How to Unbreak a Boy

Гарри не собирался засыпать. Он даже не был уверен, когда это произошло, только заметил, что звезды все еще мерцали над головой, когда его веки стали слишком тяжелыми, чтобы оставаться открытыми. Последнее, что он помнил, это как Драко пошевелился рядом с ним, едва уловимый шелест ткани, когда тот повернулся на бок с тихим выдохом, который был мягче, чем сама ночь. Гарри сонно моргнул, приходя в себя. И первым, что он почувствовал, было тепло. Тепло, как медовый свет солнца, как трава, покрытая утренней росой. Оно окутывало его, как пшеничное поле под легким летним ветерком. В комнате было полутемно, шторы были задернуты, солнечные лучи проникали сквозь едва заметную щель между шторами. Зачарованные звезды над головой поблекли, превратившись в бледную имитацию рассвета, как будто даже небо колебалось, не желая окончательно пробуждать их ото сна. И Драко. Драко Малфой, ледяной принц Слизерина, свернулся калачиком рядом с ним, подложив руку под подбородок и едва приоткрыв губы. Его тело было напряжено, как будто даже во сне он сопротивлялся окружающему миру. Он был молитвой, произнесенной слишком поздно и оставшейся без ответа, но все еще надеявшейся, что кто-то слышит ее. Гарри не двигался. На мгновение он даже перестал дышать. Что-то тугое и колючее сжалось у него под ребрами, заставляя его бояться потревожить то хрупкое, что установилось между ними за ночь. Светлые волосы в беспорядке разметались по подушке, пряди небрежно падали на щеку, на опущенные ресницы. Ровное, размеренное дыхание срывалось с его приоткрытых губ – и впервые с тех пор, как Гарри приехал, он наконец-то смог увидеть Драко умиротворенным. По-настоящему умиротворенным. Это была такая хрупкая вещь, что Гарри не знал, как удержать ее в руках. Это было все равно что пытаться поймать солнечный свет. Ловить пепел. Впиваться в шелк. Как будто, если он прикоснется к нему неправильно, Драко исчезнет и превратится в костяную пыль. Гарри никогда не был достаточно нежным. Не в таких случаях. Драко был прямо здесь – свернувшийся калачиком, до боли беззащитный, потерянный во сне, где волк не мог до него добраться. Где, может быть, только может быть, тени не знали, что на него можно претендовать. Гарри хотелось зарыться лицом в подушку и завыть. Продолжай дышать. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Он не мог долго наслаждаться видом юноши, мирно лежащего рядом с ним, каким бы прекрасным это ни было. Осознание медленно возвращалось, превращая его кровь в густую смолу. Драко сейчас был здесь. Через девять дней его уже не будет. Или, по крайней мере, ему не суждено было остаться. Гарри мог оценить дыхание, которое он ощущал на своей коже, но как он мог наслаждаться им, когда их было ограниченное количество? Он протянул руку, едва коснувшись пальцами запястья Драко, не для того, чтобы разбудить его, а просто чтобы почувствовать пульс. Доказательство того, что он там. Пульс, который все еще существовал. Чудо, которое ему не суждено было сохранить. Ужасная, щемящая печаль охватила его так внезапно, что у него чуть не вышибло весь воздух из легких. Это было несправедливо. Это было так же несправедливо, как и с Сириусом – он едва стал ему отцовской фигурой, но его забрали прежде, чем Гарри успел закончить предложение, начинавшееся как: "Я думаю, ты, возможно, единственный, кто…" Это было так же несправедливо, как потерять Хедвиг – так внезапно, так чертовски бессмысленно. Единственное живое существо, которое было с ним с самого начала, его первый настоящий товарищ. Убитая в первой главе "конца войны", словно Вселенная хотела убедиться, что он знает: "никто из тех, кого ты когда-либо любил, не будет пощажен. Даже птица." Ушла без поэзии и цели, как будто не хранила в своих крыльях все хорошее, что было в его детстве. Несправедливо, что он должен был это знать. Несправедливо, что ему приходилось жить с этим, а Драко – нет. Несправедливо, что Драко не знал, что значит жить в мире, в котором нет его самого, но Гарри знал. Возможно, в этом и был смысл. Возможно, он был проклятием. Возможно, Гарри Поттер был невысказанным Пророчеством, которое никто не осмеливался записать. Все, кого он любит, уйдут. Все, к чему он прикоснется, сгниет. Он может спасти мир, но ни одна гребаная вещь на самом деле не имеет значения. Какой из него спаситель? Он пережил смерть, но не смог избежать горя. Он отошел от края пропасти, но потерял все руки, за которые когда-либо пытался держаться. И вот он снова здесь – ползет сквозь время, словно может его переписать, только ради шанса подольше подержать имя этого юноши у себя на устах. Он влюблен в Драко Малфоя и это не имеет значения. Нет, если он не мог заставить его остаться. Потому что любовь к Гарри Поттеру никогда никого не спасала. Она только убивала. Драко издал слабый звук во сне, слегка пошевелившись. Движение было таким легким, таким человеческим и таким обыденным, что Гарри показалось, он может задохнуться от тяжести этого движения. Его рука дернулась, но он не протянул ее; какой от этого толк? Вместо этого он просто наблюдал, фиксируя все – каждую секунду, каждый вздох. Если у него ничего не получится, если он потеряет его навсегда, то, по крайней мере, он будет помнить, как дыхание Драко ласкало его легкие, прежде чем исчезнуть, как оно вилось в них, словно колыбельная, сотканная из воздуха. По крайней мере, он запомнит, как ресницы Драко касались его щек, как будто они знали, что им больше не суждено раскрыться, как будто печаль научила их опускаться мягко, грациозно, как будто сон был последним актом милосердия. Он запомнит тишину, которая была не холодной, а священной, когда он лежал рядом с чем-то, сотканным из звездного света, как раз перед тем, как оно снова растворилось в небе. По крайней мере, Гарри будет знать, что когда-то существовала теплота, которая решила отдохнуть, пусть ненадолго, в пределах его досягаемости. Может быть, это была любовь. Может быть, это было горе. Может быть, в конце концов, все, что он мог сделать, – это запомнить, какими были приятные ощущения, прежде чем они станут не более чем воспоминанием.

