How to Unbreak a Boy

Гарри не мог его найти. Он проверил все обычные места. Библиотека была пуста и покрыта пылью. Дверь в гостиную, где стоял нетронутый чайный сервиз. Сад, где ветер шевелил лилии. Наверху, в спальне Драко, полутемной и пустой, постель застелена. Он оглядел коридоры – в поместье их было так много, что ему начало казаться, будто он находится в лабиринте без выхода. Чем дальше он заходил, тем сильнее страх скапливался у него в желудке, словно смертельный удар. Почему сегодня было так тихо? Небо за окном стало мрачным и серым, затянутым тучами, словно кто-то натянул ему на голову одеяло. Гарри был уверен, что собирается дождь. Он слышал, как вдалеке гремит гром, нашептывая, что скоро пойдет дождь. Его ботинки скрипели на верхнем этаже, на котором он почти не бывал. Дерево здесь пахло старо, заплесневело и сыро, как пергамент, оставленный под дождем. Коридор был узким, бесконечным и неиспользуемым, в нем скапливались пыль и паутина, как в банке из-под снов на чердаке, куда никто никогда не заглядывал. Обои облупились, как обожженная солнцем кожа. Свет не осмеливался проникать так далеко; то немногое, что там было, висело безвольно и серо. Он прошел мимо зеркала, повернутого лицевой стороной к стене. В конце коридора была дверь, приоткрытая ровно настолько, чтобы сквозь нее просачивался лучик света. Он толкнул ее и распахнул. Там был балкон, о существовании которого он и не подозревал. Он был спрятан между флигелями, возвышаясь над частью дома, с которой он еще не сталкивался – он не потратил много времени на то, чтобы осмотреть поместье, хотя его работа требовала этого. Но у Гарри, очевидно, были другие приоритеты. Плющ полз вверх по перилам, а камень крошился по краям, хотя казалось, что к нему никто не прикасался годами. Возможно, именно поэтому он и осыпался. В конце концов, пренебрежение творит чудеса. И затем… Вот и он. Драко стоял на краю. Нет, не у перил. На них. Он балансировал на каменном выступе. Он выглядел так, словно боги сотворили его и бросили с неба, когда оно оказалось слишком близко. Ветер подхватил его рубашку и распахнул ее. Гарри перестал дышать. Драко не оглянулся. Он был босиком, руки свободно свисали по бокам, ладони были обращены к воздуху, словно он ждал, что тот позовет его, возьмет в свои объятия. В его теле не было напряжения. И страха. Просто жуткое чувство спокойствия, которое Гарри начал узнавать. Не умиротворение. Отставка. Его светлые волосы были взъерошены, как будто он в отчаянии проводил по ним руками – или, что еще хуже, в раздумьях. Это были безразличные, механические размышления, которые предшествовали тишине. Гарри, казалось, не мог пошевелиться. Его легкие забыли о своей функции. Он наблюдал, как Драко уставился в зияющую серо-голубую пустоту, словно пытаясь найти причину, чтобы не сойти с нее, и не находил. Завывал ветер. Или, может быть, это был Гарри. — Драко? — его голос звучал приглушенно. Драко слегка повернулся. Он наклонил голову. Эта улыбка. — О, Поттер, — сказал он печально. — Ты пришел. Голос Гарри дрогнул. Он прочистил горло. — Что... ты там делаешь? Драко ответил не сразу. Ветер трепал подол его мантии. Гарри осторожно шагнул вперед. — Эй, спускайся, хорошо? Этот…этот выступ небезопасен. — Думаю, мне здесь нравится. От этих слов Гарри похолодел. — Почему? Здесь очень холодно. Здесь есть места получше. Давай, Драко. Спускайся. Губы Драко дрогнули. Улыбка, которая вообще ничего не значила. Где-то вдалеке прогремел гром, теперь он был ближе. Небо, казалось, стало чуть темнее, почти темно-синего цвета. Из-за этой темноты казалось, что мир заснул и забыл проснуться вовремя. Гарри почувствовал, как в горле у него заколотился пульс. Его голос упал до дрожащего шепота. — Не делай этого. — Чего не делать? — Драко наконец повернулся к нему вполоборота. Его взгляд был непроницаем. Спокойствие в опасной, смертельной степени. — Я просто стою, Поттер. Я ничего не делаю. — Ты меня пугаешь. — Правда? — Да. Пауза. Драко снова посмотрел на небо. — Сегодня мрачный день, — пробормотал он. — Пасмурный. Одни… тучи. Может быть, пойдет дождь. Гарри подошел на шаг ближе. — Драко, пожалуйста. — Дело в том, — рассеянно сказал он, — что небо сегодня какое-то доброе. Тебе не кажется? Оно ни о чем не просит. Это просто… здесь. — Я тоже, — попытался возразить Гарри, и в его словах сквозило отчаяние. — Я тоже, Драко. Я тоже здесь. Просто спустись, и мы сможем... — Все это немного расплывчато, правда? — он неопределенно махнул рукой, оглядываясь по сторонам, как будто видел окружающее впервые. Гарри сглотнул. — Я искал тебя. Я…я думал, что ты, возможно... — Умер? — спросил Драко, почти забавляясь. — Ты такой милый, когда паникуешь, Гарри. Гарри вздрогнул. — Это не смешно. — Я не смеюсь. — Ты сейчас, черт возьми, не серьезно. — В голосе Гарри зазвучали резкие нотки. Паника, смешивающаяся с разочарованием и чистым страхом. Драко улыбнулся шире. — Нет, Поттер. Не серьезно. Гарри отступил на полшага. — О чем ты говоришь? — огрызнулся он. — Что это вообще значит... — Я ненастоящий, — медленно произнес Драко, склонив голову набок, что могло бы сойти за веселье, если бы его взгляд не был таким нежным. — В этом-то и весь трюк, правда? Тебе всегда было трудно понять, что реально, а что нет, Поттер. У Гарри пересохло в горле. Драко грациозно развернулся, снова повернувшись к Гарри спиной. — Ты вернулся обратно. Во времени. Заключил сделку со стариной Смертью. Ты поверил в историю о моем спасении, которую сам же себе и рассказал. Должен сказать, все это очень романтично. Очень благородно. Сердце Гарри колотилось о ребра. Он не мог отдышаться. — Прекрати, прекрати это... — Только ничего из этого не произошло. — Драко остановился и оглянулся через плечо. — Ты ведь знаешь это... верно? — Нет. Нет... я... Послышался хриплый звук, полный тоски. — Ты не смог спасти меня, Гарри. Я умер. Я полагаю, это показалось тебе очень неожиданным. Не то чтобы я думал, что ты когда-нибудь будешь думать обо мне, но, тем не менее, тебе трудно это осознать. Я понимаю. Теперь глаза Гарри горели. Он не был уверен, плакал ли он на самом деле, или просто начался дождь. — Прекрати. Это не правда – заткнись! Ты лжешь! — Да? Или ты просто обратил скорбь в симпатичную обертку, чтобы гнить в ней? — Я ничего не выдумываю. — На самом деле меня здесь нет, — прошептал Драко, поворачиваясь. Он наклонился к Гарри, как будто собирался поделиться с ним секретом. Его глаза были пустыми, а улыбка слишком мягкой. — Но не волнуйся, Гарри. Ты прекрасно притворяешься. Сверкнула молния. Гарри, спотыкаясь, шагнул вперед. — Не... не говори так. Ты не имеешь права так говорить. Ты здесь. Со мной. Я... — его голос сорвался. Его руки дрожали. Он протянул руку, его пальцы подергивались в воздухе, словно не были уверены, что хотят достать – запястье Драко, его пальто, его дыхание, что угодно. Ему просто нужно было прикоснуться к нему. — Позволь мне. Пожалуйста, позволь мне обнять тебя. Я... мне нужно знать, что ты настоящий... Драко снова улыбнулся, печально и отрешенно, как маяк, который уже поглотило море. Наконец он шагнул с уступа и спрыгнул на платформу рядом с Гарри. Гарри потянулся к нему, но Драко первым коснулся его лица. Его большой палец скользнул по скуле Гарри. Она была теплой. — Боже, — пробормотал Драко. — Ты всегда так выглядел, когда пытался удержать мир от распада. Это так же божественно, как и трагично. Гарри прерывисто выдохнул, прежде чем прижаться щекой к ладони Драко – и он до мозга костей понимал, что это, должно быть, какая-то жестокая, извращенная шутка, потому что Драко был здесь, и от него исходило тепло, и его пальцы, о которых Гарри всегда мечтал, касались лица и нежно поглаживал его кожу, и... Гарри мог умереть прямо там, и все будет в порядке, потому что Драко Малфой здесь, он настоящий, он касается Гарри, и это все, о чем Гарри мог когда-либо мечтать. — Тебе всегда нужно было что-то исправлять, — тихо сказал Драко, проведя большим пальцем по губам Гарри. Гарри вздрогнул от этого мимолетного прикосновения. — Жаль, что я не мог избавить тебя от этого бремени, Гарри. — Я могу это исправить. Я все исправлю. — Слова прозвучали как прерывистый выдох. — Ты не умер. Я…я здесь. Я вернулся. Я... пожалуйста… Его большой палец скользнул прямо под глазом Гарри. Гарри понял, что плачет. — Все в порядке, Гарри. Я знаю. Ты делаешь все, что в твоих силах, дорогой. В груди Гарри что-то оборвалось. Другая рука Драко присоединилась к первой, обхватив лицо Гарри, как будто это было что-то хрупкое – и так оно и было. Он уперся лбом в лоб Гарри. Дыхание смешивалось с дыханием. Давление в груди Гарри стало невыносимым и нарастало. Как будто он больше не мог вместить себя в свою оболочку. Как будто все, из чего он был сделан, превращалось в скорбь. — Все в порядке, — повторил Драко. — Ты можешь отпустить меня, Гарри. Отпусти меня. — Нет. Я не могу. Не могу, Драко. Я не стану. Я не стану. Не стану... — Такого никогда не было. — Я вернулся, — доказывал Гарри, раздраженный и сломленный, как ребенок, впервые в жизни испытывающий душевную боль. — Я вернулся, чтобы спасти тебя. Ты не понимаешь. Это не какое-то заблуждение – я заключил сделку. Я заключил сделку с гребаной Смертью, и она отправила меня обратно, и я собираюсь остановить это… я остановлю это, Драко… — Шшш. Все в порядке, дорогой. — Не в порядке. — Гарри снова дрожал. — Ты не можешь оставить меня. Я пережил всех остальных – я похоронил Сириуса и Ремуса, я видел, как погиб Фред, я похоронил себя, Драко, и я все равно продолжал жить, но этого я не переживу. Я не переживу. Не переживу. — Но ты уже пережил. — Что? — Ты уже это пережил, Гарри, — прошептал Драко. — Меня здесь нет. Я не стоял на краю того обрыва. Я не смеялся, когда ты произносил то дурацкое заклинание. Я не брал тебя за руку. Я никогда не читал твоего списка. Я никогда так не прикасался к твоему лицу. — Нет, — прохрипел Гарри. — Нет, это не правда, не может быть... Драко наклонился и нежно поцеловал его в лоб, словно прощался. Это было похоже на начало. И на конец. Все сразу. Это было и приветствие, и прощание в равной мере. — Ты спишь, Гарри. Просыпайся. Руки Гарри взлетели к лицу, сжимая запястья, все еще обхватывающие его. — Нет. Нет! Если это сон, я останусь в нем. Останься со мной, Драко. Пожалуйста. Ты не можешь уйти. Мы можем просто... мы можем остаться в этом сне, вместе, правда? — Я бы остался, если бы мог. Колени Гарри подогнулись. — У меня еще есть время. У меня есть время. Время еще есть. Я могу все изменить. Есть еще три дня – у меня осталось три дня! — Гарри, — мягко прервал его Драко. — Забудь об этом. Ты должен проснуться. Гарри яростно замотал головой. — Я не понимаю, я... Драко убрал руки с его лица. Молния прорезала воздух. Гром сотряс землю. Казалось, мир вокруг него расплывается по краям, виноградные лозы превращаются в туман, небо прогибается внутрь, словно рушится вместе с сердцем Гарри. — Я скучаю по тебе, — прошептал Гарри. Драко улыбнулся. — Тогда найди меня. Сон оборвался, как иней на солнце. Гарри с криком проснулся.

