вторгаться в его личное пространство. Это была ложь. Потому что, черт возьми, Гарри хочет. Если бы до этого дошло, он бы ворвался в жалкий мир Малфоя, срывая двери с петель, разрушая все жалкие баррикады, которые тот воздвиг, и, если бы пришлось, оттащил его от края обрыва голыми руками – впиваясь ногтями в плоть, размазывая кровь по запястьям, сдирая кожу с костей, лишь бы вырвать его из лап смерти и заставить остаться. Если Малфой хотел исчезнуть, то ему придется сделать это с клыками Гарри в глотке и с именем, сорванным с его губ, как проклятие. Нарцисса вежливо и понимающе кивнула. — Конечно. Я и не жду ничего другого. В ее тоне было что-то слишком нейтральное, слишком любезное, и Гарри прищурился. Он уже играл в эту игру – в основном с Малфоем, в классах и коридорах. Он выдохнул через нос, то ли забавляясь, то ли насторожившись. — Вы так говорите, но мне кажется, что вы имеете в виду совсем другое. — Правда? — Разве нет? Нарцисса тихо и изящно хмыкнула, что можно было бы принять за согласие. — Я просто даю тебе делать то, что ты считаешь нужным, мистер Поттер. Если ты просто будешь тихо работать в поместье, не привлекая к себе внимания, я, конечно, не буду вмешиваться. — А если нет? — Тогда я тоже не буду вмешиваться. Гарри тихо и недоверчиво рассмеялся. — Вы… — он покачал головой, улыбаясь. — Теперь я понимаю, откуда у Малфоя такая манера. Я всегда думал, что это от Люциуса. Нарцисса лишь улыбнулась, сделав еще один глоток из чашки. — Люциус, — с нежностью в голосе пробормотала она, — не смог бы перехитрить даже врага, не говоря уже о собеседнике. Мой муж был кем угодно, мистер Поттер, но только не хитрецом. Нет. Это никогда не было его сильной стороной. — На самом деле, это многое объясняет. — Да, полагаю, что так. Уголки губ Гарри приподнялись, прежде чем он успел себя остановить. Ему это нравилось. Нравилось, как Нарцисса говорит намеками, как каждое ее слово – скорее вызов, чем ответ, как она позволяет ему самому додумывать. Она могла бы принять его предложение, ограничившись вежливым кивком, вести с ним отрывистую и формальную беседу, и не более того. Но вместо этого она отнеслась к нему с какой-то сдержанной теплотой, словно предлагая ему место за столом, в то время как он и не подозревал, что этого хочет. Было ли это желание Гарри таким уж абсурдным? Сегодня утром он проснулся с ощущением слепой необходимости что-то сделать, показать Малфою что-то – что-то, что он пока даже не мог назвать. Что жизнь все еще здесь. Что за нее стоит бороться. Что она не отвернулась от него. И вот он сидит здесь с женщиной, которая когда-то спасла ему жизнь, в доме, который никогда ему не принадлежал, и неожиданно чувствует себя как дома. Гарри, который уже сталкивался с этим – в тепле Норы, в угасающей любви Сириуса, в непоколебимой преданности Рона и Гермионы, – все еще так не привык к этому чувству, что оно всегда заставало его врасплох. Ему казалось, что это что-то, что нужно бережно хранить, чтобы оно не ускользнуло сквозь пальцы, когда он еще даже не запомнил это на ощупь. Как мог Малфой бросить это? Как мог Малфой смотреть на это, на нее, на все, что она могла предложить, и все равно считать, что этого недостаточно? Гарри, который всю жизнь цеплялся за малейшие признаки того, что его принимают и ценят, не мог понять, как можно было отказаться от этого. Он ни за что на свете не мог представить, как Малфой мог бросить женщину, которая сидела здесь, неподвижная, с чашкой в руках, словно удерживая на своих плечах весь мир одной лишь силой воли, изяществом и тихой, упрямой любовью. Он оставил мать, которая готова была извести себя, лишь бы не чувствовать себя покинутой. Гарри снова потянулся за чаем. — Что ж, я постараюсь не мешать Малфою жить. В ответ Нарцисса лишь улыбнулась.