—

Гарри никогда не считал себя жаворонком. Но было что-то такое в том, как утренний свет проникал сквозь высокие арочные окна поместья Малфоев, и это заставило его почувствовать, что, возможно, он мог бы им стать. Он был мягким и золотистым, до нелепости нежным на фоне холодного серого камня. Гарри рассеянно подумал, что это было похоже на легкое взмахивание крыльев Феникса. Или, может быть, это было что-то совсем другое. (Что-то связанное с юношей, который спал наверху, его руки и ноги были укутаны в лен и шелк, светлые волосы рассыпались по подушке. Это было более вероятно.) Гарри не хотел двигаться или отстраняться от мягкого ритма дыхания Драко рядом с ним – он уже начал привыкать к этому, и это было опасно. Тем не менее, он не мог позволить себе оставаться здесь слишком долго, потому что боялся, что может просто расплакаться – и это привело бы к очень неловкому, очень сложному с психологической точки зрения разговору, если бы Драко Малфой внезапно проснулся и обнаружил, что Гарри, мать его, Поттер, свернулся калачиком рядом с ним, рыдая, как вдовец на пятый день эмоционального запоя. И что бы он вообще сказал? "О, не обращай на меня внимания, Малфой. У меня просто легкое экзистенциальное расстройство из-за того, что ты продолжаешь жить. Спи дальше. Ты молодец, дорогой. Кстати, ты издаешь эти тихие звуки, когда дышишь, и я думаю, что они перестроили мою центральную нервную систему." Нет. Нет, ни в коем случае. Ему нужно было встать с кровати, прежде чем он начал шептать сонеты Драко в ухо. Господи Иисусе. Ему нужна помощь. Или ведерко со льдом. Или хороший удар по лицу. Гарри выбрался из постели и тихо выскользнул из комнаты Драко, стараясь не потревожить ангельскую трагедию, спящую рядом с ним. Он оказался на кухне поместья Малфоев, которая, давайте внесем ясность, не была кухней. Это был скорее золоченый дворцовый зал. Освященный памятник завтраку. Место, где яйца, вероятно, предварительно солили, а Цирцея лично благословляла масло. Домовые эльфы, понятно, были в ужасе. — Сэру не нужно готовить! — пискнула Тиффи (или Топпи, или Тоффи – все они, честно говоря, были одеты как викторианские привидения с тревожным расстройством), заламывая руки с такой силой, что казалось, она вот-вот убьется. — Руки сэра предназначены для того, чтобы держать волшебные палочки, а не кастрюли и сковородки! Другая – чуть смелее, с подозрительной властностью для человека ростом меньше фута – выступила вперед. Гарри был уверен, что ее зовут Пип. Пип была энергичной. Пип, вероятно, могла бы выиграть войну. Пип, безусловно, могла убить его сковородкой. — Сэр – наш гость, — твердо сказала она, ее голос дрожал от праведной паники. — Сэр должен сесть. Пип приготовит все, что сэр пожелает. Гарри поднял руки, сдаваясь. — Нет, нет, правда, — быстро сказал он, закатывая рукава украденного у Малфоя свитера. — Я просто подумал... — он замолчал. Окинул взглядом сверкающие столешницы, яйца, разложенные, как изделия Фаберже, и чертову золотую вафельницу (она что, с гравировкой?). Он заколебался. — Я просто подумал, что сегодня сам что-нибудь приготовлю. Эльфы заметно отшатнулись. Третья – вроде, Мипси? Та, что с драматическими вздохами и крайне осуждающим взглядом, прошептала: — Он сожжет поместье дотла, Пип. Сэр испортит священную сковороду. Гарри вздохнул. Глубоко. Тяжело. И вообще, зачем ему готовить в поместье? С чего бы ему дышать в месте, где у тоста, вероятно, была своя родословная? Прежде чем он смог выдавить из себя какой-нибудь нерешительный ответ, сзади раздался голос: — Вот это сюрприз. Гарри быстро обернулся, уже готовясь извиниться. Нарцисса стояла в дверях, держа в руках изящную фарфоровую чашку, в уголках ее губ виднелся намек на веселье. Гарри ощетинился. — Я... э-э... — он неопределенно указал на столешницу, яйца, муку и сахар. — Я не хотел злоупотреблять гостеприимством. Я просто подумал... Она покачала головой. — Ты можешь поступать, как тебе заблагорассудится, Гарри, — ласково сказала она, заходя на кухню. — Хотя, должна сказать, я и представить себе не могла, что когда-нибудь в своей жизни стану свидетельницей такого зрелища. Гарри тихо рассмеялся. — Не вы одна. Ее теплый взгляд скользнул по кухне, ненадолго задержавшись на разбросанных по столу ингредиентах, затем переместился на домовых эльфов, застывших на полпути с поднятыми руками, как будто не зная, продолжать ли прогонять Гарри или позволить ему остаться. — Что ж, продолжай. Должна признать, теперь мне довольно любопытно. Гарри решительно кивнул и повернулся обратно к столешнице. Хорошо. Он не собирался выставлять себя дураком перед Нарциссой Малфой или еще что. Никакого давления. На полпути к приготовлению завтрака Гарри, наконец, почувствовал, что начинает осваиваться в огромной, нелепо украшенной позолотой кухне – он скользил между парящими сковородками и лавировал между домовыми эльфами, как будто выполнял упражнения на полосе препятствий для авроров. Эльфы, к их чести, все еще, казалось, были на грани коллективного нервного срыва. Они неохотно сдались – по большей части. Они наблюдали за происходящим широко раскрытыми совиными глазами с разных углов. Каждый раз, когда он за чем-то тянулся, по крайней мере двое из них ахали, как будто он хватал проклятый артефакт. Пип, самая смелая из них и, очевидно, их командир, в какой-то момент смирилась достаточно, чтобы начать помогать ему. Она не совсем одобряла это (Гарри почувствовал неодобрение в том, как она протянула ему венчик, словно это было оружие), но все равно помогала. Она подносила ему ингредиенты всякий раз, когда он что-то бормотал себе под нос, время от времени поправляя его замеры и бормоча: — Сэру незачем добавлять три чайные ложки корицы, у нас тут не апокалипсис. Гарри, со своей стороны, делал вид, что его это совершенно не волнует. Однако, он помешивал тесто для блинов, как будто обезвреживал бомбу замедленного действия. Нарцисса грациозно сидела за столом, скрестив ноги, с чаем в руке и раскрытым "Ведьминым еженедельником" перед ней, как будто все это было совершенно нормально. Избранный стоит по локоть в тесте для панкейков, конечно, как и в любой другой понедельник. — Я такое себе даже представить не могла, — размышляла она, даже не отрываясь от страницы и делая глоток. — Мальчик-Который-Выжил, готовит панкейки у меня на кухне. — Э-э, да, — ответил он. — Я тоже. Губы Нарциссы дрогнули. — Ты весь перепачкался. Он оглядел себя – рукава были испачканы мукой, на запястье виднелось пятно от теста, а на свитере Драко подозрительное пятно. — Да, пробормотал он. — Ничего нового. Она хмыкнула и снова уткнулась в газету. Гарри как раз потянулся за черникой, когда снова раздался ее голос, на этот раз более мягкий, как будто она говорила больше сама с собой, чем с ним. — Такого утра, как сегодня, у нас не было довольно давно. Со времен войны. Со времен…ну. — Она замолчала, глядя поверх чашки. — Приятно слышать что-то, кроме тишины. Она встретилась с ним взглядом с такой твердостью, что его пальцы дрогнули над чашкой. Она слегка наклонила голову, словно что-то взвешивая. — Он спит дольше, когда ты рядом. Гарри моргнул. Что-то в нем – глупое и хрупкое – слегка дрогнуло. Нарцисса, знакомая с молчанием и с тем, что значит терять и почти потерять снова, просто сделала еще один глоток чая и больше ничего не сказала. Когда Гарри повернулся к плите, чтобы перевернуть один из панкейков, он почувствовал, как в груди разливается удовлетворение. В довершение всего, панкейк получился идеально золотисто-коричневого цвета. Не подгорел. Еще одно чудо. Он не выставил себя на посмешище и это был прогресс. Несколько мгновений спустя в дверях послышались сонные шаги. Гарри поднял голову как раз вовремя, чтобы увидеть сонного Драко. Он потер глаза тыльной стороной ладони, его жест был нежным, детским – как у мальчика, который проспал, но отказывался это признать. Его огромная ночная рубашка сползла с одного плеча, демонстрируя откровенную интимность, а его волосы – помоги ему Мерлин – выглядели так, словно проиграли битву с проклятием ветра. Гарри никогда не видел ничего более поразительно человеческого. "Должно быть, именно это чувствовал Караваджо", смутно подумал он. Гарри чуть не выронил лопаточку. Драко медленно и растерянно моргнул. — Поттер? — просипел он хриплым и дико неприличным голосом. — Доброе утро, солнце, — сказал Гарри, прежде чем смог себя остановить. Драко замолчал. Последовала долгая, мучительная пауза, во время которой он с нарастающим ужасом оглядывал сцену. Гарри у плиты. Домовые эльфы замерли в углу, словно стали свидетелями преступления. Его мать сидела за столом с чашкой чая и безмятежно улыбалась безмятежно, что, по его мнению, граничило с безумием. Драко глубоко вздохнул. Закрыл глаза. Снова открыл. Ничего не изменилось. Гарри все еще был здесь. И панкейки. Его мать все еще выглядела довольной. Домовые эльфы все еще были явно травмированы. Нет, это был не лихорадочный сон, от которого ему еще предстояло очнуться. — Что, — бесстрастно произнес Драко, — черт возьми, происходит? Гарри ухмыльнулся, переворачивая панкейк. — Я готовлю завтрак. Панкейки. Драко вытаращил глаза. — Что…почему? — Подумал, что ты захочешь что-нибудь поесть сегодня, — пожал плечами Гарри. Драко уставился на него так, словно он был лично ответственен за упадок магической цивилизации. Гарри приподнял бровь в ответ, и в его взгляде появился знакомый вызов. Драко открыл рот, словно собираясь возразить, но, похоже, передумал и снова закрыл его. Со страдальческим вздохом, который сотряс воздух (и кости Гарри), он провел рукой по лицу. Плюхнувшись в кресло напротив матери, он устало махнул рукой. — Что ж, — проворчал он, — продолжай. Нарцисса сделала маленький глоток чая, ее взгляд скользнул поверх чашки на Драко. — Он неплохо их переворачивает, дорогой. Губы Гарри дрогнули. