How to Unbreak a Boy

Утро было в самом разгаре, когда Гарри влетел в парадные ворота поместья Малфоев – он приземлился неуклюже, пальто съехало набок, а ботинки заскользили по гравию, словно земля пыталась забросить его обратно туда, откуда он пришел. Небо было идеально голубым, издевательски чистым. Гарри, прищурившись, посмотрел на него. Может, сегодня будет лучше. Надежда, негодяйка. Скользкая маленькая засранка с жемчужинами вместо зубов и ножом, спрятанным за улыбкой. Он вошел в парадную дверь, все еще наполовину захваченный притяжением аппарации. В голове у него вертелись глупые, обнадеживающие мысли. Планы. Чем заняться. Может быть, это результат вчерашнего дня, со всеми этими полевыми цветами, полями и полетами. Может быть, ему удастся снова рассмешить Драко. Разве это не что-то особенное? Потому что Драко сохранил этот гребаный одуванчик, и от этого надежда защекотала грудь Гарри, как лезвие, притворяющееся перышком. Он уже готов был улыбнуться чему-то легкомысленному… Его ботинки ударились о мрамор у входа в гостиную. Внутри у него все оборвалось. В конце концов, клинок. Драко, развалившийся в каком-то невероятно блестящем кожаном кресле, сгорбился над безумно дорогим письменным столом – из тех, что были инкрустированы перламутром и, вероятно, стоили больше, чем все существование Гарри, – потому что, конечно. Рукава у него были закатаны до локтей – Гарри смутно осознал, что за последние две недели он ни разу не видел Драко без длинных рукавов. Ему не нужно было гадать, что это значит. Глаза Гарри следили за движениями его пальцев, которые работали механически – писали, складывали пергамент, запечатывали зеленым воском с гербом Малфоев, аккуратно укладывали поверх стопки уже запечатанных конвертов. Это вполне могут быть приглашения на его похороны. У Гарри скрутило живот. Полностью вывалился из его задницы. Распластался, как гребаный мусор, по мраморному полу, как и все остальное, за что он пытался держаться – на что надеялся – последние несколько дней. Драко еще не поднял головы, возможно, даже не заметил, что Гарри стоит рядом. А может, и заметил. Может, ему просто было все равно, ведь он все равно уходит от него, верно? Гарри сделал маленький шаг вперед, склонив голову набок. Он мог видеть верхнюю часть нового конверта. Чернила скручивались в его дурацкой, аристократической манере, буквы были изящными и петляли, словно в насмешку танцуя на пергаменте. Гермиона Грейнджер. К горлу Гарри подкатила горячая желчь, густая, как деготь, и застряла где-то в горле. Он почти не завтракал – съел лишь половину подгоревшего тоста и выпил глоток чая комнатной температуры, и то и другое теперь медленно выходило наружу. Он знал это письмо. Он читал это письмо. Он наблюдал, как Гермиона смотрела на него часами напролет, удивляясь и не понимая. Оно было доставлено совой, – аккуратно упакованное, время точно рассчитано, – к порогу Гермионы, сразу после гребаных похорон Драко Малфоя. Что означало только… Блядь. Ничего не изменилось, правда? Если Драко – этот Драко, здесь и сейчас – все еще писал это... Он все еще собирался умереть. Гарри сильно моргнул. Может быть, если он моргнет достаточно сильно, мир каким-то образом замерцает и изменится, отмотается назад. Его грудь снова делала то же самое – сжималась, а затем разжималась, как пропитанное кровью белье. Скручивалась и выворачивалась. Каждый вздох, который он потратил, прося, умоляя и предлагая себя, чтобы заставить его остаться – рукопожатие, пиджак, панкейки, готовя которые он чуть не сжег кухню, одуванчик – все это было напрасно. Он думал, это что-то значит. По крайней мере, что-то из этого. Чертов одуванчик – он подумал, что, может быть, это был знак, или чудо, или просто маленькая трещинка в неподвижном, невозможном равновесии Драко Малфоя. Но это было не так. Это была самая красивая часть петли, завязанная так аккуратно, что Гарри принял ее за гребаный спасательный круг. Драко все еще писал письма. А Гарри – глупый Гарри – провел последние несколько дней, танцуя на битом стекле, думая, что, может быть, он оттаскивает кого-то от края пропасти. Оказывается, он просто наблюдал с нового места. Гарри следовало просто оставить его в покое. Прямо там, в Запретном лесу, где воздух все еще пах пеплом и серой. Ему следовало повернуться спиной и уйти, позволив Малфою истечь кровью, оставив то, что от него осталось, у корней какого-нибудь древнего дерева. Тихо гнить. Пусть мох поглотит его. Пусть вороны съедят все, что не понравится лесу. По крайней мере, это был бы конец. По крайней мере, больше не нужно было ждать. Потому что это было самое худшее. Это был ад. Кошмар наяву, состоящий из "может быть" и "почти". Сморщенный остов надежды, который скребся внутри Гарри, словно пытаясь свить гнездо, хотя на самом деле это была просто куча гребаного мусора, который там гнил. Да. Он должен был оставить его там. Надо было позволить лесу поглотит его, как он поглотил Гарри. Может быть, чертов Дамблдор встретил бы его на другой стороне, самодовольный, всезнающий и полный всей святости о выборе, любви и больших перспективах. Может