—

Гарри не знал, сколько времени прошло. Он полностью погрузился в работу, потерявшись в сложном и изнурительном процессе снятия магии, которая была заброшена и чахла. Раньше ему приходилось иметь дело со множеством сложных задач – местами, где глубоко укоренилась темная магия, местами, где проклятия были зарыты в половицы, – но ничего из этого не было таким. Ничего из этого не было… усталым. Поместье Малфоев было не просто повреждено. Оно было опустошено, лишено чего-то жизненно важного, выпотрошено и обнажено. Оно не сопротивлялось ему. Оно не противостояло его прикосновениям или заклинаниям. Магия здесь не была такой бурной или беспокойной, как та, к которой привык Гарри. Она просто невесомо лежала, разворачиваясь на кончике его палочки, словно ждала этого. Она просто позволяла ему делать всё, что он хотел. Гарри выдохнул, проведя рукой по лицу. Конечно, дом детства Малфоя был пронизан той же тихой покорностью, что и он сам. Гарри работал точными и деликатными движениями и заклинаниями. Он снимал остатки старой магии, подобно тому, как сдирают слои краски с дерева, давно утратившего свой истинный цвет. Некоторые заклинания сами собой исчезли, растворившись в ничто. Другие же цеплялись, слишком глубоко въевшись в недра поместья. Он провел палочкой по стенам, бормоча контрзаклинания, чувствуя, как магия содрогается, вздыхает, а затем уступает. Он укрепил охранные чары, покрыл фундамент магией, которая не причиняла вреда, вплел защиту в дверные и оконные проемы, стараясь не навязывать и не создавать ничего, что поместье отвергло бы. К тому времени, как Нарцисса вернулась, у него болели пальцы и мышцы. Она задержалась в дверном проеме на мгновение. — Ты много чего сделал, — заметила она, оглядывая пространство. — Я чувствую разницу. Здесь… стало светлее. Гарри почесал затылок, глядя на едва заметное мерцание в воздухе, где последние остатки его магии еще не полностью впитались. — Впереди еще много работы, но… да. Нарцисса на мгновение задумалась, а затем предложила: —Тебе стоит остаться на ужин. — Гарри немного поколебался, застигнутый врасплох. Не то чтобы он собирался отказываться (потому что ему отчаянно нужно было увидеть Малфоя, а то он сойдет с ума). Нарцисса снова заговорила. —Ты весь день ремонтировал мой дом. Я, по крайней мере, должна тебя накормить. — С этим трудно поспорить. Он быстро наложил очищающие чары, сметая пот и пыль, осевшие на его коже, и последовал за ней.

—

Ужин был вкусным. Не то чтобы Гарри ожидал меньшего. Нарцисса Малфой ничего не делала наполовину – ни в горе, ни в гостеприимстве. Он уже несколько раз ужинал с ней – после похорон Драко – и хотя эти ужины были окутаны молчанием и омрачены отсутствием, они по-своему утешали. Два человека, совершающие ритуал просто потому, что они живы, но между ними существовало общее, молчаливое понимание. Сегодняшний вечер был другим, потому что Драко Малфой был жив, и дом не был охвачен трауром. Свечи мерцали на полированных мраморных поверхностях, столовые приборы блестели под люстрой – Гарри мог бы посмеяться над мыслью, что поместье Малфоев действительно ощущалось… ну… как дом. Хотя и огромный. Но это было гораздо менее удушающе, чем в прошлый раз, когда он сидел напротив Нарциссы Малфой за ужином. Было теплее, уютнее. Длинный обеденный стол, когда-то рассчитанный на двадцать или более человек, теперь представлял собой гораздо меньшую композицию, здесь лишь они вдвоем, сидящие в центре. Столовые приборы были безупречны, но явно использовались прежде. Между ними стояла открытая бутылка вина, два бокала были наполовину полны – свидетельство того, что стол был накрыт не для формальностей, а для использования. Они вели непринужденную беседу, в основном о поместье, о предстоящей работе и о сложной магической реконструкции, которая её повлечет. Нарцисса внимательно слушала, изредка делая замечания, и Гарри обнаружил, что ему очень нравится объяснять ей этот процесс. В каком-то смысле это было подобно терапии. Помогало и то, что Нарцисса была умной и проницательной, отдаленно