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать улыбку. Драко еще глубже вжался в спинку стула, облокотился на стол и в отчаянии уперся лбом в ладонь. Его глаза распахнулись, и он уставился на плиту сквозь пальцы, словно желая, чтобы у Гарри подгорели панкейки. Тем временем Гарри переворачивал следующий панкейк с сосредоточенностью, граничащей с одержимостью. Судьба магического мира, возможно, и не зависела от этого, но его гордость – определенно. Он старался не выглядеть самодовольным. У него ничего не получалось. На мгновение повисла тишина, а затем Пип подкралась к Гарри и осторожно поднесла к нему бутылочку с сиропом. — Спасибо, Пип, — сказал Гарри, и она восторженно взвизгнула, как будто он оказал ей великую честь. Драко тихо застонал, пробормотав себе под нос: — Ты испортил их. Гарри с веселой улыбкой положил на тарелку еще один панкейк. — Сначала они боялись меня, — весело сказал он. — Теперь же они в глубоком замешательстве. Я бы назвал это прогрессом. Драко закатил глаза к небу. — Я пережил войну только для того, чтобы оказаться здесь и наблюдать, как ты братаешься с моей прислугой. Нарцисса с тихим звоном поставила свою чашку с чаем, аккуратно сложив руки на столе. — Если позволишь, — сказала она безмятежным голосом, — это самый бодрый завтрак, который у нас был за последние годы, дорогой. Возможно, нам стоит подумать о том, чтобы оставить его себе. Гарри вскинул голову, застигнутый врасплох. — О, э-э, я... Драко мгновенно встревожился. — Матушка, — предупредил он, резко выпрямляясь. Нарцисса приподняла бровь. — Что? Я просто констатирую очевидное. Ты ешь, когда он рядом. Эльфам он нравится. Похоже, его не беспокоит наша травма поколений или наша ужасающая коллекция столовых приборов. — Меня невероятно беспокоит ваша коллекция столовых приборов, — вставил Гарри. — У этого разделочного ножа буквально череп на рукоятке. Драко всплеснул руками. — Вот именно! Умоляю, Поттер, скажи мне, почему ты все еще здесь? Гарри с размаху перевернул последний панкейк. — Потому что, Драко, несмотря на твое поразительное отсутствие эмоционального интеллекта и твою ужасающую масленку, мне нравится готовить тебе завтрак. — Так быть не должно. — Что ж, похоже, это твоя проблема. Гарри с гордым кивком положил последний панкейк на тарелку и подошел к столу, где сидел Драко. Гарри вдруг осознал, что Драко Малфоя нелегко понять. Гарри всегда думал обратное. В Хогвартсе все было ясно. Громкий и дерзкий, он пробирал до костей прежде, чем это удавалось кому-либо еще. Он был коварен, как заклятие, брошенное в лицо, полный насмешливых и ядовитых слов. Однако эта его версия – тихий, настороженный мальчик, который сидел за завтраком, окутанный сном и утренним светом, не зная, что делать ни с тем, ни с другим, – была совершенно другой. Он был восходом солнца, скрытый туманом. Гарри терялся в догадках. Как, черт возьми, можно помочь тому, кого ты даже не понимаешь? И все же он пытался. Он поставил тарелку перед собой, как подношение. Панкейки были разложены с почти религиозной аккуратностью, от них все еще поднимался пар. Чашка с нарезанной клубникой, потому что Пип сказала, в противном случае она будет возмущаться. Баночка меда, потому что сироп, очевидно, был ниже его достоинства (ну, конечно). Драко, без всякого удивления, посмотрел на все это так, как будто Гарри положил перед ним живую мышь. — Ешь, — сказал Гарри, усаживаясь рядом с ним. — Я пережил войну, василиска и годы голоса Амбридж в моей голове. Не думай, что я не стану кормить тебя с ложечки на глазах у твоей матери, если понадобится. Нарцисса осторожно перевернула страницу своей газеты, не поднимая глаз. — Он мне нравится. Драко, раскрасневшийся, пробормотал себе под нос: — Тебе одной. Гарри ухмыльнулся, задев его локтем. — Ты любишь меня. Драко вонзил вилку в панкейк с большей силой, чем это было необходимо. — Только гипотетически, — сказал он. Гарри молча наблюдал, как Драко продолжает ковырять панкейк и тыкать клубнику, так и не съев ни кусочка. Он прочистил горло. — Это всего лишь панкейки, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, но слова прозвучали мягче, чем предполагалось. — Клянусь, я не добавлял Амортенцию. — Мерлин, Поттер, — пробормотал Драко, протыкая верхний панкейк так, словно тот лично его оскорбил. — Ты как чертов эльф-нянька. Когда Драко наконец поднес вилку к губам и откусил кусочек, Гарри тихо выдохнул. Он ел осторожно, как будто удовольствие было подозрительным чувством. Но, тем не менее, он ел. Было абсолютно безумно то, какое облегчение охватило Гарри. Тепло разлилось по его груди, доходя до кончиков пальцев. Он прекрасно понимал, что не должен чувствовать себя победителем из-за гребаных панкейков, но так и было. Чертов герой войны, уговаривающий парня, в которого он пытался не влюбиться по глупости, в то же время активно пытаясь предотвратить его смерть. Обычные утренние дела. (Все в полном порядке. Совсем не страшно.) Он наблюдал, как Драко жует, как двигается его горло, когда он глотает. Его длинные, изящные руки слегка дрожали, когда он на мгновение отложил вилку. Мир должен был это заметить. Мир должен был бы кричать, трястись и горевать из-за того, что все это так незначительно. Вместо этого Гарри просто описывал каждое чудо, которым являлось каждое обычное утреннее действие. Девять дней. Девять дней до того, как этот юноша – юноша с медом на пальцах и смертью в тени – должен был умереть. Это было непостижимо. Гарри никак не мог смириться с этим – не мог понять, как заставить свое дыхание соответствовать реальности происходящего. Этот мальчик, с помятой после сна кожей и медом на тарелке, который все еще был здесь. Этот мальчик, который добавлял лишнюю ложку меда на свои панкейки, как будто это было важно. Это мальчик, которому суждено было умереть через девять дней. Но он был прямо здесь. Он был прямо здесь – его рубашка сползла с одного плеча, как будто даже ткань устала цепляться за горе; по его большому пальцу стекал мед, словно солнечный луч, пытающийся удержаться. Это было глупо, не так ли? Нелепо. Он просто завтракал. Просто ложкой намазывал мед, накалывал клубнику и хмуро смотрел на сироп. Но Гарри смотрел на него, и каждая новая деталь, казалось, разрывала его на части. Как может человек, выбравший больше меда, быть обречен на смерть? Он попробовал мир на вкус и все еще хотел его слаще. Ты не можешь уйти, если все еще тянешься к сладкому. Это ничего не значило. Гарри это знает. Это просто завтрак. Он все равно продолжал смотреть, и ему хотелось плакать, потому что мир не смог бы двигаться дальше, если бы Драко Малфой тихо исчез в понедельник утром, оставив на тарелке недоеденную клубнику. Гарри прижал руки к бедрам, чтобы унять дрожь. Он не знал, чего ему больше хочется: кричать, рыдать или упасть на колени и умолять потолок поменяться с Драко местами. Он вдруг почувствовал себя очень усталым. — Ты пялишься, — внезапно сказал Драко, не поднимая глаз. Гарри вздрогнул. — Не правда. — Правда. — Голос у него был усталый. — Это нервирует. — Я просто... — Гарри закрыл рот. Наверное, не надо говорить об этом вслух. Он отправил в рот кусочек панкейка, просто чтобы не отвечать. Драко лениво покрутил вилкой, его взгляд переместился на лицо Гарри. — Нравятся? – спросил Гарри, его голос едва не сорвался. — Панкейки? — Да. Последовала долгая пауза. Драко уставился в свою тарелку, словно это были руны, которые нужно было расшифровать. — Они...нормальные. На лице Гарри появилась маниакальная улыбка, а Драко закатил глаза. — Мерлин, Поттер, не будь таким самодовольным. Это всего лишь завтрак. Улыбка Гарри стала еще шире, хотя он и сдержал слова, которые так и рвались наружу: "это не просто завтрак, это гребаный памятник выживанию, поданный с клубникой и медом." Вместо этого он сказал: — Завтрак, который приготовил я. Драко пробормотал себе под нос что-то о гриффиндорцах и их потребности в золотых звездах, но Гарри уловил, как слегка дернулись его губы, выдавая его. После этого они ели в относительной тишине, если не считать мыслей, которые роились где-то в глубине души Гарри. Это была смесь горя, легкой паники и "как, черт возьми, мне заставить его остаться". Он хотел наслаждаться маленькими победами – Драко кушал целую порцию еды, как будто это не причиняло ему никакого вреда, – но каждый раз, когда взгляд Драко становился отсутствующим, Гарри забывал, как дышать. Он не находил слов, чтобы заполнить тишину, прежде чем это делал волк. Драко жевал медленно, словно пища стала для него иностранным языком, на котором он привык говорить, но давно забыл. Он почти ничего не говорил, лишь едва поднимал глаза, но и есть не переставал. Гарри сидел, подперев подбородок рукой, стараясь не выглядеть таким очарованным, каким он был на самом деле. В какой-то момент он, очевидно, достиг нового пика – безнадежно влюбился в грустного мальчика, который ел панкейки, пока за его плечами маячила тень волка. Отлично. Замечательно. Психически здорово. Прошло еще несколько минут, прежде чем Драко заговорил, не глядя на него: — Ты необычно молчалив, Поттер. — Я даю тебе возможность поесть. — Ты не из тех, кто молчит. Гарри фыркнул. — А ты любишь поговорить. — Я сказал двенадцать слов с тех пор, как вошел, — возразил Драко, указывая на Гарри вилкой. Он вытер большим пальцем каплю меда с уголка рта, и Гарри пришлось отвести взгляд, прежде чем он начал готовить панкейки в форме змей. Вместо этого он сделал большой глоток кофе и совершил ошибку, посмотрев на Нарциссу. Она сидела в конце стола и безмятежно потягивала чай, словно уже миллион раз завтракала с ними. Гарри прочистил горло, и Нарцисса приподняла идеально очерченную бровь, ее взгляд скользнул по тарелке Драко, которая теперь была почти пуста. Она приоткрыла рот. — Приятно видеть, что он ест. Драко громко застонал. — Матушка... — Я не комментирую, — сказала она, и в ее словах был явный намек. — Просто наблюдение. — Вы оба утомительные, — пробормотал Драко, потянувшись за чаем, словно тот мог убить его быстрее. Гарри, как последний идиот, ухмыльнулся поверх своей кружки и ответил: — А ты милый. Это вырвалось у него как вздох. Как будто он сделал небрежное замечание о погоде. Только это была не погода. Это был Драко Малфой. И Гарри только что назвал его милым. Вслух. Перед его матерью. Когда-то реакция Гарри на Малфоя включала в себя проклятия и колкие оскорбления, а однажды – проклятие, которое чуть мальчика не убило (Гарри не думает об этом – он не может). Теперь, очевидно, его подсознание сменило жестокость на нежность, а ярость – на почтение. Тишина. Могла упасть булавка. Гиппогриф мог бы с грохотом приземлиться посреди кухни, и все равно это было бы не громче, чем эта тишина. Драко удивленно уставился на него. Гарри хотелось взорваться. Или блевать. Или умереть на месте. Все вышеперечисленное звучало вполне приемлемо. — То есть... — пробормотал он. — В лохматом, устрашающем смысле. Типа…э-э... не выспавшийся, но… очаровательный? Драко просто продолжал моргать. Нарцисса вежливо отпила чай, уголок ее губ дрогнул. — Мне пора, — резко сказал Гарри, вставая слишком быстро и чуть не опрокинув свой стул. — Я должен… проверить, как там... э-э…периметр. Или еще что. Да. Охранные чары. — Ты закончил с охранными чарами вчера, — ровным голосом произнес Драко. Гарри был уже на полпути к двери. — Я знаю, но вдруг они… шаткие. Или сместились. Охранные чары, они такие. — Я видел, как ты дважды накладывал стабилизирующие чары. — Нужно проверить в третий раз. Чтобы наверняка. Ты же знаешь меня. Драко уставился на него отсутствующим взглядом. Гарри одарил его безумной улыбкой и быстро выбежал из комнаты. За своей спиной он услышал нежный вздох Нарциссы. — Они всегда убегают, когда волнуются. Выйдя из кухни, Гарри практически привалился к стене коридора. Из-за того, как сильно колотилось его сердце, можно было подумать, что за ним только что гнался венгерский рогохвост. Он прижался лбом к прохладному камню и попытался не закричать.

