How to Unbreak a Boy

После войны Гарри потребовалось пять месяцев, чтобы покинуть "Нору". Пять месяцев он просыпался в теплом доме, где миссис Уизли совала ему в руки еду. Пять месяцев Рон наблюдал за ним так, словно боялся, что он провалится сквозь скрипучие половицы (да благословит его Мерлин). Пять месяцев он жил в чужом доме и спал на простынях, пахнущих жизнью, которая никогда по-настоящему не была его. Не совсем. Гарри никогда не воспринимал это как нечто само собой разумеющееся, но в какой-то момент ему пришлось начать строить собственную жизнь. И тут в игру вступил дом на Гриммо. Он словно ждал своего часа, и хотя Гарри потребовалось пять месяцев, чтобы наконец переехать туда, он по сути ничего не менял. Его коробки – их было немного, потому что вещей у него было немного, – стояли у стен, не распакованные. Мебель все еще была накрыта брезентом. Гарри лениво размышлял, не превратилась ли она в обломки после смерти Сириуса. В этом и была проблема. Гарри не знал, как сделать все своим, ведь это было не его. И никогда не было. Все это принадлежало Сириусу и до сих пор принадлежит ему, вот только... ну, Сириуса здесь нет. Он сидел в гостиной и смотрел на места, где когда-то был Сириус. На кресло у камина. На дверной косяк, к которому он прислонялся, ухмыляясь и скрестив руки на груди. На стол, за которым он когда-то смеялся. Оно обрушилось на него разом. Горе, медленное, тяжелое и бесконечное. У Гарри никогда раньше не было времени горевать – ни по Седрику, ни по Хедвиг, ни по Сириусу. Война требовала от него стремительных действий, заставляла бежать, выживать. Но теперь все закончилось. Сражаться больше не за что. Нет смысла продолжать двигаться. Горе, терпеливое, как и все остальное, ждало его. Оно раскрыло объятия, убаюкивая его, как мать. Но было что-то еще. Горе было ему знакомо, – оно было ему второй кожей, шрамом, навсегда запечатлевшимся на его теле. Но было и что-то другое. Новое. Это не было чем-то жестоким, разрывавшим его на части. Это не было чем-то острым, пронзающим его ребра, как лезвие. Оно не заставляло его истекать кровью. Нет, это было гораздо хуже. Это было что-то, гноящееся под кожей, рана, которую слишком быстро зашили, оставив инфекцию внутри. Это было что-то коварное и медленное разрастающееся. Оно не кричало и не вопило, а просто сидело внутри. Оно было тяжелым и просачивалось в кости. Это... Это туча. Она нависала над его головой, плотная, отбрасывающая мрачную тень на все вокруг. Она заглушала звуки, поглощала их целиком, словно густой туман, окутывающий пустую улицу, превращая мир в нечто далекое. Все вокруг становилось размытым и нечетким, как перед ливнем, – воздух был слишком густым и тяжелым, он давил на кожу, ожидая, ожидая, ожидая, когда все рухнет. Гарри просидел там несколько часов. Может быть, несколько дней. Он не был уверен. Дом дышал вокруг него. Сириус так и не переступил через порог. Он не вернется. Гарри тоже не был уверен, что он сам еще здесь.

—

Сегодня туча серая. Она не плотная и не назойливая, эхом отдающая в ушах и в голове. Нет, сегодня туча просто серая. Тяжелая и неподвижная. Она нависла где-то над его головой, может быть, над плечами – Гарри не может сказать точно, потому что все его тело слишком тяжелое, чтобы он мог нести его сам. Его конечности кажутся вялыми. Как механизм, который слишком долго пробыл под дождём. Она не делает ему больно. Туча просто…существует. Гарри моргает, глядя в потолок. В углу паутина, – тонкие нити, натянутые между балками, – ловит пыль, лениво кружащуюся в свете ламп. Ему нужно встать. Нужно принять душ. Нужно поесть. Нужно... что-то сделать. Но он не делает ничего. Его тело словно марионетка с перерезанными нитями, которую бросили на пол, и теперь она не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Мысль о том, чтобы встать, дойти до двери, переставлять ноги одну за другой, изматывает его, хотя он даже не пытается. Ему кажется, что если он попытается, то тут же рухнет на пол и не сможет подняться, потому что его кости превратились в неподвижные палки. Он отстраненно задается вопросом, каково это – быть окаменевшим. Не это ли чувствовала Гермиона в больничном крыле – запертая внутри себя, все осознающая, но совершенно неспособная пошевелиться? Его желудок сводит, но не от голода. Он не помнит, когда ел в последний раз. Но ничего страшного. Он не делает ничего, что требует энергии. На его пальцах пыль. Он не помнит, как она там оказалась. Наверное, с прикроватной тумбочки, где лежит книга, которую он не открывал уже несколько недель. Или месяцев. Какой сегодня день? Время – штука ненадежная. Оно продолжает идти, даже когда он этого не хочет. Это несправедливо, правда? Что время не остановилось вместе с ним. Он дышит. Такое себе достижение и совсем не помогает перестать чувствовать себя менее бесполезным и жалким. Но это просто еще одна вещь, которую тело делает без его ведома. И все же он удивлен, что у него получилось. Вдох. Какая простая вещь. Когда это стало достижением? Он закрывает глаза. Открывает. Комната та же. Воздух в помещении кажется густым и спертым, как будто он застоялся и стал несвежим. Это не к добру. Возможно, он задохнется…нет. Ему следует открыть окно. Впустить немного воздуха. Это может помочь, но, с другой стороны, по-настоящему не помогает ничего. Он все равно должен встать, быть человеком и открыть чертово окно. Вот кто он, правда? Человек? Здесь нет никого, кто мог бы ответить. От этой мысли вокруг его ребер обвивается живая лоза. Он не успевает хорошенько подумать об этом, когда туча опускается, окутывая верхнюю часть тела Гарри. Она давит, давит и давит… Ему не грустно – он бы так не сказал. Чтобы быть грустным, нужно что-то чувствовать. Сегодня он не чувствовал ничего. Он смотрит на паутину. Сколько еще ему придется лежать неподвижно, прежде чем на него тоже осядет пыль?