напоминая Гарри о Гермионе. В общем, всё было… легко. Странно было думать о том, как далеко они продвинулись, насколько невозможным казался бы этот момент ещё несколько лет назад. Где-то вдали, за дверями столовой, Гарри поклялся, что услышал едва уловимый скрип шагов на лестничной площадке наверху. Впервые за весь день Драко Малфой был где-то в этом доме. Звук открывающейся двери. Гарри поднял взгляд как раз в тот момент, когда Драко вошёл в комнату, двигаясь с рассеянной усталостью, которая говорила о долгом дне, проведённом где угодно, только не здесь. Он не ожидал гостей. Это было очевидно. Взгляд Драко резко остановился на Гарри, всё его тело напряглось, словно он готовился к удару. Наступила полная, оглушительная тишина. Его губы приоткрылись, вдох был настолько резким, что мог порезать – но слов не последовало. Затем выражение его лица на мгновение изменилось, он стал беззащитным. Несомненная ярость, пылающая и сверкающая, промелькнула в его глазах, как искра спички, – прежде чем так же быстро погасла, поглощенная чем-то более тусклым. Гарри знал Малфоя только в его ярости. Резкие слова и еще более резкие взгляды. Даже на шестом курсе, когда он был бледным и не спал, его инстинкты все еще кричали: подними палочку, метни заклинания и встреть мир с оскаленными зубами и окровавленными кулаками, если до этого дойдет. Даже после этого, до пожара, в Малфое все еще была сила. Но теперь ничего не было. Ни внезапного выхватывания палочки, ни язвительного замечания, ни рычащего требования к Гарри объяснить, какого черта он сидит в его столовой. Его поза немного расслабилась, но не от облегчения. Нет. Скорее, как у человека, который ожидал удара и наконец решил его принять. Или еще хуже – как человек, который совсем перестал ждать. Драко медленно выдохнул, прижав два пальца к виску, словно у него внезапно разболелась голова. — Отлично. Вот этого уровня абсурда я и ожидал от сегодняшнего дня. — Я тоже рад тебя видеть, Малфой. Драко опустил руку, выражение его лица помрачнело от чего-то слишком безразличного, чтобы быть раздражением, как будто раздражение требовало больше усилий, чем он готов был приложить. —Что… скажи, пожалуйста, что ты здесь делаешь, Поттер? Прежде чем Гарри успел ответить, Нарцисса, совершенно спокойная, медленно сделала глоток вина и ответила: — Гарри помогает с реконструкцией поместья. Взгляд Драко метнулся к ней. Впервые с момента входа в комнату в его глазах что-то появилось. Драко ждал кульминации. Когда её не последовало, он тихо и безрадостно рассмеялся. — Зашибись. Мы дошли до того, что Гарри Поттер разгуливает по моему дому, словно личный техник-конструктор. Отлично. Все шло хорошо. — Я здесь, потому вызвался помочь, — слабо ответил Гарри. Он заставил себя сохранять спокойствие – что, надо признать, было не так-то просто. От старых привычек трудно избавиться. Он не мог позволить себе раздражаться от остроты слов Драко или от того, что тот использовал их, словно ножи, – ему не хватало сил, чтобы вонзить их в кого-то. — Твоя мать согласилась. Вот и все. Драко снова коротко рассмеялся. — А я-то думал, что хуже уже быть не может, — пробормотал он себе под нос, отодвигая стул в самом дальнем конце стола и плюхаясь на него с безразличием, которое казалось слишком уж отработанным. Гарри подавил дискомфорт в груди, заставляя себя оставаться нейтральным и невозмутимым. Он недостаточно хорошо знал Драко – эту его версию – чтобы понять, что могло его вывести из себя. Всё было так… так неправильно. Дело было не только в самом Драко. Дело было в пространстве, которое он занимал, в воздухе вокруг него, в том, что заняло его место и поселилось в нем, передвинув Драко на задний план. Нечто, сидящее напротив Гарри не было громким или очевидным, но Гарри чувствовал – нечто слишком неподвижное и слишком огромное, поселилось в голове и теле Драко и стало его домом. Оно не принадлежало ему – но Драко в какой-то момент позволил Ему адаптироваться. Это была тень, или тяжесть, или голод. Возможно, оно жило в Драко так