—

Кости Гарри налились свинцом. Кто-то трансфигурировал их в долбаные цементные блоки. Каждый сустав трещал, как проклятый, когда он рывком поднялся с кровати, хватая ртом воздух, который казался ненастоящим, не мог быть настоящим – только не после этого. Его сердце бешено колотилось, тело превратилось в патоку. Он споткнулся, едва не зацепившись за край одеяла, мокрый от пота и дрожащий, каждый вдох давался с трудом. Он вытер лицо, не глядя, размазывая высохшие слезы по скулам. Его взгляд метнулся к ночному столику. 7:03 утра 29 апреля 2000 года. Он проверил еще раз. 29 апреля 2000 года. Снова. 29 апреля. 29 апреля. 29 апреля. Колени Гарри подогнулись. Он упал на край матраса и вцепился в него, как в гребаный спасательный плот, уставившись на цифры, пока они не расплылись. Пока они не начали кровоточить. Пока его собственный шепот не вырвался из горла, как молитва или наказание: — Все еще здесь. Все еще здесь. Все еще... Еще не поздно остановить его. Еще не поздно удержать его. Еще не поздно. Боже, надеюсь, еще не поздно…

—

29 апреля 2000 года Драко, я не могу дышать. Я не могу дышать. Не могу. Не тогда, когда я не знаю, будешь ли ты здесь завтра. Я продолжаю думать, что должен быть благодарен. И я благодарен. Эти последние дни – черт возьми, никто не понимает. Никто не может обернуть время вспять. Люди умирают, а живым остается кричать в подушки, прося еще одну секунду. И у меня с тобой их было десятки. Сотни. Я запомнил твой голос. Я видел, как ты смотришь на вещи, когда думаешь, что никто не видит. Я касался твоих рук. Я слышал, как ты дышишь. Я должен быть благодарен. Но я не могу. Я эгоистичен, опустошен и напуган до чертиков, потому что я увидел тебя – невозможные, прекрасные, простые частички тебя. И как, черт возьми, мне жить, зная, что это может быть не навсегда? Ты сказал, что крошки не засчитываются, когда тебя морили голодом всю жизнь. Ты прав. Я не могу ждать, затаив дыхание, решишь ты остаться, или нет. Но я буду. Я буду ждать. Ради тебя. Так долго, как смогу. Но, Драко... Если я снова потеряю тебя, я не думаю, что переживу это. Я не думаю, что хочу это пережить. Так что, пожалуйста. Пожалуйста, не уходи. Не может быть, чтобы я влюбился в тебя только для того, чтобы снова потерять. –Г.