—

Сегодня гроза. Не просто гроза – ураган. Наводнение. Потоп. Непрекращающийся ливень, который не дает ему вдохнуть. Гарри просыпается от того, что капли бьют по нему, вдавливая в матрас и простыни, пахнущие пылью и пренебрежением. Он моргает, глядя в потолок. Сглатывает. Горе уже здесь, оно ждет его. Оно всегда – черт бы его побрал – ждет. Ему кажется, что лучше, когда туча просто серая и тяжелая. Тогда она ощущается как нечто осязаемое, неподвижно застывшее где-то в углу, но достаточно плотное, чтобы напоминать о своем присутствии. Да, он предпочел бы такую тучу буре, которая разразилась сегодня, той, что вцепилась ему в горло и требует, чтобы ее ощутили. Тебе не следует здесь находиться. Гарри резко выдыхает и заставляет себя сесть, потому что, может быть, если он не будет обращать на нее внимания, она как-нибудь отступит. Не получается. Где-то в глубине души он уже знал, что не получится. Все его попытки разбиваются о сопротивление, которое начинается с легкого ветерка и проникает в мысли еще до того, как он понимает, что промок насквозь. Какой смысл пытаться? Все равно все идет наперекосяк. Ты бесполезный. Бесполезный и жалкий, и ты никого не можешь спасти. Бесполезный, бесполезный, бесполезный. Так все и начинается. Туман превращается в морось, в дождь, в настоящий ливень, и он оказывается в ловушке, из которой нет выхода. Мир сужается до давления на его кожу, просачиваясь сквозь одежду, проникая в кости – холод, от которого не избавиться. Вода заливает его ботинки. Он не может проморгаться из-за дождя. Он пробирается сквозь него, как сквозь мутную воду во время наводнения, – вялый, замерший и дрожащий. Каждый шаг дается с трудом, каждый вдох приходит с осознанием того, что он тонет на открытом воздухе. Почему ты? Эта мысль не новая, хотя и безосновательная. Она не выбивает его из колеи, как раньше, не заставляет метаться. Он слишком долго с этим жил. Оно превратилось в нечто до боли знакомое. Почему ты? спрашивает туча. Зачем ты здесь? Почему ты в этом доме – он тебе не принадлежит. Фреда нет. Ремуса нет. Тонкс нет. Почему ты, когда так много других умнело… почему ты? Почему ты еще здесь, хотя должен был умереть с самого начала? Что в тебе такого особенного? Он с трудом справляется с повседневными делами, но туча не отстает. Нужно что-нибудь съесть, смутно осознаёт он. Более того, ему нужно что-то делать – прошло уже достаточно времени, верно? Все живут своей жизнью, стараясь извлечь из неё максимум. Ему нужно найти работу, двигаться дальше и встречаться с друзьями, как любой нормальный человек. Война окончена. Хватит ему чувствовать себя так, будто он проиграл, ведь он не проиграл, верно? Волдеморт мертв. Он в этом убедился. Люди выжили. Волдеморт мертв и больше не вернется, и он спас – наверняка – множество людей. Ты не можешь двигаться дальше. Еда… да, ему нужно что-нибудь съесть. Он едва успевает сделать шаг в сторону кухни, как останавливается, потому что знает, что не сможет проглотить ни кусочка, ведь не может справиться даже с фантомной болью в горле. Он устал. Он так устал. Он возвращается в свою комнату. Тебе здесь не место. У него трясутся руки. Почему ты не спас Сириуса? Почему ты не успел? В глазах все плывет, и он несколько раз моргает, пытаясь прийти в себя. Седрика вообще не должно было там быть. Ты сам велел ему схватить кубок. Это ты виноват. Он умер из-за тебя. Буря не утихает. Он забирается под одеяло. Он не заслуживает этой кровати – не заслуживает этого дома, этой жизни, этого вдоха, этого тела. Туча выпускает раскат грома. Они должны жить. Ты должен умереть. Внезапно горе, которое он носил в себе месяцами, годами – всю свою гребаную жизнь – прорывается наружу. Оно взрывается. Взрывается и пронзает его, как Круциатус, прожигая мышцы и нервы. Это не поэтично и не трагично – это некрасиво и жестоко, и поглощает его целиком. Налетевший вихрь оставил его бездыханным и дезориентированным, наполнив тело ужасной тоской и сокрушительным грузом отчаяния. Ты не особенный. Ты потерпел неудачу. Ты потерпел неудачу, ты потерпел неудачу, ты потерпел неудачу. Ты не победил. Война никогда не закончится. У него перехватывает дыхание, он задыхается, а потом, черт возьми, просто ломается. Его горло саднит еще до того, как он понимает, что издает какие-то звуки, а тело сжимается, пытаясь сдержать боль. Это уже слишком. Ему кажется, что ребра вот-вот сломаются, легкие словно наполняются чем-то кислым и ядовитым. Его руки дрожат, когда он впивается ногтями в собственную кожу, как будто он может схватиться в предплечья и удержать себя в руках. Но уже слишком поздно. Его начинает трясти прежде, чем он успевает остановиться, его охватывает что-то слишком сильное, чтобы это можно было назвать плачем, слишком первобытное, чтобы быть чем-то иным, кроме горя в его самой дикой, безудержной форме. Туча не просто давит, она поглощает его. Это должен был быть я.