—

Утреннее солнце длинными, томными лучами падало на земли Малфоев, и этот медовый свет почти полностью рассеял призрачное ощущение, которое когда-то окутывало это место. Гарри намеревался заделать трещины в коридоре и починить старые арки, которые уже давно пришли в негодность, но каждый раз, когда он поднимал палочку, его взгляд блуждал. Драко был в саду. Стоя на коленях на влажной траве, он перебирал лепестки пальцами с такой нежностью, словно они могли превратиться в пыль, если бы он прикоснулся к ним слишком сильно. Забытая волшебная палочка болталась в его руке. Альбом для рисования лежал полураскрытым на каменной скамье рядом, страницы трепал ветерок – один уголок был помечен засушенным цветком, потому что, конечно же. Тем временем Гарри с трудом делал вид, что сосредоточен на крошащейся каменной кладке, которую он должен был ремонтировать. Он не хотел пялиться – никогда не хотел, – но тело и глаза выдавали его каждый раз, когда блондин выходил на солнечный свет. Господи. Он ничего не мог с собой поделать. Слизеринец, который выглядит так, будто пьет звездную пыль и купается в цветочных лепестках. Честно говоря, Гарри подумал, что это становится все более жалким. Он пережил войну. Смерть. Крестражи. Волдеморта. Очевидно, он был уже не в состоянии выносить Драко Малфоя, его колени, испачканные травой, цветы, зажатые в его бледных пальцах, который выглядел так, словно луна что-то шептала ему, а феи кружились вокруг него в танце. Превосходно. Блестяще. Совершенно, блядь, ненормально с его стороны. Он снова поднял палочку, пытаясь вспомнить чертово стабилизирующее заклинание. — Ты мог бы пойти к нему. Гарри чуть не заколдовал гортензию. Он резко обернулся и покраснел, увидев Нарциссу, похожую на привидение в шелках. — О…э. Я вас не заметил. Она что-то тихо промычала. — Я так и поняла. — Я просто... эта часть стены… — он неопределенно махнул рукой, словно камни могли его поддержать. — Она... неустойчивая. — Я уверена, что так и есть, — любезно ответила она. — Но, думаю, ты накладывал это стабилизирующее заклинание по меньшей мере дюжину раз. — Это очень неустойчивая стена. — Конечно. — У меня... — Гарри прочистил горло, внутренне содрогнувшись. — Много работы. Нарцисса кивнула, ее взгляд скользнул к высоким окнам, выходящим в сад. На мгновение она, казалось, погрузилась в свои мысли, задумчиво глядя на улицу. — Могу я кое-что сказать, Гарри? — мягко спросила она. Он моргнул. — Эм. Да? Когда ее глаза встретились с его, в них была такое спокойствие, что у него сжалось сердце. — Ты немного напоминаешь мне одного человека, которого... я раньше знала. Того, кто пытается занять себя чем-то, чтобы не испытывать каких-то чувств. Она слабо улыбнулась. Гарри с трудом сглотнул. — И... этот человек когда-нибудь понял это? — Не совсем. Но кто-то все равно его любил. Это было похоже на камень в его груди – мягкий, но давящий. Нарцисса снова посмотрела в окно, на своего сына в саду. — Тебе не нужно оправдывать свое присутствие здесь, Гарри. Ты здесь. Этого более чем достаточно. Гарри опустил глаза на свои руки, затем снова поднял их. — Я не хочу все испортить, — сказал он, не подумав. — Это… спокойствие, которое он обрел. — Спокойствие? — тихо повторила она.— Мой сын не знал покоя с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать. Если сейчас ты приносишь ему хотя бы крупицу спокойствия, я советую тебе не тратить его впустую. Гарри только моргал, глядя на нее, во рту у него непривычно пересохло. — Я же говорила тебе, что он спит дольше, когда ты рядом, — сказала она тихим бархатным голосом, словно мягко обволакивая слова шелком. — Он ест немного больше. Иногда улыбается. Кажется, он даже напевал что-то на днях. Он не делал этого с...тех пор, как был ребенком. Это произвело странное впечатление на сердце Гарри. Было тепло и больно одновременно. — Он... он напевает? — Тихо, — ответила Нарцисса. Женщина, которая всю свою жизнь старалась запомнить, как меняется дыхание ее сына. — Едва. Но да. Гарри задумчиво облизал губы, снова глядя в окно. — Вы думаете… он хочет, чтобы я пришел? Нарцисса одарила его взглядом, который мог бы заставить замолчать богов. — Я думаю, тебе следует перестать ждать разрешения быть желанным. Гарри сначала ничего не сказал. Он стоял, как идиот, с приоткрытым ртом и безвольно опущенными пальцами. Он снова почувствовал себя мальчишкой – только на этот раз не в чулане под лестницей. — Я не хочу мешать, — сказал он наконец, потому что должен был что-то сказать. Она приподняла бровь. — Ты не мешаешь, Гарри. Ты ремонтируешь мой дом и кормишь моего сына завтраком. — Пауза, затем почти дразнящее: — Довольно по-домашнему, не думаешь? — Я…что? Она слегка улыбнулась. — Он тебе небезразличен. Я вижу это. И он тоже. — Я... Это не... Я просто не хочу, чтобы он... — он даже не смог закончить предложение. Он не знал, как. Его голос зацепился за это, как ткань за гвоздь. "Я просто не хочу, чтобы он умер" – вот фраза, но даже она показалась слишком простой. Дело было не только в этом, не так ли? Нарцисса шагнула вперед. — Я знаю, каково это, — тихо сказала она, — наблюдать, как медленно исчезает тот, кого ты любишь. Видеть, как свет в глазах постепенно тускнеет, пока ты не начинаешь сомневаться, вернется ли он когда-нибудь. Гарри опустил взгляд на свои ботинки. Покрытые коркой грязи. Потертые. Он не заслуживает того, чтобы находиться в таком помещении и разговаривать с такими людьми, как она. — Я стараюсь, — пробормотал он. — Я не уверен, что этого достаточно. Последовала пауза. — Того, что ты стараешься, уже достаточно. Он поднял глаза. Ее взгляд был проницательным, но не холодным – просто отточился за годы наблюдения за тем, как мир слишком быстро забирает слишком много хорошего. — Драко всегда молчал о своей боли, — продолжила она почти рассеянно. — Даже когда он был маленьким. Он никогда не плакал, как другие дети. Он держал все внутри, как будто ему было стыдно быть уязвимым. Гарри прикусил внутреннюю сторону щеки. Это показалось знакомым. — Он никогда никого к себе не подпускал, но он подпускает тебя достаточно близко. Это что-то значит. Гарри смог только сдавленно кивнуть. Нарцисса протянула руку и слегка коснулась его локтя, что делает не часто. — Иди к нему, Гарри. Посиди в саду. Сегодня хороший день, чтобы побыть с кем-то рядом. Никто из вас не должен быть одинок. Гарри сглотнул. — Вы... так добры. Она наклонила голову. — Я устала, — поправила она. — Устала от того, что мальчики пытаются спасти других и забывают, что им позволено хотеть чего-то для себя.