—

Драко был в саду. Все еще здесь. Гарри не двигался. Он стоял за окном, крепко вцепившись в подоконник пальцами. Прижался лбом к холодному стеклу. Он не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме тихой, апокалиптической скорби от любви к кому-то, кто еще дышал, но был уже наполовину похоронен. Из его горла вырвался звук, который он не смог распознать. Его руки дрожали. Это было такое отчаяние, которое невозможно было выразить словами. Какая-то боль, которая пронзала не столько тело, сколько безбожные части души. Драко медленно шел по саду, задевая пальцами лепестки, словно снова здоровался. А может, наоборот. Может, он прощался мягкими, мимолетными прикосновениями. Так бы он поступил и с Гарри? Лишь одно, последнее прикосновение его пальцев к руке Гарри, прежде чем исчезнуть. И Гарри проведет остаток своей жизни, пытаясь почувствовать это снова. Но... его плечи поднялись и опустились, и этого было достаточно, чтобы Гарри устоял на ногах. Едва. Он не выходил на улицу. Просто стоял за стеклом, как призрак на собственных поминках, слишком несчастный, чтобы вовремя войти в часовню. Он не был уверен, что дышит. Даже сам процесс вдыхания воздуха казался неправильным, как будто он каким-то образом забирал его из легких Драко. Он предпочел бы тысячу раз задохнуться, прежде чем решиться на такой риск. Его сердце все еще пыталось выпрыгнуть из груди. Все еще здесь, подумал он. Все еще. Здесь. Гарри думал, что сможет пережить это. Каким бы ни был исход, он сможет пережить это так же, как пережил войну, потери и кладбища, полные имен, которые он никогда не сможет забыть. Он ошибался. Если Драко умрет, Гарри последует за ним. Без палочки и записки. Не поэтично и не каким-то трагически прекрасным образом, при свечах и панихидах, что люди называют трауром. Нет. Он будет разлагался на ходу. Сожмется внутрь, как умирающая звезда. Его легкие разрушаться, медленно и эгоистично, пытаясь вдохнуть воздух, который больше не казался пригодным без звука голоса Драко. Его ребра затрещали бы от того, как сильно старались удержать сердце, которое больше не хотело биться. Его желудок сжался бы от чувства вины. Его магия бы иссякла. Его кожа будет шелушиться, как от обморожения у человека, который слишком долго простоял на холоде, ожидая кого-то, кто так и не вернулся домой. Он угаснет так тихо, что они едва заметят, пока однажды он не потеряет сознание в комнате, полной людей, которые любили его, но не понимали, почему он так и не оправился от этого. Все еще здесь. Гарри хотелось упасть на свои гребаные колени и кричать, пока его горло не разорвется, а мозг не вытряхнется из костей. Ему хотелось рыдать так сильно, пока чертово небо не обрушится на него. Он хотел, чтобы земля раскололась и утащила его под землю – грязь во рту, черви в легких, земля в ушах, чтобы он, черт возьми, не слышал собственных мыслей. Он хотел, чтобы она похоронила его. Раздавила под своей тяжестью. Пусть корни пробьют его грудную клетку и опутают позвоночник. Пусть земляные щупальца проникнут в его внутренности и удержат его на глубине шести футов, где самое место горю. Где ему, черт возьми, больше не придется этого чувствовать. Потому что, если Драко уйдет, какой будет смысл жить? Гарри прикусил щеку изнутри, пока не почувствовал вкус крови. Потому что он знал: если Драко умрет, мир продолжит вращаться. Звезды все еще будут гореть. Ветер по-прежнему будет шелестеть в кустах. Но не Гарри. Он остановится. Навсегда. Но сейчас Драко дышит. А Гарри даже не пытается выдохнуть. Пусть у него будет весь воздух. Пусть у него будет все.

—

Гарри решил поработать над западной стеной – чем-то второстепенным, потрескавшимся и крошащимся, но этого было достаточно, чтобы отвлечь его. Руны нуждались в закреплении, камни были выщерблены, как гнилые зубы, но дело было в другом. Стена была снаружи. И Драко был снаружи. Он не мог заставить себя подойти к нему. Боже, ему нужно... нужно дотронуться до запястья Драко, просто чтобы сосчитать его гребаный пульс, просто чтобы знать, но он не мог. Только не после того сна. Не после того, как он увидел зеркало, молнию и призрак мальчика, который сказал отпустить его. Поэтому он держался достаточно далеко, чтобы Драко его не заметил. Но достаточно близко, чтобы он мог оглянуться через плечо и увидеть доказательство того, что тот все еще дышит. Ветер трепал подол пальто Гарри, пыль клубилась вокруг его ботинок, а палочка волочилась по камню. Его руки задрожали, когда он слишком сильно задумался. Он заставил себя успокоиться. И тут... он услышал шаги. Драко. Гарри не обернулся. Просто продолжал работать. Он вспомнил их последний разговор – не слишком приятную реакцию Драко на то, что Гарри отправил его работу Элиасу Уитмору. Гарри решил, что лучше прикусить язык. Он и так уже перешел все границы во многих отношениях. Последнее, что ему было нужно, это чтобы Драко изгнал его из поместья – у него и так оставалось всего три дня. Драко переминался с ноги на ногу позади него. Звук гравия, раздавленного в нерешительности. — Я плохо себя повел. Гарри покосился на наполовину заделанную трещину в камне. — Это извинение? Пауза. Затем, мягче: — Да. Боль в груди Гарри немного утихла, этого было достаточно, чтобы его легкие вспомнили, как работать. Он повернулся. Драко стоял на солнце, словно это был сироп, разлитый специально для него, золотистый, тягучий и немного липкий. Его поза выражала ленивую элегантность и усталость в конце рабочего дня. Рубашка сползла с одного плеча, словно устала от приличий, рукава закатаны до локтей, как будто он боролся с ветром и проиграл. Он был меньше похож на человека и больше на то, о чем мечтал сад, когда ему было одиноко – наполовину мальчик, наполовину цветок, невозможный и покрытый перепачканными грязью поцелуями. Его пальцы были испачканы углем, как будто он писал заклинания на языке, понятном только розам. На ботинках у него был мох, а в волосах – листья, но он, казалось, не обращал на это внимания. Ветер трепал подол его рубашки, словно влюбленный. Свет лениво следовал за ним, не зная, то ли позолотить шею, то ли задержаться в ложбинке между ключицами. Он был похож на стихотворение, выпавшее из птичьего гнезда. Гарри посмотрел на него и забыл, как дышать. Он едва заметно улыбнулся. — Тебе не обязательно извиняться передо мной. — Я плохо себя повел, — повторил Драко, на этот раз тверже. — Ты пытался… помочь. Голос Гарри оставался нежным. — Все нормально. — Нет, не нормально. — Нормально, — Гарри пожал плечами, его взгляд смягчился. — Тебе позволено чувствовать себя паршиво. И... тебе необязательно быть идеальным все время, Драко. При условии, что… — Можешь уже... прекратить это! — голос Драко прозвучал как удар молнии, внезапно и пронзительно. — Я знаю, что у тебя комплекс спасителя размером с чертову Шотландию, но прекрати! Перестань искать для меня оправдания, перестань прощать меня. Гарри не дрогнул. Он просто наблюдал за ним. — Ты думаешь, я это делаю? Кто сказал, что тебя нужно прощать, Драко? Драко открыл рот. Закрыл его. — Ты не думаешь, что у тебя нет права на плохой день? — Я уверен, что много кто так считает. — Что ж, — сказал Гарри, стряхивая пыль с пальцев, — скоро ты поймешь, что многие люди ни черта не понимают, даже если им разжевать. Драко рассмеялся, и напряжение спало с его плеч. — А ты, я полагаю, не из таких людей? — Нет. — ...Ты говорил, — произнес Драко уже тише. — Я могу чувствовать себя паршиво при условии, что? Гарри посмотрел на него и подошел чуть ближе. — При условии, что ты не будешь принимать паршивые дни за все, что есть на свете. Драко сглотнул. — Представь, что это золотой снитч, Малфой. Драко нахмурился. — Что? — Снитч. Это метафора. Драко закатил глаза. — Я серьезно, — сказал Гарри. — Гораздо проще получить удар бладжера в лицо – черт возьми, иногда кажется, что это происходит нарочно, – но снитч где-то рядом. Где-то там. Даже если в большинстве случаев его не видно. Тебе просто нужно продолжать искать его. Драко искоса взглянул на него, его голос звучал сухо, как кость в горле. — Это еще один способ сказать, что из меня никудышный ловец, Поттер. Гарри выдавил из себя смешок. — Это ты сказал, не я. — Ты сравниваешь эмоциональное состояние людей с игрой в квиддич? — Только тех людей, которые мне нравятся. — Печально. — Драко переступил с ноги на ногу. — И все же. Я был не очень добр. Ранее. Насчет Уитмора. — Я же сказал тебе, что все нормально. — Не нормально. Гарри улыбнулся, тепло и невероятно нежно. — Драко, тебе позволено чувствовать. Громко. Плохо. Неудобно. Ты не должен извиняться за то, что ты человек. Драко отвернулся, сжав губы. — Я не всегда чувствую себя... Он замолчал. Прошло мгновение. Может быть, два. — Иногда, — медленно произнес Драко, — я как будто... оказываюсь за стеклом. Я все вижу – и слышу людей вокруг, – но между мной и миром есть толстый невидимый барьер. И никто, кажется, не замечает, что я на другой стороне. Гарри не пошевелился. — Иногда я просто чувствую... — он пожал плечами. — Ничего. Или все. Это переменчиво. Неудобный. Недостойно. — Я думаю, достоинство переоценивают, — возразил Гарри. — Однажды на мероприятии в Министерстве я руками съел половину пирога с патокой. Гермиона чуть не отреклась от меня. Тихий вздох, почти смешок, сорвался с губ Драко, прежде чем он смог его сдержать. — Ну, естественно. — Я просто говорю. Достоинство – это для портретов. Не для людей. Губы Драко дернулись. — Я серьезно, — продолжил Гарри. — Тебе не нужно быть аккуратным в этом. Тебе не нужно называть, объяснять, или укладывать в красивые маленькие коробки. Тебе даже не нужно заканчивать свои чертовы предложения. Драко потер пятно на ладони, словно там было написано что-то оскорбительное. — Ты слишком серьезен для человека с такими волосами. Гарри удивленно фыркнул. — А ты слишком красивый для человека с таким языком. Драко моргнул, поднял глаза – и вот она снова: почти улыбка. Проблеск света сквозь грозовую тучу. — Осторожно, Поттер. Гарри с притворно невинным видом поднял обе руки. — Я просто указываю на факты. Драко издал хриплый звук, который мог бы сойти за смешок, а мог и за выдох. Затем, не сказав больше ни слова, он повернулся и направился обратно через сад, туда, где оставил на скамейке свой альбом для рисования, страницы которого слегка трепетали на ветру, как беспокойные мысли. — Драко. Он оглянулся через плечо. — Я всегда замечал, — тихо сказал Гарри. — Что ты был по ту сторону стекла. Драко замер. — Даже когда ты думал, что никто не замечает. Я видел тебя. Я вижу тебя. Я думаю... — голос Гарри дрогнул, затем выровнялся. — Я думаю, что, возможно, иногда именно ты не замечаешь, что с другой стороны кто-то пытается прорваться. Драко еще немного постоял в тишине, затем медленно кивнул. Едва заметно. Затем он вернулся к своим наброскам.