быть, он сказал бы что-нибудь мудрое, например: "Иногда отпустить – лучшее, что можно сделать". И Гарри ударил бы его прямо в лицо. Надежда была лгуньей, а Гарри был настолько глуп, что поверил ей. Он сглотнул – как ему показалось, едкий яд – и направился к столу. Он протянул руку, прежде чем его разум успел сообразить, что к чему, и схватил конверт как раз в тот момент, когда Драко запечатал его окончательно. Драко, моргнув, посмотрел на него. — Поттер, — произнес он медленно и сухо, как будто Гарри просто съел последнюю булочку, а не чертовы элегии, запечатанные воском. — Скажи на милость, что ты делаешь? Гарри уставился на него, убирая руку, хотя Драко и не пытался выхватить письмо обратно. Пульс стучал у него в ушах, и он смутно осознавал, что должен что-то сказать – что угодно, – но что, черт возьми, вообще можно сказать тому, кто уже вырыл себе могилу и оставил благодарственную записку за лопату? Драко склонил голову набок и выжидающе протянул руку, словно это было не более чем незначительное неудобство. — Отдай, пожалуйста. В артериях Гарри пульсировала ртуть. Он не мог позволить Драко увидеть, насколько он напуган, поэтому промычал что-то себе под нос и покатал конверт между пальцами, изображая любопытство. — Пишешь Гермионе? Не знал, что вы двое переписываетесь. — Не переписываемся. — Тогда… зачем письмо? Драко сцепил пальцы, откинулся на кожаную спинку кресла и ответил: — Считай это незаконченным делом. Больше похоже на улаживание дел, подумал Гарри. Прощание. Заглаживание вины, чтобы очистить совесть. Неважно, как это называлось – последний обряд, заключение, прощание – Гарри понимал, чем это было на самом деле. Предсмертная записка. Замедленный выстрел, написанный гребаным курсивом. Пахло смертью и разложением, но Драко имел наглость сидеть там в расслабленной позе и вертеть в пальцах перо, словно на прослушивании для чертова каталога каллиграфии. Думал ли он, что будет не так больно, если он напишет все маленькими аккуратными завитушками? Если бы он правильно завил буквы, скрутил буквы "у" и "и" – это как-то смягчило бы удар? Это было все равно, что отполировать нож перед тем, как воткнуть его Гарри между ребер, ожидая, что это каким-то образом придаст всему элегантности. О, но если он использует хороший пергамент, дорогой, белый, как яичная скорлупа, который трескается, когда его складываешь, может быть, это не будет похоже на предсмертную записку. Возможно, таков был план. Позволить смерти выглядеть достойно. Гарри хотелось рассмеяться. Или закричать. Или запихнуть это чертово письмо Драко в глотку, пока он не подавится собственным прощанием, воском, чернилами и каждым маленьким малодушным слогом. Позволить ему почувствовать, каково это, когда тебя оставляют. Позволить ему, черт возьми, покончить с этим. Потому что не имело значения, насколько аккуратно это было написано, рифмовались ли слова или читались как Петрарка. Не имело значения, прижался ли Драко окровавленными губами к конверту, чтобы запечатать его. Ничто из этого не меняло того факта, что это полная херня, написанная красивым почерком. С таким же успехом он мог сказать: "Вот все то дерьмо, которое я никогда не говорил, пока был жив – то, что я хотел сказать тебе с тех пор, как нам исполнилось одиннадцать, но так и не сказал. Приятной распаковки, Поттер." Гарри беззаботно поджал губы. — Незаконченное дело, — повторил он. — Звучит серьезно. Драко перегнулся через стол, чтобы забрать конверт. — Поттер. Гарри не отдал его обратно. Вместо этого он перевернул его и прищурился. — Зеленый воск. Причудливо. Хотя и немного зловеще. Смахивает на "последнюю волю и завещание", тебе не кажется? — Ты слишком любопытен, Поттер. — А ты говоришь загадками. Я думал, мы договорились хотя бы притвориться, что мы друзья. Это вызвало тихий возглас, почти насмешку. — Значит, теперь мы притворяемся? Гарри пожал плечами, изображая непринужденность. — Я просто хочу сказать, что, если есть какой-то тайный клуб, в который меня не пускают, я хотел бы официально подать жалобу. Должен ли я в конечном итоге получить что-то подобное, или это эксклюзив? Драко пристально посмотрел на него. — С чего ты взял, что я стану утруждать себя написанием чего-либо для тебя? Гарри ухмыльнулся, обнажив зубы, но без всякой теплоты. — Ты производишь впечатление человека, который любит драматичные прощания. Драко закатил глаза. — Да, что ж, если я решу организовать свою кончину с помощью канцелярских принадлежностей, будь уверен, ты получишь свое письмо в последнюю очередь. Просто чтобы продлить страдания. — Очаровательно. Драко вздохнул, устало и смиренно. — Послушай, Поттер, хотя твоя назойливость продолжает поражать меня, если хочешь знать, это просто вещи, которые... нужно сказать. Вот и все. Ничего особенного. — А ты не можешь сказать это вслух? — Некоторые вещи проще сказать на бумаге. Гарри медленно кивнул, проводя пальцами по восковой печати. — Я бы не стал тратить впустую весь этот изысканный пергамент. Возможно, стоит сохранить немного. — Драко моргнул. — Например... Ну, знаешь. Для поздравительных открыток. Списков покупок… любовных записок, — добавил Гарри с дразнящей интонацией. Драко бросил на него равнодушный взгляд. — Я уверен, что пергаментная промышленность выживет, Поттер. Не стоит паниковать из-за этого. Конверт начал сминаться в руках Гарри. Выражение его лица смягчилось, и он сунул письмо в карман, как будто оно не весило столько же, сколько надгробный камень. — Думаю, я пока оставлю его у себя. Знаешь. На всякий случай. — На какой? — спросил Драко, невозмутимо прищурившись. Гарри пожал плечами, как ни в чем не бывало. Затем, прежде чем жжение в горле и в глазах успело взять верх, он развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