—

Дверь тихо скрипнула за его спиной, когда он ступил в сад. Воздух был прохладным, утро еще не успело прогреться ни от солнца, ни от времени. Роса упрямо покрывала все вокруг, а где-то в живых изгородях щебетали птицы, словно они не пережили войну. Драко почти не шевелился с тех пор, как Гарри в последний раз видел его в окно. Он все еще стоял на коленях на том же клочке влажной земли, рядом с ним лежала бесполезная палочка. Он ничего не делал, просто... существовал – тихо и пугающе неподвижно, как в тот момент, когда стакан соскальзывает со стола и разбивается вдребезги. Гарри медленно шел по дорожке, под ногами хрустел гравий. Он ничего не сказал, когда подошел, просто присел рядом на краешек старой каменной скамьи. Цветок, который Драко изучал, был фиолетовым гиацинтом. Гарри мало что знал о растениях – по крайней мере, до тех пор, пока Невилл после войны не начал читать ему лекции в оранжереях, как будто знание того, как заставить растения расти, могло исправить то, что было сломано. — Если ты не можешь вернуть вещи к жизни, — сказал однажды Невилл, — ты все равно можешь помочь им остаться в живых. Это уже что-то, не так ли, Гарри? Гарри достал палочку и тихо пробормотал заклинание. Легкое мерцание магии пробежало по растению, слегка приподняв лепестки и приведя в равновесие корни. Шепот магии означал: "Я вижу тебя. Я знаю, что ты устал. Ты все равно можешь продолжать." Краем глаза он заметил, что Драко пошевелился. — Ты не очень-то искусный. — Я и не пытался. Драко не смотрел на него. Он не отрывал взгляда от цветов, от почвы, от своих рук, которые зависли над листьями, словно не совсем понимая, что делать. Его пальцы дрогнули, затем снова замерли. — У тебя хороший вкус в цветах, — сказал Гарри. Драко фыркнул. — Я их не выбирал. Они просто выросли. — И все равно. Они красивые. — Они рано или поздно умрут, — пробормотал Драко. Гарри взглянул на Драко, но по выражению его лица ничего нельзя было понять. Его глаза были слишком мрачными, а кожа – слишком бледной. — Я знаю, но они могут и вернуться. Легкий ветерок прошелестел по живой изгороди, перебирая листьями. Где-то взлетела птица, пронзительно хлопая крыльями в тишине. — Невилл научил меня этому заклинанию, — сказал Гарри, когда ответа не последовало, и кивнул в сторону фиолетового цветка. — Он сказал, что это для поощрения упрямых растений. Драко искоса взглянул на него. — Подходит. Гарри криво улыбнулся. — Он имел в виду меня. Пауза. — Все еще подходит. Гарри слегка откинулся назад, проводя пальцами по краю скамьи. Он позволил своему взгляду скользнуть по Драко, отмечая мягкий водопад светлых волос, то, как он втягивает голову в плечи, всегда готовый к чему-то. Он выглядел как нечто, что осталось в дожде, лишенное своего названия, своего блеска, своей причины остаться. — Раньше ты часто бывал здесь, верно? Драко поднял глаза к деревьям, небу, миру. — Раньше. — Тебе… нравится? Быть здесь? Драко ответил не сразу. Его взгляд снова устремился вдаль, к дневному свету, который просачивался сквозь ветви, словно пытался дотянуться до него, но никак не мог. — Раньше, — повторил он, на этот раз тише. Гарри какое-то мгновение наблюдал за ним, затем тоже отвернулся – к тому же свету, пытаясь увидеть его таким, каким когда-то мог видеть Драко. Он не стал спрашивать, что изменилось. В этом не было необходимости. — Если тебе когда-нибудь понадобится компания, — сказал Гарри, словно обращаясь к самому себе, — я не против. Драко не ответил, но его плечи слегка опустились, как будто, возможно, впервые за все утро он перестал готовиться к боли.