—

Гарри не пытался быть пессимистом. Не совсем. Не намеренно. Но правда была неприятной и безжалостной: он не узнает, пока не станет слишком поздно. Так всегда, не так ли? В доме тихо до поры, до времени. Дверь просто закрыта, пока и вовсе не перестанет открываться. Мальчик просто уставший, пока не уйдет. У него могло быть миллион таких утренних моментов, если бы только Вселенная позволила – Драко что-то бормотал себе под нос, рисуя, волосы его были взъерошены, словно он спорил с ветром и проиграл, солнце скользило пальцами по бледной линии его шеи, словно тоже было влюблено в него. Гарри мог бы слышать заливистый смех, над подгоревшими блинчиками. У них могли быть споры из-за "Монополии", которые заканчивались бы румянцем на щеках и самодовольными ухмылками, а Гарри срывал поцелуй, чтобы победить. У него могла быть целая жизнь, полная этого – золотого света, льющегося сквозь увитые плющом окна, лугов, вздыхающих под ними, Драко, смотрящего вверх с углем в руках и магией во рту. Это все могло быть его. Возможно, именно это и делало все таким жестоким. Потому что между всеми этими мягкими, теплыми, священными вещами все еще были тихие, опасные, невидимые вещи. Вещи, которые кровоточили скорее внутри, чем вслух. Рука Драко дрогнула, когда он потянулся к чашке, и рукав и Гарри замерли в воздухе – как будто он вспомнил, что ему не позволено хотеть. То, как его взгляд иногда задерживался на крышах, перилах, высоких гранях зданий, словно ветер нашептывал ему на ухо старый секрет. Молчание перед его ответами, достаточно долгое, чтобы в нем можно было утонуть. И что Гарри с этим делать? Что ему делать с этим мальчиком, сделанным из мрамора и прерий, из чернил и ниток, и ужасной, безмерной печали? Возможно, когда-то его и называли спасителем, но какой глупой шуткой это обернулось. Что ж, прекрасно. Если это было так – если все, что Смерть предложила ему, – это последние несколько священных мгновений с Драко, – он воспользуется этим. Он сохранит их. Он вцепится в них окровавленными пальцами и бросит вызов миру, пусть попробует вырвать их у него из рук. Может быть, это эгоистично или отчаянно. Может быть, это неправильно. Но как можно было получить такой ужасный и в то же время прекрасный подарок – одолженное время – и не воспользоваться им? Как он мог смотреть на Драко, поцелованного солнцем и все еще рисующего под ивовыми сережками, и не хотеть сберечь каждую секунду, словно запретную сладость. Как он мог сделать что-то, кроме как запечатлеть это воспоминание в своей коже, чтобы его никогда не смогли забрать? Он воспользуется каждой чертовой секундой, которая у него осталась. Поэтому он ничего не сказал, когда подошел. Он пересек лужайку и опустился на траву рядом с Драко, вытянулся на спине, расслабив конечности и прикрыв глаза. Он вдохнул аромат залитой солнцем земли, магии и одеколона Драко и представил, что это начало вечности. На одно невероятное мгновение небо застыло. На одно невероятное мгновение Гарри позволил себе поверить, что у них впереди полно времени. Взгляд Драко скользнул по нему, и на его лбу появилась легкая озадаченная складка. Перо на мгновение замерло, обдумывая произошедшее, затем он вернулся к своему блокноту. — Ты что, так и собираешься здесь лежать? — его голос звучал сухо, в нем слышался лишь отдаленный интерес. Он не отрывал глаз от альбома. Гарри что-то промычал. — Ммм. Раздался тихий смешок. Звук переворачиваемой страницы. — Мне стоит беспокоиться? — Возможно, — лениво произнес Гарри. — Но я бы не стал беспокоиться. Драко выдохнул через нос, изображая легкое удивление. — Скажи мне, что ты рисуешь. Перо на мгновение замерло, прежде чем продолжить. — Зачем? — Мне любопытно. Еще одна пауза. Затем вздох. — На самом деле, ничего особенного. Просто... — Драко замолчал, задумавшись. — Все началось с плюща в западном крыле. Мне показалось интересным то, как он рос вдоль каменной кладки. Но я отвлекся. Гарри приоткрыл один глаз и слегка повернул голову. — На что? Драко заколебался. — Свет – видишь – он проникает сквозь ветви. То, как он отражается от предметов. То, как он – не знаю – движется, я полагаю. Гарри почувствовал, как к горлу подкатывает что-то неприятное. Он подумал – как жестоко, что тот, кто видит свет, верит, что он не принадлежит к миру, который его создал. Как он не понимает, что этот проклятый свет сияет для него? Гарри не думает, что Драко осознает, как легко было влюбиться в него, как легко боготворить то, как он наклонял голову, когда слишком сильно задумывался. Это было так просто. Как дышать. Или истекать кровью. Он тихо вздохнул и снова закрыл глаза. Солнце растекалось по его коже, как мед, теплое и невероятно мягкое, золотя его кости нежностью, которой он не заслужил. Он окутывало его, как прощение, и Гарри негодовал на это. Казалось несправедливым быть согретым чем-то таким нежным, когда солнце даже не потрудилось прикоснуться к горю мальчика рядом с ним. Он слышал тихое царапанье пера по пергаменту рядом с собой. Он мог представить себе это с закрытыми глазами. Драко, вот так держит перо, изящными, точными движениями двигает запястьем, его брови чуть-чуть приподнимаются – так бывало, когда он сосредотачивался. Он отстраненно задавался вопросом, если бы все было по-другому – если бы Драко был другим, если бы он был другим – могла бы его жизнь быть такой? Воздух, пропитанный сахаром, пчелы, опьяневшие от лаванды. Ветер с привкусом тимьяна. Лепестки сминаются под локтями. Откуда-то издалека доносится запах яблок и дикой мяты, доносимый легким ветерком. Цикады жужжат в земле, словно биение сердца. Было бы этого достаточно для Драко? Пальцы Гарри, вцепившиеся в траву, слегка дернулись. Хотел бы Драко умереть, если бы знал раньше, что у него может быть это? Захотел бы он иметь эту жизнь хотя бы вполовину так сильно, как Гарри? Неужели он не чувствует этого прямо сейчас? — Ты спишь? — голос Драко звучал рассеянно. — А какая разница? — Никакой, я полагаю. Возможно, это были ласкающие солнечные лучи или успокаивающий ритм пера Драко. Возможно, это было потому, что Драко не ожидал, что Гарри скажет что-то до глупости глубокомысленное. Возможно – что более вероятно – это было чувство неизбежности, которое так сильно давило на грудь Гарри, что он чувствовал, что должен что-то сказать. И он начал говорить. Возможно, на тот случай, если у него мало времени. — Не знаю, нравится ли мне летать. Драко на полсекунды остановился. — То есть, я знаю. Очевидно. Думаю, мне это всегда будет нравится. Нет ничего лучше этого, правда? — Гарри задумчиво посмотрел на небо. — Но, думаю, мне это нравилось больше, пока я не узнал, каково это – падать. Повисла тишина. Затем… — Это отвратительно поэтично, Поттер. Тебе