—

В конце концов, его руки действительно задрожали, а жжение в горле сменилось каким-то сдавленным звуком, который отдавался жалким и уродливым эхом в пустом коридоре. Письмо в его кармане не должно производить такой эффект – в конце концов, это всего лишь пергамент, – но Гарри чувствовал его тяжесть, как будто он ходил с заряженным пистолетом, ствол, снятый с предохранителя упирался, ему в кость, а с боку висела этикетка с предупреждением: "не дергайся!". Он действительно использовал все до последнего трюка со дна того гребаного ящика с инструментами, который ему вручили. Он был необычайно терпелив, чем никогда не мог похвастаться (ни в коем случае). Он мягко подбадривал его, хотя все, что ему хотелось сделать – это встряхнуть этого чертова мерзавца за плечи и закричать ему в лицо. Он сидел тихо и прикусил язык. Он кивал, слушая ответы, которые не были ответами. Он был мягким, хотя внутри у него все горело. Он предлагал пространство, хотя все, чего он хотел, – это обнять грустного мальчика и держать его, пока они не сольются воедино. Гарри молчал – в основном. Он был осторожен. Он действовал медленно. Он действовал умно. Или, по крайней мере, он так думал. Вот что нужно делать с испуганным, диким, сломленным существом, верно? Ты не загоняешь его в угол. Ты не показываешь свои карты – или зубы. Ты не давишь. Ты просто… оставляешь дверцу клетки открытой, показывая, что снаружи не так страшно, и молишь Бога, чтобы он вышел сам (возможно, прямо за дверью его ждет рука, за которую можно ухватиться, если понадобится). Конечно, Гарри знаешь, что нельзя просто забрать чью-то боль. Нельзя сорвать одуванчик, скрестив пальцы, и проснуться на следующее утро, ожидая, что за ночь произойдет волшебное исцеление. Тучи не рассеются, если ты принесешь цветы или левитируешь их со скалы и сделаешь вид, что они летят. Он не пытался исправить Драко. Он не настолько заблуждался. Он не пытался продать ему солнечный свет в бутылочке, как будто это было какое-то невероятное лекарство от всех болезней. Он не распихивал радость по карманам Драко, как будто она могла перевесить горе. Нет. Он лишь пытался сказать, что, да, иногда жизнь чертовски невыносима. Иногда она серая, уродливая и дождливая, заставляя твою кожу слезать прямо с костей. Но есть еще – черт, не знаю – кофе, который на вкус не похож на мочу, и книги, которые пахнут детством, и чья-то рука в твоей, что заставляет шум прерваться на полсекунды. Это все, чего он хотел. Не исправить. Просто чтобы, черт возьми, прервать это. Гарри не нуждался – и даже не искал, – чтобы Драко смеялся в лучах солнца или снова рассыпал свои стихи и рисунки по страницам (это было бы мило, но не обязательно). Он не ожидал цветущих садов или сочного хэппи-энда с искуплением и реституцией, заключенными между строк. Пусть себе хандрит. Пусть он томится на унаследованных кладбищах и гниет на бархатных обивках. Пусть он слоняется по поместью как какой-нибудь упрямый покойник, которого никак не может упокоиться. Пусть он разлагается в шелковых одеждах – если, черт возьми, он будет здесь, чтобы носить их. Ради всего святого. Драко не нужно быть кем-то величественным. Ему больше не нужно совершать ни одной красивой, стоящей вещи. Ему не нужно менять мир или каким-то благородным образом вносить свой вклад во Вселенную. Ему не нужно выращивать полевые цветы в глубине своей травмы. Ему просто нужно совершить гребаное чудо и остаться. На самом деле, это было просто. Он просто был нужен ему живым. Он был упрям, зол и полон тех осколков, которые еще мог унести в своих тонких, как кости, руках. Он бы промок под гребаным дождем, пока его кожа не покрывалась волдырями. Он бы встал на колени перед бурей и позволил ей выпотрошить его, если бы Драко был рядом, даже если он не сказал бы ни слова. Даже если бы все, что он делал, – это пялился на небо и притворялся, что Гарри там нет. Он бы предпочел "ничего", лишь бы тот остался. Такова была математика. Такое вот уравнение. Ему не нужна была любовь. Не нужны были ни поцелуи, ни обещания, ни даже взгляды. Ему просто нужно было, чтобы этот упрямый, жестокий, красивый ублюдок остался. Вот и все. Это все. 28 апреля 2000 года Драко, Если ты пишешь письма, я тоже могу. От твоего письма пахнет чернилами и прощанием. От моего – этого – пахнет кровью в горле и чем-то похожим на молитву. Оно очень похоже на молитву. Ты еще не попробовал всего, что может помочь тебе жить, Драко. Далеко