—

Когда Гарри входит в "Дырявый котел", за ним следует темная бесформенная масса. Она извивается и клубится, щупальца тумана обвиваются вокруг его лодыжек, угрожая сбить с ног. Ей не нравится свет – она отступает от тепла камина. Ей не нравится шум – она сгущается, когда по воздуху разносится смех. Но она все равно остается. Рон и Гермиона уже на месте, а Гарри опаздывает. В последнее время он вечно опаздывает, хотя не так уж часто соглашается выйти из дома. Слишком тяжело торопиться, когда каждое движение в этом мире подобно борьбе с невидимыми волнами. Они поднимают глаза, когда он садится напротив них. Гермиона улыбается мягко, но испытующе, словно подмечая каждое изменение в его лице, каждую мелочь, которая может что-то выдать. Рон широко и криво ухмыляется, как будто ему и в голову не приходило, что что-то не так. Гарри ему завидует. — Смотри-ка, кто наконец решил появиться, — говорит Рон, легонько пиная его под столом. Гарри пытается ухмыльнуться, но на душе у него тяжело. Улыбайся, шепчет туча. Веди себя нормально. И он подчиняется. Он выдавливает из себя гримасу, которая, как он надеется, похожа улыбку. Кожа на его лице натянута до предела, щеки болят от напряжения, губы дрожат, но он не может перестать улыбаться. Когда улыбка стала чем-то настолько чуждым, что ее приходится выдавливать из себя через физическую боль? Он не чувствует, как его губы изгибаются в улыбке, – только мышцы, которые ее имитируют. Но этого, должно быть, достаточно, потому что Рон доволен. Он продолжает разговор, обсуждая квиддич, последние шалости Джорджа и... Гарри кивает в нужных местах. Он издает правильные звуки в нужное время. Тебе здесь не место. Ты этого не заслуживаешь. Фред должен быть здесь. Рон потерял своего брата. Ты его не спас. Он застрял с тобой, хотя у него должен быть Фред. Гермиона спрашивает, как у него дела. Ее голос легкий, но осторожный, как будто она уже знает ответ. Конечно, она знает. Она всегда знает. А еще она достаточно хорошо знает Гарри, чтобы не давить на него в этом вопросе, и это единственное, что он может оценить. Гарри пожимает плечами. — Нормально. Она не выглядела убежденной. Туча цепляется за его спину, извиваясь и подбираясь все ближе, чтобы обвиться вокруг его горла. Соври получше. Правдоподобно. Он должен притворяться, чтобы не волновать своих друзей. Им не стоит тратить еще больше времени на беспокойство о нем – в конце концов, они и так всю жизнь этим занимались. Это несправедливо. Они не должны о нем беспокоиться. Война закончилась, все живут дальше, и им тоже нужно дать возможность жить дальше. Гарри не должен волновать их своей бессмысленной хандрой. Поэтому он притворяется. Он спрашивает о работе и Министерстве. Он спрашивает о важных для них вещах. Он притворяется, что слушает, хотя слова с трудом пробиваются сквозь туман вокруг него. Он притворяется, что находится здесь. Он притворяется, притворяется, притворяется. Гарри замечает, что туча продолжает сгущаться. Он думал, что, может быть, если он сходит куда-нибудь со своими лучшими друзьями, это поможет. Он ошибался. Туча окутывает стол и проникает в его голос. Туман заполняет пространство между ним и его друзьями, и ему начинает казаться, что они слишком далеко и он не может до них дотянуться. Из-за тумана они кажутся еще дальше. Он пытается смахнуть его, но ничего не выходит – в горле першит, глаза горят, а пальцы покалывает, как будто он теряет связь с собственным телом. Рон и Гермиона все еще разговаривают, и Гарри уверен, что он все еще улыбается и кивает, потому что смутно ощущает, как его мышцы напрягаются и начинают болеть. Слова проносятся в воздухе между ними, но Гарри их не улавливает. Он видит только движущиеся рты. Он здесь. Он прямо здесь. Туча слишком большая. Она заглушает. Притупляет. Разделяет. Он слышит, как Гермиона произносит его имя. Он моргает. Она смотрит на него в ожидании. Он должен знать, о чем она спрашивает. Он должен знать, что ответить. Его глаза застилает влажный серый туман, который размывает очертания предметов, из-за чего мир кажется далеким и нечетким. Лицо онемело, как будто туман поглотил все ощущения, оставив лишь тупую пульсирующую боль. Он не хочет здесь находиться. Это слишком тяжело. Это требует слишком много усилий. Он хочет вернуться в дом на Гриммо, забраться под одеяло, закрыть глаза и заткнуть уши ладонями, чтобы не слышать помех. Он хочет… — Прости, — говорит он, качая головой, как будто это поможет. — Что? Они с Роном переглядываются. Гарри это не нравится. Он ненавидит, когда они смотрят друг на друга так, будто он – нечто хрупкое и поломанное. Он ненавидит, что его это волнует. Он ненавидит, что не может притворяться лучше. Он ненавидит, что у них все хорошо, а у него нет. Он ненавидит…все. Туча улыбалась. Они знают, что с тобой что-то не так. Ты жалок. Какой из тебя Избранный? С тобой что-то не так. И так будет всегда. Ты это заслужил – все справедливо. А чего ты хотел? Гермиона смягчается. — Показалось, что ты отключился на секунду. В животе у Гарри сидит тяжесть, из-за которой ему хочется возразить и сказать, что с ним все в порядке, что он прямо здесь, за этим столом, как они и хотели. Его пальцы сжимают край стола. Он выдавливает из себя еще одну слабую улыбку, не обращая внимания на то, как Гермиона поджимает губы, словно точно знает, что он делает. В глубине души он хотел быть нормальным и чувствовать себя нормально – хотел жить дальше и быть счастливым, как все остальные, – но, похоже, это не то решение, которое он может просто принять. Чертова туча не дает ему покоя. Вместо этого он думает только о том, чтобы все просто оставили его в покое и дали спокойно гнить в своей постели, ведь, честно говоря, все остальное слишком утомительно. У него даже нет сил переживать из-за того, каким призрачным он стал. Рон откашливается, ерзает на стуле и меняет тему. Туча не шевелится. Она неподвижна, словно невидимый гость, сидящий на четвертом стуле за столом. Гарри допивает сливочное пиво и старается не подавиться.