должно быть стыдно. — Его голос прозвучал слишком мягко, чтобы быть жестоким. Гарри выдавил смешок. — Да, хорошо. — Пауза. — Было время, когда я хотел стать укротителем драконов. В детстве. И когда я встретил Чарли Уизли, но, ну. Турнир Трех Волшебников убил эту мечту раз и навсегда. Драко, наконец, поднял голову и, моргая, уставился на него, перо зависло в воздухе. — Что? — спросил Гарри, и его щеки слегка покраснели. — Это нелепо. — Мне было восемь. В то время это казалось крутым. Драко издал какой-то звук, похожий на смешок, и вернулся к своим штрихам. Он слегка наклонил альбом, и дневной свет отразился на текстуре пергамента, как будто он советовался с солнцем, прежде чем приступить к следующему штриху. — Что ж, полагаю, мне не стоит удивляться. У тебя есть привычка попадать в опасные ситуации. Ободренный, Гарри продолжил. — Когда я был ребенком, я думал, что у всех день рождения 31 июля. Знаешь, потому что Дурсли никогда не упоминали о моем. Я подумал, что если у меня его нет, то и ни у кого другого его тоже нет. Пальцы крепко сжали перо. Драко замер. Гарри не хотел этого говорить. — Я понял, что был неправ, когда мне исполнилось шесть. В том году Дадли устроили большую вечеринку. Они наняли клоуна. Он был капец каким страшным. — Он взглянул на Драко. — Тебе нравятся твои дни рождения? Он тихо ответил: — Мне нравились подарки. — Конечно, что же еще. Какой был самый лучший подарок из всех, что тебе дарили? Драко задумался, постукивая пером по нижней губе. — Книга. Логично. — А худший? — Тоже книга. Это была история семьи Малфой, — ответил он почти мгновенно, как будто никогда этого и не забывал. — Капец. — Ты так говоришь, но я уверен, что ты реально прочитал бы ее. — Справедливое замечание. Снова воцарилась тишина. Драко продолжил рисовать. Перо вдавливалось в папирус, плавный чернильный узор, казалось, превращался в нечто живое. Гарри почувствовал ревность. Не к рисунку, нет – к чертову пергаменту, потому что к нему прикасались. Он чувствовал прикосновение этих тонких пальцев, тяжесть запястья, лежащего сверху, тишину его ровного дыхания, которое прерывалось, когда он думал о том, где сделать следующую отметку. Это было такое обычное занятие, но, конечно, Драко Малфой не мог держать перо, как обычный человек. Нет. Он рисовал, как человек, который никогда не знал бога, поэтому он стал им, разговаривая только графитом и остатками чернил. Сам того не желая, Гарри сказал: — Не знаю, зачем я тебе все это рассказываю. — Потому что ты слишком много болтаешь. — Да, возможно. Драко на мгновение замолчал, затем пробормотал, скорее для себя, чем для Гарри: — Приятно, быть услышанным, не так ли? — Да, — Гарри моргнул. — Да, это так. Он закинул руки за голову, наблюдая, как медленно и тяжело плывут облака. Одно из них было похоже на льва. Другое – на корабль с оборванными парусами. Гарри наблюдал за их ленивым движением, за тем, как они движутся, ничем не обремененные. Ему было интересно, как Драко видит их – как бы он их нарисовал. Глаза, которые превращают свет в речь, плющ – в балетные движения. Те же глаза, которые воспринимают пыль как поэзию и все равно решают оставить ее позади. — Поттер. Гарри промурлыкал, не оборачиваясь. — Да? — Я тоже тебя видел. В груди Гарри что-то перевернулось – возможно, его сердце, или то, что от него осталось. Он моргнул один раз. Второй. — Правда? — Да. Гарри закрыл глаза, облака казались белыми на фоне покрасневших век. — Я знаю. Черт, он любит его. Хотя он знал это уже довольно давно, осознание все равно поразило его, как проклятье в грудь. У него перехватило дыхание. У него помутился рассудок. Ощущение было такое, будто кто-то начисто стер пар с зеркала. Это больше не было вопросом. Это было свободное падение. Гарри даже не понял, что это значит. Вся его жизнь была одним долгим, неспешным уроком на тему "Да хрен его знает". Любовь должна что-то значить, правда? Так говорилось в книгах. В фильмах. Везде. Любовь предполагает завтрашний день и день после, совместные завтраки, мятые простыни и споры о том, кто опять забыл купить молоко (если спросить Драко, ответом всегда был Поттер). Предполагалось, что так и будет. Это должно было стать тем, что, черт возьми, победит все. И какое-то время Гарри даже верил в это. Любовь спасла его от смертельного проклятия, не так ли? Но... Ну что ж. Драко Малфой был спичечным коробком, который уже успел поджечь сам себя. Любовь с, черт возьми, ограничением по времени. Гарри Поттеру любит кого-то, кто скоро умрет. Ничего нового. Его легкие внезапно словно взорвались. Он вдохнул через нос, отсчитывая несколько секунд. Если бы он этого не сделал, то задохнулся бы, и тогда Драко поднял бы глаза. Гарри не нужно было, чтобы он это видел. Тогда ему пришло это в голову – возможно, он все неправильно понял. Он всегда думал, что если Драко умрет, то Гарри останется гнить в тишине. Размякнет, а потом скиснет. Сморщится, как плод, упавший с дерева, и будет запекаться и чернеть под равнодушным солнцем. Забытый в траве. Предоставленный осе и погоде. Но, возможно, он не учел, что есть другой вариант. Может быть… Может быть, он предпочел бы умереть вместе с ним. Может быть, все это – азартная игра, перепись времени – было просто способом Смерти позволить ему наблюдать за последствиями. Божественная шутка. Пощечина за попытку перехитрить судьбу. За то, что он вернулся с вокзала Кингс-Кросс, как будто имел на это право. Возможно, в этом и был ответ. Может быть, если Драко уйдет, Гарри сможет последовать за ним, и это все изменит? Разве это не исправит ситуацию? Если бы они ушли вместе, – бок о бок – может быть, тогда это не будет такой потерей. Может быть, не будет ощущения, что Вселенная забрала то, к чему ей никогда не суждено было прикоснуться. Блядь. О чем он, черт возьми, думал? — Поттер, какой бы нелепый экзистенциальный кризис у тебя там ни был, пожалуйста, прекрати. Гарри издал удивленный смешок. Драко выгнул бровь, наконец, взглянув на него без всякого выражения. — У тебя снова было такое выражение лица. — Какое? — спросил Гарри, слегка запыхавшись. Драко неопределенно махнул рукой в воздухе. — Это ужасное болезненное, глубоко замученное, указывающее на то, что ты готов произнести страстную гриффиндорскую речь о том, что цветы имеют значение. Гарри фыркнул, затем сменил тему. — Что такого ты вообще рисуешь? — Ничего. — Лжец. — Гарри приподнялся на локте и попытался заглянуть в страницу. — Ну же. Дай посмотреть. Драко тут же отодвинул альбом. — Ни в коем случае. — Почему нет? — Потому что это мое. Гарри закатил глаза и лениво потянулся. Кончики его пальцев едва коснулись края пергамента, прежде чем Драко отдернул его подальше, свирепо глядя на