не все. Ты, например, не поругался со мной в "Теско" из-за того, что я купил не то чертово печенье. Ты пробыл здесь недостаточно долго, чтобы превратиться в реку. Ты дал трещину, но не затопил ее. (Ты боишься превратиться в бурю, не так ли? Боишься того, каким шумным станешь, если перестанешь молчать.) Я не боюсь утонуть в тебе. Я бы предпочел дотащить тебя, брыкающегося, кричащего и рычащего, до следующего утра, чем жить в мире, в котором тебя нет. Я не жалею об этом. Если хочешь почувствовать вину, возьми мою. У меня ее предостаточно. Тебе не нужно исцеляться. Тебе не обязательно становиться лучше. Ты просто должен жить. Пусть все остальное сгниет. Мы справимся с этим вместе. Ты, я и этот чертов волк, если понадобится. Я дам ему имя. Я буду его кормить. Я сооружу для него поводок из каждого завтрашнего дня, который ты мне пообещаешь. Отдай мне веревку, отдай мне таблетки, отдай мне лезвие. Блядь, отдай мне записку. Я бы предпочел быть тем, кто уйдет. Останься, просто назло небу. Мне так жаль, что мир был недостаточно добр к тебе. Недостаточно, блядь, справедлив. Так быть не должно. Ты заслуживаешь лучшего. Мне жаль, что я слишком поздно научился умолять. Прости, что не могу забрать твою боль. Я бы перегрыз свои гребаные вены, если бы это помогло очистить твою кровь. Прости, что не взял тебя за руку. Прости, что я никогда не слышал того, чего ты хотел сказать мне с тех пор, как нам было по одиннадцать. Мне жаль, что нам уже не по одиннадцать, и мы не можем начать все сначала. Может быть, я опоздал. Может быть, я появился после того, как шторм уже разрушил дом. Может быть, я был слишком мягок, или слишком медлителен, или слишком требователен – и ничего из этого не дошло до тебя. Но, черт возьми, Драко, я хотел достучаться до тебя. Мне нужно, чтобы ты это знал. Это все, чего я хотел. Если бы я мог дать тебе достаточно вескую причину, я бы вырезал ее из своего собственного позвоночника. –Г. 45. Если ты уйдешь, небо станет меньше. Вот так. Это все, что я могу сказать. Небо сузится, и я проведу остаток своей жизни, пытаясь дышать в мире, который забыл, как обнимать тебя. Гарри ненавидел Смерть. Ненавидел за то, что она забирает, наблюдает, знает. Ненавидел за то, что она отправила его обратно, но не сказала, как все исправить. И что хуже всего – он ненавидел ее за то, что она дала ему человека, ради которого он готов был умереть, – лишь бы он жил.

—

Дерево раскололось и треснуло, сломавшись посередине, и по пустому залу разнеслось эхо, нарушая удушающую тишину. Сила заклинания Гарри оказалась грубее, чем предполагалось – его магия ударилась о стену, в то время как его сердце обливалось кровью. — Черт. Он уставился на сломанные перила перед собой. Очевидно, он собирался починить их, но в итоге только еще больше сломал. Его кулаки бесполезно сжались по бокам. Как обычно. Он прижал ладони к глазам, пока зрение не прояснилось. Это то, что он делал с Драко? Неужели все это было просто очередным благим делом, которое пошло прахом? Неужели он еще больше сломал мальчика, заставил его расколоться там, где в противном случае он мог бы остаться цельным? Неужели из-за него ему было труднее уйти – или, что еще хуже, труднее остаться? Он просто оттягивал это? Тянул с помощью нежности, дурацких одуванчиков и прогулках на лугах? Давал ли он Драко достаточно тепла, чтобы тот помнил, каково это – гореть, – прежде чем все равно остаться в холоде? Гарри прикусил щеку изнутри и почувствовал вкус крови. Он не хотел усугублять ситуацию. Что бы ни решил Драко, Гарри не хотел причинять ему еще больше боли. Это никогда не входило в его планы. Но да поможет ему Бог, если Драко уйдет… Тогда, может быть, он действительно хочет, чтобы ему было больно. По крайней мере, это означало бы, что он чувствует. Потому что, если Гарри не мог его спасти, самое меньшее, чего он хотел, – это чтобы Драко знал – в глубине души – что кому-то, черт возьми, не все равно. Делает ли это его чудовищем? Он так сильно скрипел зубами, что у него заболела челюсть. Он не знал, что делать. Поэтому он делал это. Это бессмысленная, разочаровывающая, лишенная смысла вещь. Для чего? Что хорошего в ухоженном, девственно чистом поместье, если в нем останется только мать, оплакивающая своего сына? Он все равно работал. Он чинил все, до чего могли дотянуться его руки. Панели вдоль стен. Крепления на люстрах. Изношенные канделябры. Все, что можно было починить, Гарри чинил. Потому что, в отличие от Драко Малфоя, этот дом все еще хотел стоять. Он полагал, что письма должны были еще больше склонить его к тому, чтобы швырнуть в лицо Драко очередную бессмысленную сентиментальную чепуху, просто чтобы посмотреть, что из этого получится. Может быть, он найдет что-нибудь тривиальное, что случайный образом заставит его снова по-настоящему переживать. Это могло быть что угодно. Это было что угодно – когда Гарри был нужен спасательный круг. Но это становилось все труднее. Гарри не знал, как смотреть ему в глаза, как сидеть напротив и притворяться, что он не знает, что запечатано зеленым воском. Может, ему стоит перестать