долго, что он вообще не помнит, каково было до. У Гарри тоже была такая тень. Он помнил её в тихих ночах, проведённых в чулане, шепчущую ему в голове: никто не заметит, если ты завтра не проснёшься. Она была там, когда он проводил пальцами по синякам на своей коже, когда голод царапал его ребра, когда он прижимал пальцы к трещинам в стенах и задавался вопросом, не является ли он сам всего лишь трещиной, чем-то маленьким и незначительным, что лучше игнорировать. Она подкрадывалась ближе, когда он думал о своих родителях, обвиваясь вокруг него, словно дым, и шепча: тебе не суждено было пережить их. Когда Сириус умер, тень сжала свою хватку, прижала холодные пальцы к затылку, душила его, говоря: все, кого ты любишь, уходят. Это лишь вопрос времени. И когда он вошел в Запретный лес, зная, что пришло его время умереть, тень была там – не дразнила, а ждала. — Наконец-то, — сказала она. Тень никогда не кричала, никогда не умоляла, никогда не требовала. Только ждала. Теперь Гарри видел тень Драко – даже если никто другой не видел. Драко не боролся с ней. Он не двигался вокруг и не отталкивал. Он не пытался прорваться сквозь её глубины и выбраться на поверхность. Он был погребён под ней, проглочен целиком, и Гарри не был уверен, осознаёт ли он её присутствие. Возможно, Драко думал, что был таким всегда – человек, сотканный из молчания и истощения, кто-то, кому суждено было стать таким. Но Гарри знает. Потому что Гарри уже всплывал на поверхность, пробирался сквозь, задыхался, тяжело дышал, будучи убеждённым, что не выживет – только чтобы обнаружить, что выжил. И он знал – когда ты тонешь достаточно долго, вода начинает казаться родным домом. Драко сидел прямо перед ним, но Гарри его не видел. Не по-настоящему. Он видел изгиб его плеч, бледные кончики пальцев на скатерти, четкую линию скулы, – но Драко почти исчез, скрытый где-то глубоко под тяжестью того, что не было им. На самом деле нет. И, пока Драко безучастно глядел на свою тарелку, даже простое поднятие вилки казалось ему невыполнимой задачей, Гарри с ужасом осознал, что он здесь не просто для того, чтобы бороться за Драко. Он здесь, чтобы бороться с тем, что уже поглотило его.

—

После прихода Драко стало намного тише. Нарцисса сделала несколько лёгких замечаний – ровно столько, чтобы разговор не затих совсем. Гарри пару раз пытался вмешаться, упоминая восстановленные им охранные чары, сделал вялое замечание о восточном крыле, что-то о погоде, но каждый раз Драко почти не реагировал. Иногда он коротко дышал – это был не совсем вздох, не совсем фырканье, просто медленный выдох. Воздух выходил наружу, словно что-то сдувалось. В другие разы он едва поднимал взгляд, его пальцы скользили по ножке бокала с вином, но он так и не поднимал его. Он двигался с вялостью, словно ему приходилось заставлять своё тело делать каждую мелочь – тянуться за вилкой, перекладывать еду по тарелке, сидеть прямо. Его плечи были напряжены, пальцы рассеянно ковыряли край салфетки, взгляд оставался слегка рассеянным, устремлённым куда-то за стол, словно его вообще не было в комнате. Гарри понял. Это была не скука, не безразличие и даже не раздражение. Это была отстраненность. Драко не вступал в разговор, потому что не видел в этом смысла. Он не говорил, потому что ему казалось, что нечего говорить. Он не ел, потому что какая разница? Нарцисса, со всей теплотой человека, пытающегося изо всех сил, тихо сказала: — Драко, дорогой, тебе нужно что-нибудь съесть. Драко медленно и тяжело моргнул, прежде чем без особого энтузиазма передвинуть еду на тарелке, так и не поднеся её ко рту. — Я не очень голоден. Отсутствие аппетита, которое никак не было связано с едой. Гарри пришлось ухватиться за край стола, чтобы не сказать что-нибудь глупое. Что-нибудь бесполезное. Что-нибудь вроде: пожалуйста, просто поешь. Просто попробуй. Один кусочек. Ради меня. Мерлин – Малфой наверняка проклянет его. Это звучало до ужаса жалко, даже в его собственной голове. Что можно сказать человеку, чье тело еще живо, но чей разум уже утрачен?