—

Иногда это скорее легкий туман, чем буря. Он клубится по краям его поля зрения и давит, но не сокрушает. Он ложится тяжким бременем на его плечи, но не приковывает к постели. Такие дни бывает нечасто, но когда они наступают, Гарри знает, что не стоит тратить их впустую. Он не задается вопросами и не особо думает об этом, не злоупотребляет своей временной передышкой, потому что боится, что она закончится так же внезапно, как и началась. Поэтому он встает. Дом на Гриммо – унылое и ветхое здание, которое грохочет от многолетнего запустения. Все такое утомительное. Стены, кажется, прогибаются под тяжестью старых чар. Полы скрипят в знак протеста. Пыль оседает на всех поверхностях, и сколько бы он ни вытирал ее, она все равно появляется снова, как будто дом не хочет расставаться с годами, которые провел в забвении. Гарри понимает. Он начинает с окон. Не потому, что они требуют срочного ремонта, а потому, что с ними проще всего. Они покоробились и потрескались, рамы задеревенели, и окна не открываются как следует после стольких лет простоя. Это медленная работа. Древняя магия упряма и глубоко укоренилась. Каждое окно защищено несколькими слоями чар, одни из которых призваны не пускать, другие – удерживать внутри. Он чувствует, как магия гудит под его пальцами, искрит и сопротивляется, словно не может решить, хочет ли она остаться внутри или вырваться наружу. Он использует заклинания, чтобы обратить вспять действие застарелых чар, и наблюдает, как на поверхность поднимается слабое свечение магии. Он осторожно снимает их, кусочек за кусочком, сдирая остатки древних защитных чар, как старую, облупившуюся краску. Некоторые из них сопротивляются. Защитные чары шипят на его ладони. Другие просто растворяются, магия истощается и рассеивается, как дым. Магия могущественна, но ее можно разрушить. Защита спадает, чары ослабевают, оставляя шрамы даже после того, как их сняли. Об этом никто особо не говорит, но правда в том, что любую магию можно развеять, а заклинания разрушаются, как гнилое дерево или ржавый металл. Гарри провел большую часть своей жизни, наблюдая за тем, как все рушится, как люди распадаются на части, – для него это вполне логично. Все когда-нибудь ломается. Но что-то можно починить. Каждое окно нужно разобрать прежде, чем привести в рабочее состояние. Гарри обнаруживает, что ему нравится сам процесс, его ритм. Починка того, что было сломано годами. Ощущение, как старая магия растворяется, прежде чем он вдыхает свою собственную магию в образовавшиеся пустоты, воздвигая новые барьеры, которые прочны, но не давят. Ему нравится, как меняется воздух во время работы, словно дом выдыхает и принимает изменения. И только когда первое окно наконец со скрипом открывается, впуская свежий вечерний воздух, запах земли и дождя, Гарри позволяет себе выдохнуть. Он работает до тех пор, пока не начинают болеть руки, пока не горят плечи, пока пот не стекает по шее. Это приятно – осязаемое доказательство того, что он еще способен на что-то. Он так и не понял, что ему делать после войны, сражений и борьбы за выживание. Но это ему понятно. Есть какое-то удовлетворение в том, чтобы просто стоять и смотреть, как что-то снова становится целым, даже если это такая мелочь, как окно. Он нечасто это делает. В большинстве случаев туча не дает ему. В большинстве случаев она давит так сильно, что само существование становится подвигом. Большую часть времени он едва может встать с постели, заставить себя поесть или убедить себя в том, что все это стоит затраченных усилий. Недели сливаются в бесконечную череду дней, в течение которых он ничего не делает. Ничего, и снова ничего, и снова ничего. Он даже не уверен, что в такие дни вообще просыпается. Но потом – в такой день, как сегодня, когда на земле лежит лишь тонкая роса, – он продолжает с того места, на котором остановился, и дом на Гриммо, несмотря ни на что, позволяет ему.