притворяться. Бесполезная мысль. Драко знал. Он, должно быть, уже понял. Не то чтобы он очень старался это скрыть. Гарри резко выдохнул, расправил плечи, его тело напряглось от усталости. Пожалуйста, не умирай. Позволь мне спасти тебя. Выбери, чтобы тебя спасли, глупый упрямец. — Гарри? Он подпрыгнул, резко обернувшись на звук нежного голоса Нарциссы. Она стояла в дверях, держа в руках конверт цвета слоновой кости. Чертовы конверты. Она протянула ему письмо. — Это пришло для тебя. Гарри в замешательстве нахмурил брови, пока… О. О. В животе у него все перевернулось. Несколько дней назад, когда он был в заброшенной лаборатории Драко, тщательно просматривая многолетние записи, теории и незаконченные диссертации, исследования, которые были настолько блестящими, что у Гарри закружилась голова, он принял опрометчивое решение. Оно было не совсем продуманным. Он не сказал Драко – что, вероятно, тоже было не самой умной идеей. Он даже не рассматривал возможность того, что из этого что-то выйдет, но в последнее время Гарри часто целился вслепую, так что в то время это не имело значения. Он сказал Нарциссе, что у него есть идея. Затем он собрал все – все пергаменты, стопки за стопками. Уравнения для зельеварения, эссе по стабилизации магических соединений, исследования экспериментальных противоядий, которые могли соперничать со всем, что Гарри видел в больнице Святого Мунго. Затем он отослал это. Драко, конечно, никогда бы не согласился с такой идеей. Одного этого было достаточно, чтобы Гарри все равно поступил так за его спиной – потому что что еще можно сделать для умирающего человека, который не просит, чтобы его спасли? Ты делаешь то, что может вывести его из себя ровно настолько, чтобы он мог дышать. Элиас Уитмор, магистр алхимии. Бывший глава Международной Гильдии Зельеваров. Широко известен как человек, который однажды отказался от контракта с Министерством из моральных соображений, а затем переписал от руки весь алхимический стандарт за две недели, просто чтобы доказать свою точку зрения. Человек, чье имя имело вес, как кованое железо в полевых условиях. Чья подпись внизу письма могла повлиять на целые департаменты. К такому человеку прислушивались не потому, что он повышал голос, а потому, что в этом не было необходимости. Гарри знал это имя из шепотов Гермионы – им восхищались, иногда проклинали, но о нем всегда говорили с уважением. — Этот ублюдок безжалостен, — сказала она однажды, — но он читает заслуги так же, как другие люди читают газеты. И он никогда не забывает о хорошей работе. Даже от того, на кого ему запретили смотреть. Он был строг, как известно. Слава его не впечатляла. У него была аллергия на подхалимаж. Но, что особенно важно, он был известен своей заботой о работе. За то, что ценил талант, даже если он исходил из запятнанных рук. Кто-то, кого не волновала фамилия. Даже "Малфой." Гарри не стал ждать, чтобы вскрыть конверт. Его руки были неуклюжими, а сердце бешено колотилось – только бы не очередной отказ. Этого не может быть. Это им не было. Он быстро пробежал глазами текст, буквы проплывали перед его глазами. Работа мистера Малфоя – нечто экстраординарное. Я не понимаю, каким образом она игнорировалась раньше. Его исследования в области разновидностей волчьего аконита и очистки от магических токсинов стоят на одном уровне с некоторыми из величайших умов... Оригинальность его теоретической работы в области восстановительного зельеварения сама по себе заслуживает внимания... Если он все еще заинтересован в продолжении этой работы, я сочту за честь... Гарри уставился. Письмо дрожало в его руках. Он перечитывал его снова, и снова, и снова – потому что, конечно же, это было какое-то гребаное чудо. Не может быть, чтобы это сработало. Драко Малфой был принят. Он был принят за собственные заслуги, за чистый блеск его собственного ума, за его собственную работу, за талант, похороненный под фамилией, с которой никто не хотел иметь дела. Гарри резко выдохнул, и с его губ сорвался затаенный, почти недоверчивый смешок. Потому что впервые с тех пор, как Смерть отправила его назад во времени, он почувствовал, что ему действительно есть что предложить Драко Малфою, помимо мимолетных развлечений и пустых заверений. Это была не какая-то маггловская карточная игра, не цветок в поле и не место на концерте оркестра. Это было доказательством. Доказательством того, что Драко Малфой заслуживал будущего. Доказательством того, что Драко Малфоя ждало нечто большее. Гарри застыл на месте, сжимая пергамент так крепко, что тот чуть не порвался. Он был прикован к месту облегчением и надеждой, может быть, даже триумфом, но вместо этого его сердце все еще колотилось в беспокойном, бешеном ритме. Его взгляд метался между Нарциссой и элегантным пергаментом, который теперь помялся там, где он его держал. Она слабо улыбалась, как-то необычно, неуверенно. Это была улыбка, которая появлялась на лице людей, когда кто-то делал для них что-то хорошее и не просил ничего взамен, и они не были уверены, что с этим делать. В выражении ее лица было что-то нечитаемое, отчего у Гарри перехватило