него. — Поттер. Гарри ухмыльнулся. — Драко. Драко сжал губы, выглядя так, словно вел внутреннюю войну, а потом вздохнул. — Ладно. Раз уж ты такой чертовски настойчивый. — Он захлопнул альбом и сунул его Гарри, прежде чем тот успел осознать, что происходит. Гарри несколько раз моргнул. — Ты уверен? — Не заставляй меня передумать, Поттер. Гарри выпрямился, едва касаясь кончиками пальцев кожаной обложки. Он заколебался, возможно, не зная, как принять то, что так сильно напоминало приглашение и прощание одновременно. Затем медленно открыл его. Нежный нарцисс был зажат между страницами, отмечая то место, где Драко в последний раз держал его в руках. И… О. У него перехватило дыхание. Это был он. Изящные линии, которые в полной мере раскрывали тихие глубины души Драко. Гарри никогда не разбирался в искусстве и его тонкостях. Теперь он видел, насколько уязвимым – и интимным – было искусство. Боттичелли передавал эту интимность. Это было не столько искусство, сколько исповедь. Так Боннар рисовал Марту. Гарри, полулежащий в траве, с развевающимися на ветру кудрями, рубашка задрана на локте, одно колено согнуто, как будто он не то смеется, не то размышляет, не то переживает разбитое сердце – кто знает, что увидел Драко, когда воплотил это в жизнь. Вокруг него были полевые цветы, названий которых Гарри не знал: колокольчики, ползучий тимьян, багульник. За ухом у него был тысячелистник. Большим и указательным пальцами он держал мягкую дикую розу. На его лице виднелись морщинки, которых Гарри никогда раньше не замечал или, возможно, всегда игнорировал. Складка между бровями – признак сосредоточенности, когда он слушал. Уголки его губ были указывали на нерешительность, как будто он собирался что-то сказать, но потом передумал. Его глаза – не полностью затененные, а наоборот, слегка подведенные, свет падал на нижнее веко, – как будто Драко не осмеливался предположить, как они выглядят, когда не смотрят на него. Вокруг него был разросшийся, изысканный беспорядок растений, луга и движения. Он каким-то образом нарисовал свет, чтобы казалось, будто он движется, захватив его в середине движения и скользнув по ветвям, касаясь линии шеи Гарри. Он был нарисован как нечто, найденное в дикой природе, после исполнения пророчества. Возможно, именно поэтому у него так захватывало дух. Гарри всю свою жизнь провел в тени мальчика из пророчества, символа. Он никогда по-настоящему не видел себя в роли того, что было после, не совсем. Мальчик остался позади, а вокруг – руины. Драко превратил его в нечто, вырванное с корнем из древнего фруктового сада, куда падшие боги приходили хоронить своих мертвецов, где деревья научились расти на старых ранах. Нарисовано так, будто Драко не мог уйти не доказав, что Гарри был настоящим. Гарри смотрел, и чем больше он смотрел, тем больше ему казалось, что графит и чернила пытаются заговорить с ним. Проблема была в том, что он не понимал, что они пытаются сказать, что все это значит. Все, что он знал, это то, что Драко смотрел – смотрел все это время – и теперь Гарри никогда не перестанет это понимать. Ему вдруг ужасно захотелось плакать. Как мог кто-то, кто так нежно обнимал его на пергаменте, решить вообще не обнимать? Драко мог бы ударить его ножом, и это бы не было так больно, как нарисовать его так, словно он был чем-то, ради чего стоило остаться, а потом все равно уйти. Возможно, это было хуже всего. Он видел Гарри, и этот рисунок был тому доказательством. Мягкого и полного света, утраты и зеленых просторов – и все равно решил, что этого недостаточно. Может быть... может быть, проблема была в Гарри. Может быть, Драко просто потакал ему все это время, потому что, в самом деле, что еще ему оставалось делать? Но, в конце концов, когда дело дошло до окончательного невозможного выбора, правда оказалась предельно простой: Гарри не имел достаточного веса. Возможно, Гарри следовало знать об этом с самого начала. Он никогда не был тем, ради кого останавливались. Он никогда им не был. И, конечно, Гарри никогда не думал, что станет причиной. Никогда не просил об этом. Но Драко – черт возьми! – Драко стал причиной всего, и теперь Гарри держал этот рисунок так, словно это была отрезанная конечность, доказательство того, что что-то уже умирает. Вот и все. Драко одной рукой решил умереть, а другой нарисовать Гарри – и это было то, что он хотел оставить после себя: версию Гарри, которая не смогла бы закричать, когда его не станет. Гарри пришлось напомнить себе, что нужно дышать. — Ты нарисовал меня. — Блестящая дедукция. Десять баллов Гриффиндору. — Драко попытался пошутить, но вышло как-то неубедительно. Проигнорировав замечание, зеленые глаза вспыхнули. Гарри не мог понять, почему у него в животе возникла необъяснимая тяжесть. — Я не знал, что ты рисуешь портреты. — Не рисую. Пальцы судорожно сжали альбом. Он покосился на Драко, наблюдая за ним, пытаясь прочесть его мысли – и на мгновение, он мог поклясться, что-то в его взгляде смягчилось. В нем промелькнула уязвимость. Что-то, чего Гарри не должен был видеть. Так же быстро Драко расправил плечи и вздернул подбородок, изображая безразличие. — Это всего лишь... набросок, Поттер, — пробормотал он тихо и пренебрежительно. — Ничего примечательного. Это было примечательно. Это было все, чего Драко никогда не произносил вслух. Гарри был уверен, что это было все, что он хотел сказать, но не мог. Иначе как бы ему удалось вложить – как ему казалось – всю свою душу в лист пергамента за всего лишь час? Некоторое время было тихо, затем Драко протяжно выдохнул, откинулся на локти и посмотрел в небо. — Можешь оставить его себе. — Что? — Рисунок, — пояснил он, не встречаясь взглядом с Гарри. Что-то сдавило легкие Гарри. Он не был уверен, как во всем этом разобраться и что все это значит – если это вообще что-то значит. Все, что он смог выдавить, было: — Спасибо. Драко не ответил. — Ты великолепен, — сказал Гарри, не успев себя остановить. — Тебе следовало стать художником. Ты все еще можешь. Твои работы должны висеть в каждом чертовом музее или галерее мира. Я серьезно. Они... Гарри оборвал короткий, сухой смешок. Драко покачал головой. — Верно, потому что это бы было великолепно. Драко Малфой, Пожиратель Смерти, стал портретистом. Мне больше повезет завести друга в лице гиппогрифа. — Ты должен иметь возможность стать тем, кем, черт возьми, хочешь. Драко устало посмотрел на него. — Я ценю твою уверенность, Поттер. — Его взгляд скользнул в сторону, становясь отстраненным. — Хотя не уверен, что это имеет большое значение. Ветер переменился. Драко закрыл глаза. Гарри должен что-то сказать. Вместо этого он сидел, все еще держа перед собой раскрытый набросок, и молился, чтобы это не было прощанием.