—

Когда появляются Рон и Гермиона, у него неплохой дней. Гарри не назвал бы его хорошим, потому что это будет преувеличением. Просто... неплохой. Они стучат в дверь (как будто они еще не сделали копии ключа, как будто Гарри не знает, что они зайдут, если он не откроет). Он удивлен их появлением, но не против. Хотя иногда против. Иногда от одной мысли о том, что к нему могут прийти гости, у него мурашки бегут по коже, а в горле встает ком, и он чувствует, что не может дышать. Сегодня открыть дверь не кажется ему непосильной задачей. Гермиона заходит первой, критически осматривая прихожую, стены, перила, полы и мгновенно подмечая малейшие изменения. Рон следует за ней и, не стесняясь, присвистывает, оглядываясь по сторонам и удивленно поднимая брови. — Черт возьми, — бормочет он. — Это место больше не выглядит таким воинственным, дружище. Кто бы мог подумать? Гарри фыркает и закрывает за ними дверь. — Высокая оценка. Гермиона проводит пальцами по недавно отполированному дереву перил, оглядывая места, где дом явно восстанавливается. Она знает, на что смотрит, и знает, какая работа была проделана, и когда она поворачивается к нему, на ее лице мелькает осознание. — Ты ремонтируешь дом, — замечает она. Гарри пожимает плечами, засовывая руки в карманы. — Ну... не особо. Просто, хотел руки занять. Гермиона хмыкает. Рон то ли не слушал, то ли просто решил не лезть не в свое дело, но он проходит дальше и одобрительно кивает, глядя на недавно отремонтированные оконные рамы. — Знаешь, — говорит Гермиона через некоторое время. — Ты мог бы зарабатывать этим на жизнь, Гарри. Эта мысль застает его врасплох, и какое-то время он просто смотрит на нее. Она наклоняет голову и смотрит в ответ так, как всегда, когда понимает, что он в замешательстве. — У тебя хорошо получается, — добавляет она, неопределенно указывая вокруг. — Если ты сможешь привести в порядок это место, то сможешь привести в порядок что угодно. И тебе это нравится, правда ведь? Гарри сглатывает. Пальцы подрагивают. Он не знает, что сказать, потому что никогда не думал об этом в таком ключе. Он чинил вещи просто для того, чтобы чем-то занять себя в те дни, когда туча ему не мешала. Но не более того. Туча, всегда присутствующая рядом, слегка шевелится у него в груди. Она кажется неуверенной, словно не знает, забиться ли в угол или разразиться дождем. Гарри отвечает не сразу. Ему кажется, что это какая-то странная мысль, которую ему не положено иметь. Он переминается с ноги на ногу, поглядывая на стены, лестницу и на все, что он сделал за последние несколько месяцев. Он не знает, что делать, когда понимает, что да, ему это нравится. Это одно из немногих занятий, которые ему нравились после окончания войны. Конечно, это не значит, что он рассматривал это как карьеру. Нет, он не рассматривал – черт возьми, он вообще не думал о карьере. Рон и Гермиона всегда говорили о Министерстве и департаменте авроров, но Гарри никогда не строил планов. Он не думал, что доживет до того времени, когда сможет их осуществить. Но он здесь, и он не знает, что с этим делать. Ты не должен здесь находится. Ты не должен ничего делать. Сириус не может. Ремус не может. Седрик не может. Рон бездумно падает на только что отремонтированный диван. — Она права, дружище. Ты уже несколько месяцев возишься с этим местом – и смотри, оно вполне пригодное для жизни, — он весело фыркает. — По-моему, это само по себе чудо. Гарри вздыхает, качает головой и засовывает руки поглубже в карманы. — Я бы не назвал это чудом. Рон машет рукой. — Да, но это уже что-то. К тому же, ты терпеть не можешь сидеть на месте. Это скорее наблюдение, чем обвинение, но Гарри все равно чувствует его вес. Он действительно терпеть не может сидеть на месте. Он ненавидит те дни, когда туча приковывает его к месту, и он часами смотрит в потолок, не в силах заставить себя что-то предпринять. От этого он чувствует себя совсем жалким. Гермиона скрещивает руки на груди и откидывается на подлокотник дивана. — Честно говоря, Гарри, магическая реставрация всегда нужна. Существуют, — она неопределенно жестикулирует. — Охранные чары, которые нужно укрепить, проклятые места, где нужно восстановить чары, проекты исторической реставрации. Не говоря уже о местных жителях, которые нуждаются в восстановлении своих домов, ведь вокруг все еще витает древняя или темная магия. Гарри поджимает губы. — Я не собирался становиться разнорабочим, Гермиона. Рон фыркает. — Ну да, потому что Избранный, ремонтирующий дома с привидениями, – это совсем не смешно. Гермиона не обращает на него внимания. — Я просто хочу сказать, что работа есть всегда, Гарри, и ты делаешь ее инстинктивно. Считай это второй натурой или скрытым талантом, как угодно. Главное, что у тебя это хорошо получается и тебе это нравится. Гарри выдыхает через нос, запрокидывая голову к потолку. Нет, это не чудо. И не совсем цель. Но это... что-то. Что-то большее, чем валять дурака. Он колеблется. Оглядывает стены, отремонтированную лестницу. Думает о том, что его руки не дрожат, когда он работает, и что его разум успокаивается, когда он сосредоточен на чем-то внешнем. — Не знаю, — честно говорит он. — Но... наверное, можно попробовать. Рон улыбается, подталкивая Гермиону локтем. — Я же тебе говорил. Ты должна мне два сикля. Она закатывает глаза, но в этом взгляде читается теплота. — Дело не в том, кто оказался прав, — бормочет она, затем снова поворачивается к Гарри, и ее голос становится мягче. — Я правда думаю, что это пойдет тебе на пользу, Гарри. Возможно, она права. Туча тихо рокочет, но без дождя.