горло, потому что он не был уверен, что это значит. Наконец, она выдохнула, разглаживая руками перед своего платья, и посмотрела на него с какой-то невероятной нежностью в глазах. — Никто никогда... не делал ничего подобного для моего сына. Это не должно было поразить его так сильно. Драко Малфой, со всем его высокомерием и острыми гранями, со всем его прошлым – Драко Малфой, которому давали так много, но никогда – ничего нужного, который всю свою жизнь боялся, презирал, терпел, но никогда не боролся. И Гарри не знал, как с этим смириться. Он прочитал письма. Он видел отказ за отказом, сидел в одиночестве в комнате Драко, глядя на доказательства того, как сильно мир пытался отказать ему во всем. И вот теперь он был здесь, стоял в настоящем, держа в руках то, что должно было принадлежать Драко с самого начала. — Иди, — сказала она после паузы, теперь ее голос звучал тише. — Скажи ему. У Гарри снова скрутило живот. Конечно, она хотела, чтобы он рассказал Драко. Она понятия не имела. Она не знала, что он уже запечатал свои письма и попрощался с ней. Она не знала, что это может вообще ничего не значить. Осознание этого охватило его чувством, опасно близким к панике. Что, если это не заставит Драко остаться? Что, если это подтвердит его опасения? Что, если он увидит это письмо и подумает: "Слишком мало, слишком поздно". Что, если он поймет, что Гарри увидел слишком много? Что, если именно это и столкнет его окончательно? Гарри с трудом сглотнул, сжимая письмо так, что побелели костяшки пальцев. — Я... э-э... я не совсем уверен, как он это воспримет. — Мой сын не... одарен искусством принимать, — сказала Нарцисса. — И меньше всего – доброту. Или надежду. Или помощь. Гарри прерывисто вздохнул. — Я заметил. — Но я очень надеюсь, что он воспримет это так же, как и я. — И как же? Нарцисса спокойно улыбнулась. — Как доказательство того, что кто-то все еще верит в него. — Она помолчала, затем кивнула в сторону лестницы. — Иди. Скажи ему. Он научился ждать худшего. Напомни ему, что это не обязательно. Гарри кивнул, проглатывая подступивший к горлу страх, и направился вверх по лестнице.

—

Дверь за спиной Гарри тихо щелкнула, и он вошел в комнату Драко. Драко не поднял головы. Он сидел у окна вполоборота к мягкому послеполуденному свету. Рядом с ним лежал открытый футляр, обитый бархатом, в котором хранилось благоговение. В его руках – в его гребаных руках – была скрипка. Его скрипка. Он не играл, а просто держал ее. Одна рука на грифе, большой палец медленно выписывал дуги по лакированному дереву. Гарри стоял неподвижно, наблюдая. Воздух в комнате казался слишком разреженным. Письма. Чертовы письма. А теперь еще и это. Пальцы Драко скользили по струнам – беззвучно, не наигрывая ни единой ноты. Гарри подумал, что это выглядело очень отстраненно. Как-то принужденно. Другая его рука зависла возле смычка, но так и не коснулась его, даже не собираясь этого делать. Гарри почувствовал, как где-то в глубине его легких зарождается крик. Это был не случайный поступок, не праздная ностальгия. Это был не мальчик, заново знакомящийся со старой любовью, не небольшое путешествие по закоулкам памяти. Нет. Это было прощание. Гарри, блядь, не может дышать. Невероятная скачек скорби еще до того, как наступила смерть. Мир выстраивал свои осколки в ряд, склоняя голову, готовясь. Все в комнате уже было в трауре, а тело, черт возьми, еще даже не остыло. Гарри не знал, как бороться с таким видом смерти, который был таким тихим и нежным. Он часто заморгал. — Не знал, что она все еще у тебя. Даже для него самого его голос звучал как-то неправильно. Драко ответил не сразу. Просто слегка наклонил скрипку в руке, наблюдая, как угасающий солнечный свет играет на изгибах, теплый, янтарный и жестокий. — Это не так, — сказал он в конце концов. — Больше нет. Гарри сглотнул. — Собираешься играть? Губы Драко дрогнули в не совсем обычной улыбке. — Не уверен, что помню, как. Гарри вздохнул, и это причинило боль. — Думаю, мышечная память – упрямая вещь. Еще одна пауза. Драко поднял глаза и встретился с ним взглядом, и Гарри возненавидел то, какими мягкими казались его глаза. Просто... усталыми. Как будто он уже собрал свои вещи. Как будто он навещал этот момент, а не жил в нем. Скрипка снова дрогнула в его руках. Он не стал поднимать ее, просто прижал к себе, словно держал воспоминание, от которого еще не знал, как избавиться. — Ты будто прощаешься с ней, — сказал Гарри прежде, чем смог остановить себя. Драко медленно моргнул. — Это бесполезно, Поттер. Предметы не замечают, когда их покидаешь. У Гарри перехватило горло. — Это неправда. Драко вскинул глаза, затем отвел их. Он не стал спорить. — Думаю, я играл только потому, что это не требовало ничего взамен. — Сыграй что-нибудь, — прошептал Гарри, и в его голосе послышалось отчаяние. — Что угодно. Драко посмотрел на скрипку и едва заметно улыбнулся. Это было душераздирающе любезно. — Некоторые песни нельзя играть дважды, Поттер. — Тогда сыграй что-нибудь новое. Драко промурлыкал, все еще не поднимая глаз. — Я уже, Поттер. Просто очень, очень далеко отсюда. Гарри