—

К тому времени, как они вернулись в поместье, солнце уже село, и небо окрасилось в темно-синий и нежно-лавандовый цвета. Они успели сделать всего несколько шагов, когда Драко оглянулся на Гарри через плечо. — Неужели тебе нечем заняться, кроме как болтаться здесь? Разве тебе не пора спасать какой-нибудь разваливающийся дымоход? Гарри открыл рот, чтобы произнести свое сухое замечание, но Нарцисса Малфой опередила его, появившись в коридоре. Ее взгляд скользнул по мальчикам – она понимающе взглянула на Гарри, прежде чем перевести глаза на своего сына. — Драко, дорогой, я думаю, Гарри сегодня сделал достаточно. Каменная кладка западной стены значительно улучшена. Драко прищурился. —О. Правда? — Да. — Она сделала маленький шаг вперед, в ее глазах мелькнул намек на веселье. Когда-то Гарри не поверил бы этому, но сейчас ему начинало нравиться, как тонко она владеет своими приемами, словно лезвиями, сделанными из шелка. — Ты же не хочешь его переутомлять, правда? — Матушка, — устало вздохнул Драко. Гарри моргнул. Верно. Он был почти уверен, что Нарцисса – благослови ее божественное слизеринское сердце – только что дала ему прекрасную возможность. Не предложила, конечно, нет. Это было бы слишком очевидно (а это как будто не было). Она подстроила это так, словно положила к его ногам хрустальную туфельку, притворившись, что даже и не заметила, как та упала. — Мне бы не помешал перерыв, — непринужденно ответил Гарри, как будто он не провел последние несколько часов, загорая в саду с красивым блондином. — Это поместье – ужасно требовательное место. Портреты постоянно хмурятся на меня, или мне кажется? Уголки рта Нарциссы дрогнули. — Они на всех смотрят хмуро. Мне нравится думать, что так они демонстрируют свою привязанность. Гарри усмехнулся. — Подходит. Драко стоял, переводя взгляд с одного на другого, слегка выпучив глаза, словно все еще не мог до конца осознать, какие именно отношения связывают его некогда заклятого врага с его собственной матерью. Гарри даже не мог винить его за это. Черт, он и сам не был до конца уверен, что осознает это. Нарцисса иногда вела себя с ним как монахиня, которая знает все его грехи, но все равно предлагает чай. Когда это случилось? Драко фыркнул. — Ладно, — пробормотал он, махнув рукой, словно Гарри был заразой, от которой он хотел избавиться. — Делай, что хочешь, Поттер. На самом деле, почему бы тебе не оформить документы на поместье, раз уж ты им занимаешься? — Вообще-то, у меня есть идея получше. Драко уже повернулся, чтобы уйти, когда тон Гарри заставил его остановиться. Он уставился на Гарри с невозмутимым видом. — А хочу ли я знать? — Пойдем выпьем. — Прошу прощения? — Ты меня слышал. Драко моргнул. — Поттер... — О, не начинай, — сказал Гарри, уже закатывая рукава. — Тебе нужно познакомиться с этой революционной концепцией – она называется "на время отпустить проблемы и расслабиться". И, честно говоря, я слишком давно не пил. Только не говори мне, что тебя пугает кружка пива и немного банальной музыки в пабе. Он не стал дожидаться разрешения. Он нежно взял Драко за запястье, которое, по мнению Гарри, было слишком маленьким и костлявым, и потянул его к камину в гостиной. Позади них Нарцисса тихо хмыкнула. Когда Гарри оглянулся через плечо, он увидел, что она улыбается и поворачивается, чтобы уйти, решив не вмешиваться. Смотри, хотел сказать Гарри, даже твоя мама считает, что тебе следует напиться, чтобы на несколько часов забыть, насколько ты несчастен. — Поттер, ты что, сошел с... — Не веди себя так, словно мы собираемся в чертов Азкабан, — оборвал Гарри его протесты. — Я не прошу тебя еще раз погладить гиппогрифа. Я лишь прошу тебя абсолютно, основательно и безответственно напиться со мной. Ты ведь помнишь, что такое веселье, верно? Драко издал гортанный звук. — Черт возьми, Поттер... — он попытался высвободить руку, но вышло в лучшем случае нерешительно. Либо он не старался, либо Гарри держал слишком крепко. — Если бы я хотел напиться до беспамятства, я бы мог сделать это, не выходя из собственного дома! — О, конечно. Это отличный план. Напиться в одиночестве в музее своих детских травм. Очень весело. Драко издал какой-то звук, как будто собирался возразить, затем сделал попытку отстраниться, но пальцы Гарри лишь чуть крепче сжали его запястье. Казалось, желание сопротивляться покинуло его, когда он понял, что ведет битву, в которой ему никогда не суждено победить. — И в любом случае, — добавил Гарри, оглядываясь через плечо, и на его лице появилась улыбка, которая была слишком лучезарной, чтобы быть невинной. — Пить гораздо веселее, когда есть симпатичный собеседник, с которым можно поспорить. Драко застыл, словно ослышался. Затем моргнул. Снова моргнул. — Что? — Пойдем. У меня всегда была теория о пьяных слизеринцах и подавляемых эмоциях. Ты – мой первый объект для изучения. Гарри шагнул в камин, увлекая за собой раскрасневшегося Драко.