—

Иногда на мысли Гарри ложится тонкая пелена, которая размывает их границы, но не скрывает их полностью. В такие дни он может работать. Он может без особых проблем встать, надеть ботинки, аппарировать на стройплощадку и погрузиться в процесс ремонта чего-то (главное, чтобы не себя.) Он любит дни, когда пелена все еще нависает над ним, но не мешает, лишь касается его кожи, как морской туман. В такие дни он может дышать без боли. Он может сосредоточиться на ощущении молотка в руке, на гуле магии, проникающей в стены здания и встающей на свои места, как будто она всегда там и была. Конечно, бывают дни, когда туча переполнена дождем. Она медленно плывет, нависает над его головой, делая мир тусклым и приглушенным. Он все еще может двигаться, работать, функционировать, но все дается ему с трудом. Ему труднее поднимать руки, труднее поддерживать разговор, труднее вообще что-то делать. Все это кажется бессмысленным, бесполезным и, честно говоря, довольно глупым – из-за этого он еле волочит ноги, переходя от одной задачи к другой. Хуже всего – шквалы. Они налетают без предупреждения. В одно мгновение он порядке – или относительно в порядке. Он стоит на кухне, попивая давно остывший чай, или просматривает рабочие задания, или завязывает шнурки, собираясь выйти из дома. И тут небо раскалывается от чертовых молний. Начинается проливной дождь, внезапный и беспощадный. Он дышит короткими вдохами, грудь сдавливает и болит, и вдруг – это уже слишком. Слишком, слишком, слишком. Руки слабеют, тело чувствует себя не в своей тарелке, обувь слишком велика, а одежда тесна – все становится невыносимым. Кровь стучит в висках, заглушая мысли, которые еще не успели сформироваться. Ветер свистит в груди, сотрясает кости, и кажется, что вот-вот что-то рухнет. Он не может восстановить ритм дыхания. Он не может вспомнить, зачем встал. В такие дни он не делает ничего. Только ждет. Он лежит в постели, слушая собственное дыхание и думая о том, что время идет без него. Он задается вопросом, не поглотит ли его кровать, если он пробудет здесь достаточно долго. Он задается вопросом, не впал ли он в ступор. Он задается вопросом, задается вопросом, задается вопросом... Забери меня отсюда. Позволь мне исчезнуть. Я никем не хочу быть. Кто я? Я все еще человек? Почему я? Почему я не... Почему я не умер, когда должен был? Он не пытается это остановить, в основном потому, что не знает как, а даже если бы и знал, то вряд ли нашел бы в себе силы пошевелиться. Он не борется с этим, потому что как можно бороться с невидимой грозовой тучей? В любом случае он понял, что бури не подчиняются человеческой воле. Они бушуют, когда хотят. Они стихают, когда готовы. Когда самое худшее останется позади и дождь сменится росой, когда его конечности перестанут чувствовать себя так, будто их волочат по паводковым водам, он снова встанет на ноги. Он вернется к работе. Он соберет себя по кусочкам и сделает вид, что бури не было.