—

Ужин закончился тем, что Нарцисса вытерла рот салфеткой и поставила тарелку на стол с неслышным выражением окончательности. Гарри пытался найти способ извиниться и уйти, когда… — Драко, будь добр, проводи Гарри. Драко моргнул, его вилка все еще лениво царапала почти нетронутую тарелку. — Что? Нарцисса окинула его взглядом, не требующим возражений. Элегантным. Выжидающим. Непреклонным. Рот Драко открылся, словно он хотел возразить, но – возможно, понимая, что спорить с матерью бесполезно, – он лишь фыркнул, закатил глаза и отодвинул стул. — Конечно, ведь Поттеру так необходимо личное сопровождение, — пробормотал он себе под нос, но все равно встал. Гарри сдержал ухмылку. Он ничего не мог с этим поделать. Он вежливо кивнул Нарциссе и тихо попрощался, прежде чем последовать за Драко по коридорам поместья. Тишина, царившая между ними, не была ни неловкой, ни удушающей. Она просто была. Драко шел немного впереди, руки в карманах, плечи сжаты в ту отстраненную позу, которая создавала впечатление, будто ему некуда спешить, будто он просто плывет в том же направлении, что и Гарри. — Стандартное гостеприимство Малфоев или это было только для меня? — спросил Гарри с усмешкой – он не знал, что еще сказать. Это казалось абсурдным. Это… он решил начать с этого? Он почти слышал, как Смерть насмехается над ним: так ты собираешься его спасти? Такие слова ты выбрал для своего второго шанса? Как будто существовал какой-то правильный способ. Как будто слова должны были быть готовы, четкие, уверенные и выстроенные в ряд, словно заклинания, ожидающие, когда их произнесут. Как ему вообще говорить? Как сказать человеку, что ты заметил его отсутствие ещё до того, как увидел его? Что ты уже прожил в тишине, которую он оставил после себя, начертил контуры мира без него, и это было неправильно, неправильно, неправильно. Как сказать что-то важное? С чего начать? Когда Драко невозмутимо фыркнул, он не удивился. — Поверь, если бы это зависело от меня, Поттер, я бы позволил тебе бродить, пока тебя не затиранят охранные чары. — Приятно знать, что тебе не всё равно. — Мне все равно. Гарри просто улыбнулся. —Хорошо. Конечно. Они шли молча, их шаги эхом разносились по огромным коридорам несколько мгновений. Затем Драко вздохнул, наклонив голову набок, словно взвешивая усилия, затраченные на разговор, против усилий, затраченных на игнорирование Гарри. — Ну и что? Вы с матушкой задумали грандиозный ремонт? — Что-то вроде того. Драко издал усталый звук, который мог бы быть вздохом, если бы он вложил в него больше энергии. — Должно быть, тебе ужасно скучно, Поттер. Гарри пожал плечами. — А ты, должно быть, ужасно невыносим, ​​если так благодаришь кого-то за ремонт своего разваливающегося дома. Ещё одно тихое, безразличное гудение. Его пальцы слегка сжались по бокам – Гарри это заметил – челюсть напряглась, словно он собирался сказать что-то ещё, но тут же передумал. Тень пожирала его слова, поглощая их, прежде чем они успевали сформироваться, оставляя его молчать. Превращая его в человека, постепенно стирающего себя из реальности. Гарри знал, потому что тень делала это и с ним. После Хедвиг, когда Гарри пытался покинуть "Нору" самостоятельно – само существование стало невыносимым. Разговоры только ухудшали ситуацию. Это лишило его всего, и его молчание стало пустой субстанцией, которая опустошалась слишком много раз и слишком устала, чтобы снова наполниться. Они подошли ко входу, где прохладный воздух коснулся кожи Гарри; Драко лениво прислонился к дверному косяку. Гарри переминался с ноги на ногу. — Так… где ты был сегодня? Драко смотрел на свои ботинки, проводя кончиком одного из них по полу – не беспокойно или от нервов, просто… водил. — Нигде. Это