почувствовал, как мир накренился, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы небо рухнуло на него. Он шагнул вперед, и пергамент в его руках внезапно стал тяжелее, чем минуту назад. Он поколебался, прежде чем осторожно протянуть его Драко. — Это пришло для тебя. Драко беззаботно приподнял бровь. — О? Громовещатель от Грейнджер, предупреждающий тебя не дружить с опасными слизеринцами? — Э-э-э... Не совсем. — Что, тогда? — Просто прочитай. Драко вздохнул, явно встревоженный, но слишком уставший, чтобы спорить. Он перевернул конверт. Увидел печать. Остановился. Гарри наблюдал, как меняется выражение его лица – замешательство сменилось чем-то таким, чего Гарри не видел со школьных времен. У него перехватило дыхание на полпути между удивлением, узнаванием и чем-то холодным. — Элиас Уитмор, — сказал он ровным голосом. Гарри не ответил. Драко провел пальцами по печати, словно по краю раны. — Ты отправил ему мою работу. Гарри медленно кивнул. Драко отреагировал не сразу. Он просто уставился на конверт, как будто у него выросли зубы. — Понятно. — Гарри ждал. Ждал чего угодно. Вспышки гнева, отказа или… — Ты читал? — Что? — Моя работа. Ты ее читал? — Я…я немного просмотрел, да. Драко невесело фыркнул. — Конечно. Тебе все равно пришлось бы расшифровывать половину моего почерка. Гарри попытался рассмеяться, но смех застрял у него в горле. Он не мог понять, в какую сторону крутятся шестеренки в голове Драко, что делало его еще более беспокойным. Драко снова повертел конверт в руках, похлопал им по ладони. Спокойствие не было нарушено полностью, но оно пошатнулось. Наклонилось. Прилив стал чуть сильнее. Он не повысил голоса и не выглядел особенно сердитым, подумал Гарри, что, должно быть, было хорошим знаком, но потом: — Ты не имел никакого гребаного права. Гребаный скальпель. Гарри открыл рот. Закрыл его. — Я не хотел... — Чего не хотел? — очень мягко спросил Драко. — Действовать за моей спиной? Нарушить единственное, чего я добился за последние несколько лет? Взять единственное, в чем я не потерпел неудачу, и приписать это чьему-то одобрению, как гребаный школьный значок, Поттер? — Это…нет. Дело не в этом. — Правда? Драко медленно выдохнул, уставившись на Гарри ледяным взглядом. Он по-прежнему ни разу не повысил голоса, и от этого было еще хуже, потому что Гарри не мог понять, откуда произошел взрыв. Он не знал, надвигается ли, или уже произошел в груди Драко, и остался только дым. — Я пытался помочь, — сказал Гарри почти беспомощно. Драко издал сдавленный, недоверчивый смешок. — Помочь? — он покачал головой, провел рукой по волосам, а затем схватил себя за затылок, сильно надавив пальцами на кожу. — Помочь? Как ты думаешь, Поттер, чему именно ты помогаешь? — Я подумал... я подумал, ты заслужил это. Выражение лица Драко изменилось. — Ты подумал, я заслужил... — он усмехнулся, отводя взгляд. — Ты не понимаешь. — Тогда заставь меня понять. — Я не хочу быть твоим гребаным проектом, Поттер! Взрыв. Голос резкий, слова звучат грубо и ядовито – так они звучат только тогда, когда исходят откуда-то из глубины души. — Мне не нужна твоя благотворительность. Мне не нужно, чтобы ты врывался и пытался исправить то, что никогда в этом не нуждалось. — Это не... — Гарри глубоко вздохнул, заставляя себя сохранять спокойствие. — Драко, это твоя работа. Твой талант. Я ничего не менял, я просто... — Ты просто решил за меня, — перебил Драко, скорее уставший, чем рассерженный. Он потер висок, на мгновение прикрыв глаза. — Ты не понимаешь, что наделал. — Я не пытаюсь из тебя что-то сделать, Драко. Я просто… Я подумал, что для тебя это может иметь значение. Драко снова глухо рассмеялся. Звук был сухой. Затем он двинулся – встал, прошелся взад-вперед, потом обратно, как будто стены были недостаточно широки, чтобы сдержать ярость, сочащуюся из его пор. — Может иметь значение для меня, — повторил он. — Ты имеешь в виду одобрение какого-то сварливого старика с титулом и волшебной палочкой, полной порошкообразного драконьего члена? Ты думаешь, мне это надо? — Я думаю, тебе нужно, чтобы кто-то увидел, на что ты способен, — сказал Гарри, его голос звучал мягче, чем следовало бы. — Ты проделал блестящую работу. Это все, чего я хотел – чтобы кто-то, кто разбирается в этой области, признал это. — Верно, — сказал Драко, медленно поворачиваясь. — И ты не мог просто сказать мне, да? Ты не мог просто сказать и оставить все как есть. Тебе приспичило – что? Отправить это за моей спиной, как будто я какой-то отчаявшийся маленький бродяга, которого ты пытаешься приютить? — Это нечестно. Я не этого хотел. — Но ты это сделал. После этого в комнате стало тихо, слишком тихо. Драко отвернулся, впиваясь пальцами в стол, словно пытаясь оставить след. То ли на себе, то ли на дереве, Гарри не был уверен. — Драко, я просто... — Избавь меня от этого, Поттер, — холодно усмехнулся Драко. — Ты думаешь, что, раз у тебя есть имя, наследие, гребаный золотой пьедестал, ты можешь просто раздать искупления, как гребанные подарки на вечеринке, и это все исправит. — Я так не думаю, — тихо сказал Гарри. — Ты, черт