—

Это происходит так медленно, что Гарри поначалу ничего не замечает. Не никакого драматичного момента озарения или внезапного облегчения, когда груз, давивший на его грудь так долго, что он уже и не помнит, каково это – дышать без него, вдруг исчезает. Не бывало такого, чтобы он проснулся, а туча рассеялась или, чтобы небо прояснилось и стало ясным. Так это не работает. Но однажды он поднимает глаза и видит, что небо не совсем серое. Туча, конечно, по-прежнему там, и всегда будет, но что-то изменилось. Может быть, это произошло постепенно, а он, наконец заметил. Облака уже не такие темные и большие. Проливной дождь идет, но не так часто. Воздух кажется... легче и теплее. Он не хочет слишком много об этом думать, чтобы не спугнуть, но дело не в чем-то одном. Он считает, что все дело в мелких, незаметных вещах, которые накапливались друг за другом, пока однажды он просто не понял, что стоит на чем-то твердом, а не проваливается в пустоту. Конечно, дело в работе. Он это чувствовал. Неуклонный ритм его руки, восстанавливавший то, что не должно было существовать вечно. Удовлетворение и гордость от того, что он устраняет последствия, накапливавшиеся веками. Процесс исправления чего-то материального, раз он не может исправить себя. А еще перерывы от работы. Рон и Гермиона. Их настойчивость, присутствие и непоколебимая вера в то, что он все еще заслуживает внимания, даже когда ему нечего предложить взамен. Они вытаскивают его в паб по пятницам, Гермиона кошмарит его, когда видит пустой холодильник в доме на Гриммо, Рон не дает ему долго сидеть в тишине, а то и вовсе отпускает нелепую шутку только, чтобы услышать вздох Гарри. Невилл присылает ему вырезки из журналов с интересными магическими растениями просто, чтобы напомнить Гарри, что он о нем не забыли. Луна иногда без предупреждения появляется на Гриммо и рассказывает ему бессмысленные истории о существах (которые могут существовать, а могут и не существовать), попивая чай, как будто это их давняя традиция. Дину нужно было стабилизировать охранные чар в его новой квартире, и он попросил Гарри о помощи. Странно было осознавать, что люди думают о тебе, когда тебя нет рядом. Еще более странно осознавать, что, возможно… он хочет быть. Однажды днем Гарри находит кое-что, принадлежащее Сириусу, и ему не больно. В дальнем углу шкафа стоит коробка, в которую он раньше не заглядывал. Она спрятана за старыми мантиями и вещами, принадлежавшими давно умершим людям. Он не знает, чего именно ждет, когда открывает ее, – наверняка еще одной вещи, которая разорвет его на части, как это обычно бывает с воспоминаниями. Вместо этого он достает потрепанный блокнот в кожаном переплете, исписанный набросками мотоцикла, который Сириус так и не успел собрать. На полях есть пометки, небрежные штрихи пером, модификации, которые так и не были реализованы, и чертежи того, что, возможно, и вовсе невозможно воплотить в жизнь. Гарри перелистывает страницы, ожидая, что его охватит горе и привычная боль, но... Ничего не происходит. Гарри улыбается. Действие маленькое и едва заметное, но все же настоящее. Инстинктивное. От него не болят лицевые мышцы. Да, у Сириуса был миллион незавершенных идей, он что-то планировал, о чем-то мечтал, но вряд ли рассчитывал, что когда-нибудь до этого дойдет. Да, у Сириуса была эта нелепая записная книжка, полная набросков, планов и возможностей. Сириус до них не дойдет. Но Гарри впервые за все время думает о Сириусе, и, как ни странно, не испытывает чувства утраты. По крайней мере, поначалу. Он…живет. Двигается. Он словно в чертовом свободном падении без надежды на приземление. Похоже на Сириуса во всей его величественной, нелепой, полубезумной красе – развалившегося на мотоцикле и ухмыляющегося, как человек, который никогда не задумывался о законах физики. Он мог бы обогнать судьбу, если бы ехал достаточно быстро. Как недодуманные планы и несбыточные мечты, которые произносишь вслух, просто чтобы услышать, как они звучат, даже если сам в них не веришь. — Нам бы жить на корабле, Гарри, подумай только – никто нас не найдет. Мы, конечно, назовем его как-нибудь по-французски. — Нет, вообще-то, нам стоит поехать в Египет – разрушить проклятие, – подумать только, какое приключение! Ты бы в этом преуспел, мой мальчик! — Знаешь, будь моя воля, тебя бы вырастили драконы, просто всем назло. То, что Сириуса больше нет, всегда будет несправедливо. Гарри никогда не перестанет горевать, но сейчас, в этот момент, он не чувствует утраты. Сириус Блэк, взглянув на то, чем занимается Гарри, – чинит старые вещи, вдыхает жизнь в то, что давно перестало в ней нуждаться, – обнял бы его за плечи и, посмеявшись ему в ухо, сказал: ну, это, конечно, не драконы, но сойдет. Гарри кладет блокнот на стол. Возможно, однажды он прочтет его как следует и посмотрит, что из этого можно воплотить в жизнь. Сириусу бы это понравилось, думает он. Осознание приходит позже, медленно и неожиданно, просачиваясь сквозь щели в его жизни, которую он даже не заметил, что построил. Туча на месте, но в жизни Гарри есть и другие вещи. Позже, когда Гарри находит еще одну коробку, он рассеянно перебирает старые письма и забытые безделушки, оставленные людьми, которые никогда за ними не вернутся. Затем он натыкается на стопку старых фотографий, склеенных по краям и слегка пожелтевших от времени. Он аккуратно разворачивает их, не зная, чего ожидать. Конечно же, там Сириус. Он широко и беззаботно ухмыляется, сверкая зубами, его глаза блестят. Он обнимает Ремуса, который выглядит таким же безрассудно радостным. Их лица размыты, они запечатлены в моменте смешка, как будто