был не очень хороший ответ, но правдивый. Нигде – день, проведенный в постели с задернутыми шторами, наблюдая, как оседает пыль. Нигде – бесцельное блуждание, движение просто ради движения, ожидание, пока усталость не станет поводом остановиться. Нигде – неосознанная потеря часов, слишком долгое созерцание пустоты, чувствуя все и ничего одновременно. Драко весь день был нигде. Гарри сжал челюсти и кивнул. — Должно быть, здорово, — пробормотал он, засовывая руки в карманы. — Иметь столько свободного времени. Драко тихо вздохнул. — Да. — Затем, почти слишком тихо, чтобы расслышать – словно он вообще не обращался к Гарри: — Лучше, чем быть где-то. Гарри замялся. Драко оттолкнулся от дверного косяка, чтобы уйти. — Малфой… я… извини. Драко, который повернулся, чтобы уйти, замер. Его пальцы на мгновение сжались вокруг латунной дверной ручки. Он не обернулся. — Что? — За… шестой курс. За то, что всегда был придурком по отношению к тебе и твоим друзьям. За войну и… и за то, что не понял раньше, — слова вырвались из уст Гарри, не сформированные до конца и сорвавшиеся с его губ, прежде чем он успел решить, достаточно ли их. Гарри знал, что между ним и Малфоем существовало множество невысказанных истин – вещей, которые никогда не признавались, но и никогда по-настоящему не исчезали. Он знал, что должен Малфою… что-нибудь. На самом деле, он должен был сказать это давным-давно. Может, после суда. Или в любое время за последние два года, когда это могло бы стать просто еще одним пунктом в списке ошибок, которые он пытался исправить. Но он этого не сделал. И, возможно, сейчас было самое время. Может быть, Малфою нужно было это услышать. Или, может быть, Гарри просто нужно было это сказать. — Мне жаль… насчет твоего отца. Это заставило Драко медленно обернуться. Впервые с ужина Гарри подумал – может быть, – он смотрит на Драко Малфоя, а не на то, что носит его лицо. Тень, тяжесть все еще там. Подстерегает. Давит на него, как рука на затылке. Но иногда, всего на мгновение, она ослабляла свою хватку. Когда это происходило, Драко снова становился видимым. Драко смотрел на Гарри слишком бесстрастно, чтобы Гарри мог что-либо понять. После недолгой паузы он фыркнул. — Поттер, я последний человек, перед которым тебе следует извиняться. Гарри нахмурился. — Что делает тебя менее достойным извинений, чем кто-либо другой, Малфой? Губы Драко приоткрылись, но слова застряли у него в горле, не успев вырваться наружу. — Почему ты говоришь это сейчас? Гарри пожал плечами. — Не знаю. Наверное… когда Сириус умер, я понял, что хотел спросить его о многом. Много чего хотел ему рассказать, но не смог. Как и Дамблдору, Ремусу, Фреду… я… — он тихонько фыркнул. — Возможно, я понял, что иногда… иногда нужно просто говорить. Пока не поздно. Драко моргнул. Затем его губы изогнулись в иронии и лёгкой горечи. — Хорошо, что я ещё жив, да? Тень вернулась. Гарри чувствовал её, как она давит на плечи Драко, обволакивает его рёбра, шепчет что-то, слышное только Драко. — Я просто… я хотел, чтобы ты знал, — сказал Гарри. — Я хотел знать, что ты знаешь, что я знаю. Драко прищурился, губы слегка приоткрылись, а затем снова сжались в линию. — Это была самая ужасная фраза, которую я слышал в своей жизни. Гарри тихонько рассмеялся, покачав головой. — Ну да, что есть, то есть. Драко задержался на секунду, его пальцы подрагивали – что-то застрявшее между желанием потянуться и желанием отступить. Затем, бормоча себе под нос, он пробормотал: — И ты меня извини. — За что? Выражение лица Драко смягчилось. — Мне жаль, что ты такой, Поттер. Должно быть, это очень утомительно. Последним, что услышал Гарри, был тихий, эхом отдающийся щелчок захлопнувшейся двери.