—

Гарри узнал о следующей особенности садов – все, что в них растет, когда-то выбрало жизнь. Даже сорняки и другие хрупкие растения с такими тонкими лепестками, что сквозь них просвечивало солнце. Они просто тянулись к свету, к воздуху, ко всему, что еще не умерло. Иными словами, Гарри больше не смотрел на гиацинты. Он смотрел на Драко – и помоги ему Мерлин, но Драко не цвел. Отнюдь нет. Он держался так, словно внутри у него что-то уже увяло. Он был похож на одно из тех забытых растений в горшках в глубине теплицы, которые не поливают, пока кто-нибудь не напомнит, что они еще не завяли. Гарри медленно выдохнул. Это была деликатная работа. Нельзя было просто подойти к кому-то и сказать: "эй, я знаю, что ты хочешь умереть, и я здесь, чтобы предотвратить это, как совершенно испорченная версия ангела-хранителя в заляпанных от игры в квиддич джоггерах." Так нельзя. С Драко все должно быть тонко и мягко, как будто он уговаривал звезду выйти из укрытия. Итак, Гарри сделал единственное, что мог сделать в тот момент, – он остался. Он остался, откинулся на спинку кресла и лениво вытянул ноги перед собой. — Как ты думаешь, растения знают, что они красивые? — небрежно спросил он, разглядывая ассортимент орхидей, растущих вдалеке. Драко моргнул и слегка повернулся к нему. — Что? Гарри пожал плечами. — Ну… они просто существуют. Они на самом деле не знают, не так ли? Они просто существуют, но люди все равно приходят посмотреть на них. Рисуют их, фотографируют, пишут о них чертовы стихи. — Он взглянул на Драко. — Ну, не знаю, разве это не несправедливо? Драко уставился на него. — …Ты под кайфом? Гарри расхохотался. — Нет, я просто задумался. — Это еще хуже. Опасно для тебя. — Ты меня оскорбляешь. — Хорошо. Гарри с нежностью закатил глаза и потянулся к веточке тимьяна, которая росла между камнями. Он провел пальцем по ее краю, пробормотал заклинание себе под нос и наблюдал, как она немного выпрямляется. Он снова взглянул на Драко. — Ты когда-нибудь задумывался о том, кем бы ты был, если бы не был человеком? Драко прищурился. — Какой... странный вопрос. — Просто ответь. Ну же. Это гипотетически. Я думаю, я был бы прудом. Драко удивленно моргнул. — Прудом? — Да. — Гарри откинулся на спину и подложил руки под голову, щурясь на яркое небо и плывущие облака. — Он вроде как неподвижен и как бы отражает свет, но только на поверхности. На самом деле под ним сплошной бардак. Водоросли, сломанные веточки, странные маленькие существа. Никто бы и не узнал, если бы не подошел поближе. Драко надолго замолчал. Затем, к удивлению Гарри, он рассмеялся. — Это поразительно точно, Поттер. — Я знаю. Еще одна пауза. На этот раз голос Драко звучал тише. — Я думаю…я был бы каменной стеной. Гарри повернул голову. — Почему? — Потому что… я бы предпочел, чтобы люди обходили меня стороной, а не пытались заглянуть внутрь. Гарри на мгновение задумался об этом, снова переводя взгляд на облака. Он отстраненно подумал о том, где сегодня была его туча. Иногда ее было легче найти. Она оставалась рядом с ним, как отклик детства, не прижимаясь к нему слишком сильно, но и не отпуская его полностью. Она больше не гремела и не наносил ударов. Она просто была частью его, как дыхание или память. В другие дни она полностью исчезала. Или, что более вероятно, просто лучше маскировалась. Она уходила на задний план, как обои, которые перестаешь замечать. Это были худшие дни. Они заставляли его поверить, пусть ненадолго, что тяжесть в груди наконец-то исчезла. Она всегда возвращалась ночью – всегда. Она возвращалась в тишине Гриммо. Она проскальзывала под дверь и сворачивалась клубочком на простынях. Больше не нужен был ливень, чтобы ее узнать. Гарри больше не сопротивлялся. Он как бы просто… жил рядом. Он строил что-то в тех местах, которые она не занимала, и иногда тихо разговаривал с ней, когда тишина становилась слишком громкой. В дни, когда Гарри был с Драко, когда он чувствовал его тепло рядом с собой или слышал тихие вздохи, слетающие с его губ, то не чувствовал тучи. Ее не было рядом. А может, она и была, просто где-то вне поля зрения. Потому что... иногда Гарри смотрел на Драко и чувствовал, как что-то внутри него сжимается с такой силой, что казалось, будто его ребра вот-вот переломятся изнутри. Скорбь раньше времени. Предупреждение. Драко был здесь, но не по-настоящему. Не совсем. Где-то там, в другой версии мира, Драко оставалось жить всего девять дней. Гарри уже пережил это однажды – прижал пальцы к гладкому гробу, стоял в заброшенных садах поместья, где тишина разливалась вокруг, как кровь. Он уже видел, как небо перестало оплакивать его. И теперь, даже когда туча не висела у него над глазами и не заслоняла обзор, Гарри все равно не мог дышать. Может быть, туча никуда не делась. Может быть, у нее просто выросли ноги. Может быть, она обманным путем вселяла в него надежду, с спрятанным под ней лезвием, завернутым в бархат. Может быть, он чувствовал частички тепла, просто чтобы туча сорвала его с кожи, как только он почувствует, что оно может остаться. Может быть, туча разгуливала со светлыми волосами и футляром для скрипки. А Гарри все еще пытался убежать от нее, пытался сдержать неизбежный поток с помощью карточных игр, чая и списков, которые больше походили на молитвы, чем на доводы рассудка. — Не обязательно быть стеной, — наконец произнес Гарри, и его голос прозвучал немного неровно. — Ты мог быть кем-то другим. Если бы захотел. Никто не может решить за тебя. Драко не ответил. Гарри молчал, наблюдая за ним краем глаза. Он чувствовал то, как Драко лениво играл с травинками и опавшими лепестками, как будто они с волком поменялись глазами, и цветы стали чем-то другим, что можно было срывать. Его пальцы двигались с той странной, рассеянной деликатностью, которую Гарри уже успел распознать. Скорее отстраненность, чем незаинтересованность. Скручивает стебель. Ломает его пополам. Проводит большим пальцем по краю лепестка, пока не остается синяк. Гарри не останавливал его. Он просто лежал рядом с Драко на траве, устремив глаза в небо, сердце билось где-то в горле. Он не знал, как вернуть краски в мир Драко – он даже не был уверен, что вообще сможет. Итак, Гарри, довольно героически и совершенно иррационально, поступил следующим образом. Он сказал с серьезностью человека, собирающегося раскрыть секретную информацию Министерства: — Я думаю, еще из меня получился бы неплохой одуванчик. Драко замер. Моргнул. Озадаченный, он склонил голову набок. Гарри серьезно кивнул. — Я упрямый, и от меня невероятно трудно избавиться. Дети как-то странно одержимы мной. О, и, очевидно, я появляюсь там, где мне не место. И я, — он вздернул подбородок, — честно говоря, по утрам чувствую себя как в тумане. Драко очень медленно повернул голову, чтобы посмотреть на него, словно не был уверен, не послышалась ли ему вся фраза целиком. — О чем, черт возьми, ты говоришь? — Я просто говорю. По сути, я растение, но то, что исполняет желания, так что. На мгновение воцарилась тишина, прежде чем Драко что-то выпалил. Непроизвольный звук вырвался у него прежде, чем он смог остановится. Боже, это было что-то. Гарри прикрыл глаза, защищаясь от солнечных лучей, проникающих в его кожу, и прикусил нижнюю губу, чтобы улыбка не выглядела слишком безумной. Он пожал плечами, нарочито небрежно, и сказал: — Ты можешь быть каменной стеной. Я просто... ну, тогда я буду растением, цветущим из всех щелей. Теперь от меня не избавишься, Малфой. Драко не ответил, но его плечи расслабились, совсем чуть-чуть. Его пальцы разжались. Волк – если он все еще был там – казалось, потянулся и перевернулся на другой бок, устраиваясь вздремнуть. На мгновение дыхание Драко снова принадлежало только ему. Гребаный одуванчик. Отчаянно желающий, чтобы мальчик остался.