камера не поспевала за ними – они яркие и двигались слишком быстро, слишком живые, чтобы стоять на месте. Толпа позади них такая же неуправляемая – смутные фигуры, застывшие в момент праздника, с поднятыми руками и запрокинутыми от смеха головами. Мерцание парящих огоньков переливается в кадре, словно застывшее движение, золотые и белые блики просачиваются в изображение, создавая ощущение, что все это происходит прямо сейчас. Кажется, что если Гарри будет смотреть достаточно долго, то услышит музыку, смех, искреннюю, глупую, мимолетную радость момента, который никогда не должен был закончиться. На обратной стороне фотографии неровным почерком Сириуса написано: Раундхаус, 78. Магия в музыке, клянусь. Раундхаус. Гарри знакомо это название. Он резко вспомнил мимолетный разговор с Сириусом, один из редких, когда он говорил о годах до Азкабана и его голос не был пропитан печалью. — В Лондоне есть одно заведение, Гарри, — сказал он ему. — Называется “Раундхаус". Клянусь, это лучшее место, где я когда-либо бывал. Мерлин, я там напивался столько раз, что и не сосчитать. Бывали ночи, когда Ремус вытаскивал меня за шиворот, пока Джеймс рассуждал о физике аппарации прямо в движущийся поезд. — Таких мест больше нет, Гарри. Теперь все слишком правильное, слишком, черт возьми, чистое. Но "Раундхаус" – он как суровая реальность, душа. Туда приходишь, чтобы оттянуться по полной. — Ты, считай, не жил по-настоящему, если никогда не почувствовал их музыку, Гарри. Это магия, говорю тебе. Клянусь. Гарри был младше, когда Сириус взахлёб рассказывал о своей "дикой, славной, почти нелегальной юности" – о своих золотых днях, как он их называл, полных безумных приключений, спонтанных поездок, ночей, проведённых в местах, куда им совершенно не следовало соваться, когда они бегали просто так, чтобы доказать, что могут. Тогда Гарри слушал, ошеломленно смеясь, слишком юный, чтобы в полной мере осознать весь смысл того, чем делился с ним Сириус, – что это значило для него. Каково это было – обладать этой свободой и безрассудством, а потом лишиться, оказаться в клетке, в тишине, в пустоте на долгие годы. Но теперь – теперь Гарри понимает. Сириус не просто предавался воспоминаниям. Он пытался передать их Гарри – пытался передать ему что-то важное. Что-то, что когда-то было у Сириуса, до того, как мир отнял это у него. Но Гарри все еще здесь. Он все еще может почувствовать магию музыки, если позволит себе. Сириус больше не сможет. И Ремус. И его родители. У Сириуса это отняли – заперли, оставили гнить в клетке, которая была самой что ни на есть клеткой времени. И все же, когда он вернулся, он был еще жив, черт возьми. Он все еще горел, тянулся к чему-то и бросался в жизнь, как будто она была ему чем-то обязана – и, может быть, так оно и было. Тем временем Гарри, у которого не было никакой клетки, кроме той, что он построил для себя сам, обрек себя на безделье, молчание и настолько безопасную жизнь, что она едва ли была жизнью в полном смысле этого слова. Конечно, Сириус бы взбесился. Туча шевелится, поднимается выше, задевая ребра Гарри. Он больше не хочет оставаться в доме. Не успев как следует об этом подумать, он встает с кровати – он знает, что если будет медлить, то снова свернется калачиком под одеялом. Он накидывает пальто и выходит на улицу. Он не колеблется. В Лондоне шумно. Так было всегда, но сегодня по-другому. Улицы гудят от энергии, от низкого пульсирующего ритма, который накрывает города поздним вечером. Слышны гудки машин, смех и отдаленный вой сирен – саундтрек жизни. Жизнь, жизнь, жизнь. Живи. Живи, Гарри. Туча сгущается и клубится в животе Гарри. Он не уверен, что ему здесь место, что он может быть собой и желать того, чего, как ему кажется, он не заслуживает... Ноги сами несут его, и он не задается вопросом, куда. Он чувствует, что его ведут в какое-то место, которое он всегда должен был найти. И вдруг оно оказывается прямо перед ним. Раундхаус. Здание меньше, чем он думал. Он не знает, почему ожидал чего-то большого и величественного, монументального. Но это не так. Это просто... ну, это просто здание. Здание с богатой историей, потрепанное временем. Обычное место. Но... это место, где Сириус и Ремус – и его отец, чувствовали себя живыми. Они здесь танцевали – плохо, безрассудно, как танцуют, когда кажется, что ночь никогда не закончится. Они обнимались и смеялись до упаду. Они слишком много пили и слишком громко пели, кружились в танце под мигающими огнями, прижимались друг к другу так, словно весь мир существовал только для них, только ради этого мгновения. Это просто место. И все же, стоя там и глядя на него, Гарри вздыхает. Странно, думает он, что вообще привязывает людей к этому миру. Любовь или долг, обещание чего-то большего. Когда-то для Сириуса таким местом было это. Для Гарри, возможно, это простое осознание того, что он все еще может двигаться. Туча, которая всегда была рядом, сдвигается. Она не пропадает – она никогда не исчезнет полностью. Но, кажется, она больше не давит ему на плечи. Она не врезается в ребра, не обвивается вокруг горла, не тянет его вниз. Не шепчет, что ему здесь не место. Впервые за много лет небо над его головой прояснилось. Воздух свежий и прохладный, неоновые огни мигают и переливаются, а где-то внутри "Раундхауса" играет музыка. Гарри может войти. Он знает, что мог бы пройти через эти двери и встать там, где когда-то стоял Сириус, почувствовать то же, что и Сириус. Но ему это не нужно. Он стоит на тротуаре, засунув руки в карманы и запрокинув голову, чтобы посмотреть на небо. На небе высыпали звезды. И Гарри чувствует, что рассвет уже близко.