—

Когда Гарри вошёл в дом на Гриммо, воцарилась тишина. Как всегда. Он сбросил пальто, перекинул его через спинку ближайшего стула и на мгновение замер, уперев руки в бока и глядя в никуда. Его мысли были тяжёлыми, словно он тащил за собой обломки поместья Малфоев: свет свечей, полированный мрамор и мальчика, которого уже не было рядом. Гарри медленно выдохнул, прижал руки к лицу, а затем опустил. Что, чёрт возьми, ему делать? Драко Малфой – тот, с кем Гарри вырос, тот, кто был полон жизни, пусть даже вперемешку со злостью, – никогда не был таким. Никогда не был таким молчаливым, как сейчас, никогда не казался таким отстранённым, стоя прямо перед ним. Гарри провёл рукой по волосам, расхаживая по комнате. Это было не похоже ни на что, с чем он сталкивался раньше. Не было никакого заклинания, которому можно противостоять, никакого проклятия, которое нужно снять, никакой раны, которую нужно зашить. С этим нельзя было бороться магией, или стереть с лица земли ударом, или перехитрить в дуэли. Это уже было внутри Драко. Вросло в его кожу. Глубоко укоренилось, как плющ, прорастающий сквозь трещины старого дома. Оно шептало. Оно подпитывало его тихими, коварными вещами – словами, которые звучали как его собственный голос, мыслями, которые ощущались как его собственные, проникающими в пустые места, где раньше была надежда. И Драко слушал. Драко верил. Как, черт возьми, можно бороться с чем-то подобным? Гарри час расхаживал по гостиной на Гриммо, подогрел чашку чая, который не выпил, и подумывал лечь в постель, чтобы просто закончить день. Но сон не придет легко, и даже если придет, он знал, что увидит, когда закроет глаза. В конце концов, его взгляд остановился на дневнике. Он лежал там, где всегда, засунутый на полку, затерянный под старыми журналами по квиддичу. Гермиона подарила его ему после войны, когда она была в своем "исцеление требует самоанализа, Гарри" настроении. Однажды вечером она вложила её ему в руки, сказав: тебе не обязательно говорить о таких вещах, если ты не хочешь. Но, может быть, записать их поможет. Гарри так и не написал ни слова. Не потому, что у него не было мыслей, а потому, что он никогда не знал, что сказать. Что писать? Я выжил? Почему другие не выжили? Я устал? Иногда я просыпаюсь и забываю, что войны больше нет? Поэтому страницы оставались в основном пустыми, за исключением первых нескольких, где он нарисовал небрежные каракули человечков, особенно ужасную попытку изобразить венгерскую рогатую змею и один совершенно безумный рисунок лица Рона. Но сегодня вечером Гарри достал дневник с полки, пролистал нелепые зарисовки и нашел первую чистую страницу. Он постучал кончиком пера по пергаменту. Затем, недолго думая, начал писать. 18 апреля 2000 года Малфой, Не знаю, почему я пишу это так, будто обращаюсь к тебе, ведь ты всё равно это не прочитаешь. Может, потому что проще притвориться, что я говорю с тобой, чем признаться, что говорю сам с собой. Может, потому что я хочу сказать то, что не могу сказать вслух. Или, может быть – и это более вероятно – я просто схожу с ума. Думаю, люди посмотрят на тебя и подумают, что ты озлоблен или замкнут. Но они ошибаются. Ты просто устал. И эта не та усталость, которую лечит сон. Ты двигаешься так, будто даже не видишь смысла двигаться. Ты как будто просто делаешь это автоматически, потому что должен, а не потому что хочешь. Я знаю, что такое усталость. Ненавижу, что вижу это на тебе. Но я стараюсь. Наверное, ты этого не замечаешь. Может, ты думаешь, что я просто трачу время зря. Черт, может, так и есть. Но вот в чем дело, Драко – если у тебя нет причин жить, то я тебе их дам. И нет, я не говорю обо всей этой чепухе типа "ты важен для людей", потому что, честно говоря, ты, наверное, посмеешься над этим мне в лицо. Если ты действительно думаешь, что нет ничего, ради чего стоило бы остаться – я могу придумать для тебя несколько. Гарри долго смотрел на страницу, затем, с прерывистым вздохом, который не был похож на смех, нацарапал вверху списка: "Очень Неофициальный и Нелепый Список Причин, По Которым Малфой Должен Жить (потому что он сам явно ничего не придумал)" Он постучал ручкой по бумаге, перечитывая. Да. Нормально. Затем, чуть ниже, он добавил более мелким шрифтом: (Я также открыт для предложений, но давайте будем честны – ты не такой уж изобретательный.) Удовлетворённый, он начал: 1. Я почти уверен, что готовлю панкейки лучше, чем ты. (Я с удовольствием это докажу – но тебе придётся это увидеть.) 2. Ты никогда не слышал о группе под названием "Странные сёстры", но я знаю, что они тебе понравятся. 3. Ты ещё не научился нормально меня оскорблять. Я думаю, ты можешь лучше. 4. Твоя мать – Нарцисса Малфой, и если ты уйдешь, клянусь Мерлином, она лично заколдует свою скорбь, превратив ее в разумное существо, и пошлет за тобой в загробную жизнь. 5. Будет неприятно, если я приложу все эти усилия только для того, чтобы оказаться правым насчет того, какой ты до невыносимости драматичный. Может быть, это глупо. Может быть, это ничего не изменит. Но вот мой список. Если придумаю что-то ещё, то добавлю. Начнём с этого. — Гарри Поттер, (Мальчик, который променял бы каждую свою победу на то, чтобы ты остался)