—

Западный коридор нуждался в восстановлении охранных чар. По крайней мере, так Гарри сказал себе. На самом деле, скорее всего, все было нормально, учитывая, что он уже провел диагностику днем ранее. Худшим, что он обнаружил, была небольшая нестабильность в районе одной из арок. В этом не было ничего такого, что требовало бы срочности, но Гарри все равно снова был здесь, с палочкой в руке, стоя на коленях на мраморном полу. Он не обращал внимания на то, что его магия пульсировала и угасала каждый раз, когда он думал о нем. Драко, Драко, Драко. Он пробормотал себе под нос стабилизирующее заклинание, наблюдая, как символ слабо засветился, а затем погас. Он присел на корточки, выдохнул, провел рукой по лицу, а затем по волосам. Может быть, ему удастся каким-то образом избавиться от боли в теле. Сосредоточиться не должно было быть так сложно. Или, может быть, так и должно быть. Почему воздух в этом коридоре был так полон им? Возможно, это был слабый цитрусово-лавандовый аромат, который, казалось, пропитал стены – шампунь Драко, подумал он. Возможно, это было из-за эха шагов, которое он, казалось, продолжал слышать, словно призрак бродил по коридорам. Возможно, дело было просто в том, что голос Драко не наполнял комнату сухими, слегка язвительными комментариями по поводу колдовства Гарри. Гарри уставился в дальнюю стену. Старый портрет висел криво, как будто кто-то пронесся мимо него в спешке и не остановился, чтобы поправить. Он тоже его не поправил. Он просто сидел и думал о том, насколько ненормальной была его нынешняя жизнь – стоит на коленях на мраморном полу Малфоя, запоминает ритм дыхания другого мальчика, теряет сон из-за того, как тот сворачивается калачиком, когда думает, что никто не видит. Когда его мир так накренился? Когда все стало вертеться вокруг Драко, мать его, Малфоя? Он попытался вспомнить, когда это случилось, но не смог вспомнить ничего конкретного. Только фрагменты. Рука, скользнувшая слишком близко. Улыбка, мелькнувшая в самый неподходящий момент. Вид полусонного Драко, волосы в беспорядке, солнечный свет мягко играет на изгибе его скулы. Гарри, черт возьми, не мог дышать. Он снова провел рукой по волосам, раздраженный. — Сосредоточься, — пробормотал Гарри вслух. Стена, как и ожидалось, не ответила. Он встал, отряхнул брюки и попробовал еще раз. Он снова провел пальцем по символу, медленнее, позволяя магии проникнуть в камень. Свечение постепенно разгоралось. Воздух в коридоре удовлетворенно гудел. Лучше. Но недостаточно. Ничего из этого не было достаточно. Ни того, как расслаблялись плечи Драко, ни того, как его руки нежно касались лепестков цветов. Даже в те мимолетные мгновения, когда солнечный свет целовал его, а призрак умиротворения касался кожи, его мозг уже пожирал сам себя заживо. Это обрушилось на него, как проклятие, от которого он не смог увернуться, – Драко умрет. Он, черт возьми, умрет. Он собирается разверзнуть небеса, шагнуть сквозь них и снова оставить Гарри здесь, как и все остальные, за кого он, идиот, цеплялся. Так всегда, верно? Они всегда уходят. Гарри не глупый. Никогда не был. Безрассудный, возможно. И определенно руководствуется скорее инстинктом, чем разумом. Но глупый? Нет. Еще ребенком он знал, что все хорошее недолговечно – любовь приходит с тиканьем часов, безопасность зависит от обстоятельств, и лучшее, на что можно надеяться, – это на мгновение успокоиться, прежде чем обрушится следующий удар. Он давно перестал верить в чудеса. Он не верил в наилучшие варианты развития событий. Он верил в то, что можно выиграть время. Он верил в то, что нужно продержаться достаточно долго, чтобы у кого-то еще был шанс выкарабкаться. Он верил в самопожертвование, в постепенное исцеление и в мучительную тяжесть выживания. Прощание напоминало футляр для скрипки, которую собираются выбросить. У него перехватило дыхание. Он даже не понял, что вышел из комнаты, пока его в нее не вернули, вырвав из оцепенения потрескиванием неконтролируемой магии, палочка дрожала в его руке, на кончике вспыхивали искры. Затем где-то дальше по коридору со скрипом отворилась дверь. Это не должно было ничего значить. Дверь открывается. Вот и все. Тело Гарри закружилось, прежде чем он успел об этом подумать. Сердце забилось где-то в горле. Дыхание застряло во рту. Каждый нерв превратился в оголенный провод, искрящийся под кожей. Не верь в чудеса. Не верь в чудеса. Не будь гребаным идиотом. О, надежда. Маленькая негодница. Было слишком поздно. В его мозгу уже произошло короткое замыкание. Его ребра уже треснули сами по себе – потому что Драко Малфой стоял там, прислонившись к дверному косяку, словно нечто, созданное заходящим солнцем из сусального золота, горя и незаконченной мелодии. Свет окутывал его, как будто знал, любил, словно еще не понимал, что это, возможно, последний раз, когда он прикасается к нему. Гарри – да поможет ему Бог – смотрел на него, как человек, наблюдающий за исчезновением звезд. Он не может умереть. Не может. Только не тогда, когда он выглядит так. Только не тогда, когда свет еще может коснуться его. Только не тогда, когда Вселенная имеет наглость окрасить его в золотой цвет и надеется, что Гарри переживет его отсутствие. Гарри не мог пошевелиться. Ни одна частичка его души не помнила, как дышать в мире, который этот мальчик снова может покинуть. Где прощание выглядит как футляр для скрипки, а горе – как мальчик, купающийся в солнечном свете не зная, что кто-то уже написал для него элегию. — Я услышал колдовство, — задумчиво произнес Драко, потирая рукой подбородок. — Не знал, поджигаешь ли ты поместье или накладываешь интерпретирующие чары в мою честь. У Гарри вырвался смешок. — Не искушай меня. Я подумывал о том, чтобы заколдовать твою статую, просто та могла сказать мне, что я все делаю неправильно. Слабая, невольная ухмылка тронула губы Драко. Он ничего не сказал, только взглянул Гарри через плечо на символы, все еще слабо светящиеся на стене. Гарри не мог оторвать от него взгляда. Драко стоял перед ним без обуви или брони. Его осанка, все еще очаровательная в своей ленивой манере, была немного странной. Его плечи уже не помнили, как держаться. Его рукава были помяты, а манжеты расстегнуты, и это было совсем не похоже на Драко, который обычно разгуливал по коридорам Хогвартса в идеально отутюженной и безупречной одежде. — Ужасно выглядишь, — небрежно заметил Гарри, возвращаясь к своему занятию. Драко что-то неопределенно промычал и шагнул внутрь, бесшумно ступая босыми ногами по полу. — Очень мило, что ты заметил. — Он прислонился к противоположной стене, небрежно скрестив руки на груди и полуприкрыв глаза, следя за палочкой Гарри. Гарри захотелось пересечь комнату. Он хотел подойти, взять нелепую частично спадающую рубашку Драко и поправить воротник. Застегнуть манжеты. Разгладить складки на рукавах. Сказать: "давай я помогу тебе, всего раз. Пока ты не вспомнишь, как это делается." Он этого не сделал. Он снова поднял палочку. Мягкий золотистый свет пополз по камню, когда символ снова вспыхнул, словно солнечный свет на воде. — Он должен был что-то сделать? — спросил Драко через мгновение. Гарри искоса взглянул на него. — Да. В идеале, не дать этому месту рухнуть, когда ты в следующий раз устроишь мелодраматическую истерику. Драко бросил на него взгляд. — Я не устраиваю истерик. Гарри приподнял бровь. — Я выражаю свои мысли со вкусом, — поправил Драко, вздернув подбородок. Гарри закатил глаза. — Ты не спустился на чай. — Не захотел. — Я так и подумал. — Пауза. — Тем не менее, я приберег для тебя последнюю булочку. Еще одна пауза. Драко вошел в комнату, его пальцы задели край книжной полки, когда он проходил мимо, скользя по корешкам, словно боялся прикоснуться к чему-то слишком сильно. Гарри заметил, насколько осторожным было это движение. — Ну и что не так с этим коридором? — спросил Драко. — Это очень эмоционально насыщенный коридор. — Гарри неопределенно махнул рукой. — Обои осуждают меня. А этот чертов портрет все время шепчет себе под нос проклятия на латинском. Драко посмотрел на покосившийся портрет какого-то неназванного предка Малфоев с перекошенным лицом и взглядом, от которого могло бы свернуться молоко. — Она всегда такая. Моя матушка наложила заглушающее много лет назад. — Она сняла чары. — Ну, естественно. Тишина окутала их, легкая и ужасная. Гарри повертел в руках палочку, снова переводя взгляд на Драко. Драко всегда выглядел таким усталым и это причиняло Гарри боль. Он рассеянно теребил большим пальцем пуговицу на рукаве, словно не знал, куда девать руки. Гарри хотел спросить его, как у него дела – как у него дела на самом деле. Он хотел дотронуться до его запястья. Он хотел поцеловать усталую кожу… — Знаешь, я мог бы заколдовать твою кровать, чтобы она сама согревалась. Драко уставился на него так, словно Гарри только что предложил связать ему носки зубами. — Извини? Гарри пожал плечами. — Ну, я предполагаю, что именно поэтому ты каждое утро выглядишь как чертов домовой. Весь сгорбленный, бледный и угрюмый. Это очень трагично – ты похож на сироту из высшего общества, которого бросили замерзать на чердаке. — Он помолчал, склонив голову набок. — Конечно, это довольно шикарный чердак, но все же. Драко подавился абсолютно ничем. — Что... Поттер... Гарри махнул рукой. — Я просто думаю, что, может быть, если бы твои простыни не были сделаны из настоящего инея и слез пуффендуйца, ты бы перестал просыпаться с таким видом, будто проиграл поединок гиппогрифу. Драко издал сдавленный звук, нечто среднее между вздохом и смехом, затем закрыл лицо руками. — Ты... совершенно... — Драко смеялся. По-настоящему смеялся. Он закрыл лицо руками, его плечи тряслись от смеха. Звук был похож на свет, пробивающийся сквозь ставни. Неправдоподобно красивый. Гарри стоял там так, словно только что увидел, как мир повернулся вокруг своей оси. Кто-то только что расколол луну и сказал: "Вот, смотри, она полая внутри, но все равно светится". Его сердце... черт, оно рыдало. В груди появилась тихая, отдающая икотой боль. Она так долго, сама того не подозревая, жаждала настоящего смеха Драко Малфоя, что теперь не знала, как себя сдержать. Он все еще здесь. Эта мысль должна была вызвать триумф, но вызвала только испуг. Не задумываясь, Драко заправил выбившуюся прядь волос за ухо, и его щеки залил нежный розовый румянец. Он опустил взгляд и начал погружаться в себя, задергивая шторы и позволяя волку снова улечься у его ног. Гарри шагнул вперед. Драко бросил на него удивленный и немного неуверенный взгляд. — Тебе следует чаще смеяться, — тихо сказал Гарри, пытаясь вложить слова в серые глаза, смотревшие на него в ответ. — Тебе идет. Драко моргнул. Его губы приоткрылись, но из них вырвался лишь тихий, недоверчивый вздох. — У меня нет на это причин, —сказал он почти робко. Гарри улыбнулся, легко и осторожно. — Это не значит, что ты не должен. Драко опустил взгляд на свои рукава и поправил выбившуюся нитку. Уголок его рта дернулся, словно он не знал, усмехнуться ему или нахмуриться. Было в этом что-то такое, от чего у Гарри перехватило горло. Гарри хотел спросить, сказать, сделать тысячу вещей. Вместо этого он опустился на пол, не обращая внимания на то, как дрожали его колени. — Хочешь помочь мне с этим? — Тебе нужна моя помощь? Я похож на волшебного разнорабочего? Гарри поднял на него глаза, улыбаясь чуть-чуть чересчур мягко. — Я просто думаю, что ты умный, — сказал он. — И… мне нравится, когда ты рядом. Драко открыл рот. Затем закрыл. Затем снова открыл. Гарри наклонил голову. — Ну же. Давай посмотрим, как хорошо ты умеешь колдовать, Малфой.