возьми, герой этого гребаного мира, — выпалил Драко с горечью в голосе. — Ты не представляешь, каково это, когда тебя отвергают снова и снова, когда тебе отказывают еще до того, как ты успел открыть рот. Знать, что каждая чертова комната уже решила, что ты не стоишь такого риска. — Я вырос в гребаном чулане, Малфой! — внезапно закричал Гарри, самообладание покинуло его. — Ты думаешь, меня никогда не игнорировали? Не пренебрегали? Я прожил в чулане большую часть своей жизни. Тебе нужен гребаный список людей, которые оставили меня позади? Я могу предоставить его в алфавитном порядке, если хочешь. Быть "героем" – не то, что ты думаешь. Я никому не нужен, им нужна история. Им нужен Мальчик, Который Выжил, а не мальчик, который, блядь, не мог заснуть без света первые пять лет в Хогвартсе! Что-то промелькнуло в глазах Драко, слишком быстро, чтобы Гарри смог расшифровать. — Быть желанным, даже если это только ради заголовков, все равно лучше, чем быть невидимым. — Ты думаешь? — парировал Гарри. — Это то, что ты чувствовал в Хогвартсе, когда толпа расступалась перед наследником Малфоем, ледяным принцем Слизерина? Кто-нибудь из этих людей действительно видел тебя? Имело ли значение, что они шептались о тебе, когда никто из них не знал, что ты играл на чертовой скрипке? Или что ты ухаживал за садом так, словно это единственное, что не дает тебе сойти с ума? — Это было лучше, чем если бы они смотрели на меня как на отброса! — выплюнул Драко. — Как будто я был опасен. Как будто я не заслуживал находиться рядом с ними. Черт, по крайней мере, когда они боялись меня, они замечали мое существование. Ты ведь не знаешь, каково это – исчезнуть, находясь в комнате, полной людей, верно, Поттер? Они... Драко замолчал, качая головой, сжимая и разжимая кулаки. Затем тише, более сокрушенно: — Они даже не видят меня. Гарри шагнул вперед, его грудь сжалась, а в горле пересохло. — Ты этого хочешь? Чтобы люди видели тебя? — Нет. Потому что я знаю, что они увидят. — Нет. Нет, не знаешь, учитывая, что ты даже не дашь этому чертову письму шанс. — Потому что это не... — Что, Малфой? — голос Гарри сорвался. — Это не доказательство того, что кто-то выбрал тебя? Что кто-то, у кого нет никаких гребаных намерений, прочитал твою работу и решил, что она гениальна? Что ты гениален? Драко отвернулся, стиснув зубы. — Уже слишком поздно. — Не правда. — Правда! — рявкнул Драко, резко оборачиваясь. — Ты не можешь просто дать кому-то гребаную крошку после того, как годами морил его голодом, и ожидать, что это зачтется. — Тогда что же зачтется? — спросил Гарри, задыхаясь от волнения и размахивая руками. — Скажи мне, Драко. Объясни мне по буквам. Я, черт возьми, сделаю это. Ты хочешь, чтобы я построил для тебя новый мир с нуля? Переписал прошлое десятилетие? Раскопал каждую могилу и умолял призраков простить тебя? Я, черт возьми, сделаю – только скажи мне, что именно. Выражение лица Драко изменилось – ярость угасла, под ней появилось что-то хрупкое. Он сжал челюсти, словно пытался проглотить стекло. А затем, внезапно, воинственность покинула его тело. Плечи опустились. Руки безвольно повисли по бокам. Он покачал головой, почти по-детски, как будто действительно не знал, что ответить. — Ты не можешь исправить все, Поттер, — пробормотал он, и тишина была хуже крика. — Нельзя вывести гниль из дерева, если она проникла в корни. Нельзя покрасить кору, она все равно погибнет изнутри. У Гарри тряслись руки. — Я построю вокруг тебя теплицу. И не дам жукам прогрызть твои листья. Драко моргнул. Затем издал какой-то звук – то ли смешок, то ли всхлип, то ли то и другое вместе – и провел рукой по волосам. Он выглядел измученным. Изгнанным. — Ты не понимаешь. У меня в груди яд, Гарри. — О, Драко. — Печаль разлилась по венам Гарри, тяжелая и жгучая. — Тогда я выпью его. Мы подавимся им вместе. В выражении лица Драко что-то дрогнуло, какая-то внутренняя преграда дала трещину. Его глаза наполнились непролитыми слезами. Его губы задрожали, но он не отвел взгляда. — Почему? — он прошептал. — Зачем выбирать такое? — Потому что это ты. Плечи Драко поникли, все его тело скрючилось, как будто он был слишком измучен, чтобы держаться прямо. Он опустился на край стула у окна. Он был похож на оболочку того, кто когда-то пел. — Тебе не следовало действовать за моей спиной, — сказал он в конце концов, не жестоко, но и не по-доброму. Просто устало. Чертовски устало. Гарри не ответил. Он не знал, что сказать. Он просто смотрел, как Драко провел рукой по лицу, выдыхая через нос. — Ты не должен был, — повторил Драко, на этот раз мягче. — Это было мое. Гарри открыл рот. — Не надо, — беззлобно перебил Драко. — Просто... не надо. Молчание, которое последовало за этим, было тяжелым и удушающим. — Пожалуйста, уходи. У Гарри скрутило живот. Он не пошевелился. — Поттер, — сказал Драко, и на этот раз в его голосе звучала почти мольба. — Пожалуйста. Гарри кивнул и когда он это сделал, что-то сломалось у него в позвоночнике. Он повернулся, чтобы уйти. За его спиной Драко убрал скрипку обратно в футляр, как будто она ему никогда и не принадлежала.