—

Они работали бок о бок, возможно, час, а может, и целую вечность. Время казалось бесполезным понятием, когда Гарри постоянно ловил себя на том, как складываются руки Драко, или на мускулах его спины, проступающих сквозь ткань рубашки. Они каким-то образом оказались на полу продуваемого сквозняками коридора, а незаконченная руническая работа протянулась между ними, словно потрескивающий ручей. Магия похрустывала на кончиках их палочек, мерцая там, где ремонт продолжался, и блестела там, где она не была уверена, что хочет оставаться. Драко был спокоен. Скрестив ноги, он склонился над стопкой пергаментов, заполненных расчетами по стабилизации, его волосы были в полном беспорядке, а рукава закатаны до локтей. На запястьях у него была пыль, а на коже виднелись следы минералов. Чуть ниже его предплечья, там, где он слишком сильно прислонился к каменному полу, покрытому мелом, появилась слабая розовая отметина. Он не заметил. А может, и заметил, но ему было просто все равно. Драко время от времени бормотал что-то себе под нос – уравнения, соотношения противовесов, оскорбления. Было трудно сказать, какие из них предназначались для рун, а какие – для Гарри. Гарри наклонился слишком близко, пытаясь скопировать углы расположения рун Драко. — Ты... ты все делаешь неправильно, — Драко выхватил мел из рук Гарри и перерисовал, как ему казалось, гораздо точнее. — Значит, теперь ты знаешь, как выполнять мою работу? — Гарри приподнял бровь. Драко закатил глаза в ответ. — Это не первое, в чем я лучше тебя, и в любом случае, ты дестабилизируешь это крыло, Поттер. Гарри не смог бы сдержать ухмылку, даже если бы попытался. Конечно, когда-то насмешка и вызов подстегнули бы его, но сейчас это был просто глоток свежего воздуха. На самом деле, это было настоящее чудо – чувствовать, что Малфой снова... ну, в общем, Малфой. — Я просто проверял тебя. — О, во имя Мерлина, Поттер, если ты взорвешь этот этаж, я трансфигурирую твои брови. — Ты будешь скучать по ним. Драко сделал короткую паузу, прежде чем ответить: — Маловероятно. Гарри слегка подвинулся, чтобы столкнуть их плечи – случайность, которая совсем таковой не была, – и Драко не отпрянул. Его рука лежала на полу между ними, совсем рядом с рукой Гарри, испачканная, кожа почти соприкасалась с кожей. Чудеса – те еще ушлепки.

—

В какой-то момент тишина сменилась чем-то более человеческим. Гарри уже собирался произнести заклинание, когда его внимание переключилось на это. Драко прислонился к обшитой панелями стене, закрыл глаза, его дыхание стало ровным. Он слегка наклонил голову, и светлые пряди упали ему на лоб. Он был похож на какую-то хрупкую древнюю статую. Окровавленная мраморная статуя, которую кто-то почти разрушил, но потом просто не выдержал и разбил вдребезги. Его палочка все еще свободно лежала в руке, воротник был помят, рукава закатаны слишком высоко. Его тело изогнулось, свидетельствуя о том, что он уснул случайно. Сердце Гарри издало звук, о котором он и не подозревал, – что-то среднее между рыданием, молитвой и криком. Он протянул руку, прежде чем смог себя остановить. Осторожно – очень осторожно – он поправил перекошенный воротник рубашки Драко, разглаживая его. Его пальцы коснулись кожи над ключицей Драко, и этого было достаточно, чтобы его сердце рухнуло куда-то в низ живота. Он прошептал, сам того не желая: — Мне жаль. Он даже не знал, почему. Просто, что он говорил искренне. Может быть, он сожалел о войне. Может быть, о последствиях. О том, что руки Драко всегда выглядели усталыми и изношенными, даже когда они ни для чего не использовались. О том, что мир дал ему зубы, а потом наказал за то, что он ими пользовался. Гарри взял свою волшебную палочку, которая лежала на полу между ними, и наколдовал подушку. Она была темно-серой и мягкой, простой. Затем, шерстяное одеяло, на вид немного использованное, но теплое и полное согревающими чарами, которым он научился у миссис Уизли, когда ему было четырнадцать и у него все болело. Он осторожно положил его Драко на грудь и ноги. Драко не пошевелился, просто продолжал дышать. Гарри понял, что чудеса, в конце концов, случаются. Гарри вздохнул и сел рядом со спящим блондином. Он подтянул колени к груди, обхватил их руками, прислонил голову к стене и наблюдал за Драко так, словно охранял что-то священное. В конце концов, так оно и было. Не так ли? Он в последний раз поправил одеяло, сказав себе, что это не любовь – просто благоговение, просто отчаяние, просто попытка согреть призрака.

—

24 апреля 2000 года Он заснул, сжав пальцы, как будто все еще что-то держал. Но там ничего не было. Там никогда ничего нет. Я хотел подарить ему небо. Вместо этого я поправил его одеяло. — Гарри Поттер, (Мальчик, который влюбился в каменную стену) "Очень Неофициальный и Нелепый Список Причин, По Которым Малфой Должен Жить (потому что он сам явно ничего не придумал)" 32. Потому что я боюсь, что однажды проснусь и обнаружу свернутое одеяло, пустую подушку и сытого волка. 33. Я убежден, что твоя душа сшита воедино скрипичными струнами и звездным светом, и я хотел бы доказать это. (Желательно на протяжении многих лет). 34. На твоей кухне есть масленка, которая определенно проклята. Если ты оставишь меня с ней наедине, я умру. 35. Продолжай напевать, Драко. Я буду молчать, просто чтобы послушать. 36. Ты каменная стена? Отлично. Я построю гребаную дверь и выращу цветы у твоего позвоночника.