—

Оглядываясь назад, Гарри понимает, что напиться до беспамятства, возможно, было не самой лучшей идеей. Он не мог представить себе вариант развития событий, при котором напоить Драко Малфоя до потери сознания каким-то образом привело бы к прозрению относительно ценности жизни. Никто не выпивал половину бутылки огневиски и внезапно решал, что, на самом деле, да, сокрушительная тяжесть существования, в конце концов, не так уж и плоха. Во всяком случае, Драко, вероятно, один из тех сентиментальных, убийственно саркастичных пьяниц, которые угрюмо смотрят в свой стакан и бормочут что-то вроде: "счастье – это иллюзия, распространяемая простаками". С другой стороны... может быть, Драко прекрасно проведет время. Может быть, он будет навеселе, плохо танцуя и флиртуя с барным стулом. Может быть, он будет фальшиво петь и позволит Гарри вытащить его на улицу, под уличные фонари, и хотя бы на минуту забудет о том, что он, черт возьми, хочет умереть. Но тогда какой в этом смысл, если на следующее утро он проснется, не запомнив ничего? Не останется ничего, кроме головной боли и стыда за то, что он случайно радовался целых пять минут? Что толку от веселой ночи, если утром она испарится? Гарри вовсе не пытался раскрыть ту версию Драко, которой нравилось жить, только когда он был слишком пьян, чтобы помнить об этом. И все же, у Гарри заканчивались идеи. Может, немного веселья поможет ему расслабиться. Может, именно это ему и нужно: напоминание о том, что ему двадцать, а не семьдесят пять. Что они все еще молоды и им позволено делать ошибки, вести себя хаотично, глупо и шуметь. Что мир, – как Рон говорил каждый раз, когда выпивал три пинты и собирался залезть на что-нибудь нелегальное, – устрица, приятель. Тебе, черт возьми, просто нужно сломать ее зубами. Ладно, конечно, Рон был не самым рассудительным философом их поколения. Но что-то в этом все равно было. Быть молодым и глупым и злиться на небо за то, что оно кажется таким большим и ярким, когда все, что ты чувствуешь – маленькое и мрачное. Так что нет, если напоить Драко до бесчувствия, это вообще ничего не изменит. Но если Гарри повезет, возможно, это сделает ночь не такой тихой. Может быть, пара стаканчиков отвлекут Драко на достаточное время, чтобы он забыл, каково это – ломаться, и вспомнил, каково это, черт возьми, снова жить в собственной шкуре. Как будто мир действительно был для него устрицей. Как будто он мог дотянуться до неба – до звезд и всего остального, – если бы просто встал на свои чертовы цыпочки и захотел этого достаточно сильно. Может быть, хоть на одну ночь он вспомнил бы, каково это – не чувствовать себя сломленным. Даже если это было всего лишь из-за алкоголя. Даже если он забудет обо всем этом завтра. Может быть, эта единственная ночь каким-то образом поможет понять, продолжать ему или сдаться. Именно так они и оказались в каком-то малоизвестном, полузабытом баре, спрятанном в узком мощеном переулке Лондона. Это место не было популярным, здесь не задавали вопросов и не интересовались, кто ты такой, лишь бы платил галеонами и не наговаривал на барменов. Здесь пахло пропитанным виски деревом и дымом. Половина фонарей не работала, на стенах облупилась зеленая краска, а потолок немного провис. Но здесь было тепло и оживленно, с достаточным количеством посетителей и музыкой, чтобы вечер получился по-настоящему веселым. Что еще более важно, здесь не было никого, кто бы прошептал: "Это Гарри Поттер" или "это Драко Малфой". Гарри выбрал это место именно по этой причине. Он забредал сюда раз или два раньше, когда Рон или Симус затаскивали его выпить и забыть о том, от чего они бежали, и чтобы это не попало в газеты на следующее утро. Дешевое спиртное. Громкая музыка. Возможность спокойно отдохнуть. Да. Это, пожалуй, как раз то, что было нужно Драко Малфою. Драко, к всеобщему удивлению, выглядел совершенно равнодушным. Даже оскорбленным. Он оглядывал комнату, как будто она его лично оскорбляля. — Это, — сухо объявил он, — возможно, худшая идея, которая когда-либо приходила тебе в голову, Поттер. И я говорю это, прекрасно зная, что однажды ты пытался сразиться с чертовым василиском мечом, который нашел в шляпе. Гарри ухмыльнулся, усаживаясь на потрепанный барный стул, кожа которого потрескалась и все еще была слегка липкой от пролитой кем-то пинты пива. — Вообще-то, для меня это обернулось неплохо. Я выиграл, так ведь? Драко страдальчески вздохнул и опустился на табурет рядом с Гарри. Длинные пальцы рассеянно забарабанили по покоробленной столешнице бара. Он выглядел скорее смиренным, чем расслабленным, но Гарри не жалуется. — Что будете, ребята? Бармен был широкоплеч и с бородой, как будто он проиграл пари и больше никогда не брился. Его голос был пропитан виски, а значок на жилете гласил "Гавейн", хотя то, как он щурился, наводило на мысль, что он уже лет десять не видел дна своей кружки. — Что-нибудь крепкое, — добавил Гавейн с кривой усмешкой, наблюдая за выражением лица Драко. — Судя по всему. Драко очень медленно повернулся к Гарри. Гарри улыбнулся шире. — Два самых популярных напитка дня, — сказал он. — И сделайте их в два раза крепче. Он новичок в веселье. Гавейн усмехнулся, когда Гарри протянул ему монеты. Он поставил перед ними два бокала с толстым дном и налил в них что-то темное и безжалостное. По выражению лица Драко можно было подумать, что ему насильно дали яд. Один глоток, и язык Гарри уже развязался, узлы в его груди стали мягче. Музыкальный автомат наигрывал какую-то мелодию, вокруг них раздавался смех и звон бокалов. Где-то на заднем плане кто-то пел. — Итак... — Гарри поднес бокал к губам. — Ты часто это делаешь? Драко покосился на него. — Я похож на парня, который проводит свое свободное время в захолустных заведениях, напиваясь, Поттер? — А что насчет твоих друзей? Почему вы не видитесь чаще? Забини, Паркинсон... — Почему ты думаешь, что мы не видимся? Гарри приподнял бровь. — Ну... — Что? — нетерпеливо спросил Драко. — Только потому, что ты провел последние десять дней, слоняясь по поместью, как какой-нибудь унылый, незваный мастер по ремонту, вряд ли означает, что ты разобрался в нюансах моего напряженного светского календаря. — Очень специфично, — ответил Гарри, склонив голову набок. — Может, мне начать носить ремень для инструментов? Может, одну из желтых строительных касок? — Что? Точно. Маггловские штучки. Гарри покачал головой. — Ты не ответил на вопрос. Драко сделал большой глоток своего напитка, по-видимому, подыскивая лучшую альтернативу, чем отвечать Гарри. — Ладно. Иногда мы переписываемся. В основном с Панси, потому что она неумолима и начала зачаровывать свои письма так, чтобы они кричали, как банши, если я не отвечу в течение сорока восьми часов. Однажды я попытался избавиться от этого письма, и конверт меня укусил. — Он помолчал. — Но да. Наверное, ты прав. Я их теперь редко вижу. — Почему? Драко покосился в сторону, колеблясь, как будто не знал, что еще сказать. — Для начала, никто из них больше не живет здесь. — Правда? — О, так ты не знал? — Драко рассмеялся, но не слишком радостно. — Нет, Поттер. Все свалили, как только смогли. Собрали вещи и убрались отсюда к чертовой матери. — Почему? — спросил Гарри, хотя уже догадывался об ответе. — Ты знаешь, почему. После войны все стало... трудно, — сказал он, едва заметно поморщившись при слове "трудным", как будто оно было слишком мелким и жалким. — Мы едва могли пройти по улице без того, чтобы кто-нибудь не пробормотал проклятие или не плюнул нам под ноги. Не то чтобы это было незаслуженно, это так, но от этого не легче, правда? Итак, они уехали. Переехали в места, где люди не знают их имен, где у них действительно есть шанс кем-то стать. — Ты этого не заслужил, — сказал Гарри. Драко издал глухой звук. — Поттер, я тебя умоляю. — Нет, я серьезно, — покачал головой Гарри, наклоняясь ближе. — Ты совершил ошибки, но извинился. Ты заплатил по заслугам и был прощен. Ты отсидел свой срок, Драко. Ты сделал больше, чем большинство, так что нет, ты этого не заслужил. — Но этого было недостаточно. Да? — пробормотал Драко, отводя взгляд в сторону. — И вообще, дело не в этом. Суть в том, что у них был шанс выбраться. Они поступили разумно, воспользовавшись им. Гарри почувствовал что-то горькое в горле, и дело было не в алкоголе. — Куда они уехали? — Панси в Нью-Йорке. — Губы Драко слегка дрогнули. — В то время это казалось ей самовольством, но сейчас она процветает. Говорит, что ходить по магазинам просто невыносимо, а люди еще грубее, чем она сама. Честно говоря, она никогда не была так счастлива. — Звучит хорошо. Драко кивнул, наклоняя бокал и наблюдая, как янтарная жидкость кружится, балансируя на грани того, чтобы пролиться. — Блейз сейчас во Франции. Он начал работать в сфере международных финансов, хотя всегда говорил об этом немного расплывчато. Много путешествует. Не задерживается надолго на одном месте, но, если тебе интересно мое мнение, я думаю, это сделано намеренно. Я думаю, он не хочет пускать корни, боится, что ему снова придется их вырывать. Гарри нахмурился. — Сила привычки? — Типа того, — пробормотал Драко. — Осторожность. Может быть, просто инстинкт. — А что насчет Нотта? — спросил Гарри, когда понял, что Драко не упомянул о его местонахождении. Он решил, что, должно быть, задел за живое, если судить по внезапной неподвижности Драко. — Хрен его знает, — ответил Драко в конце концов, стиснув зубы. — Он вроде как просто... исчез. Исчез с лица земли. Может быть, он в Берлине. Может быть, в Болгарии. Может быть, умер в борделе или счастливо удалился от дел и напивается до бесчувствия в горной деревушке. Кто знает. Его отец сделал с ним гораздо больше, чем многие могли себе представить, и он так до конца и не оправился. Гарри не успел ответить, как Драко продолжил. — Грег – единственный, кто еще здесь, — добавил он, словно спохватившись. — Но он не разговаривает. Гарри не был уверен, что правильно его понял. — Он... не разговаривает? — Он не разговаривает, — подтвердил Драко, прежде чем допить остатки своего напитка. Его губы горько скривились, прежде чем он повернулся к Гарри, плечи поникли, а в глазах появилась ужасная усталость. — Не сказал ни слова с тех пор, как умер Винс. Гарри моргнул. Открыл рот. Ему нечего было сказать. — Мы все перепробовали. Терапевты. Целители. Магия разума. Маггловские подходы. Мы сидели с ним целыми днями и ночами и уговаривали его, смеялись, кричали, умоляли. Но… он просто перестал. Как будто от горя он проглотил свой чертов язык, и все. Больше ничего. Он загнал себя в какую-то душевную яму и решил, что там безопаснее. Драко несколько беспомощно пожал плечами. Казалось, он уже давно смирился с жестокой судьбой, которую мир продолжал подкидывать ему. Но его глаза – в его взгляде была зима. Холодная, бесплодная и уставшая ждать весны. — Я все равно навещал его, — тихо сказал Драко, устремив взгляд куда-то за спину Гарри, и щелкнул пальцами, подавая знак Гавейну. Бармен подошел и налил напиток, не произнеся ни слова, словно знал, что говорить нельзя. — Даже после того, как Панси и Блейз уехали, я продолжал возвращаться. Я сидел и разговаривал с проклятыми стенами, обсуждая погоду, квиддич или идиотов-политиков. Какое печенье пекли эльфы в поместье. Бесполезное дерьмо. Что угодно, лишь бы заполнить эту гребаную тишину.… Я не знаю – обманом заставить его проснуться. Я все время думал – может быть, если я просто скажу правильные слова или задену нужную струну, он … вернется. Что он… он посмотрит на меня и увидит. — Он издал сухой смешок. — Сначала он кивал или что-то хмыкал, но потом и это прекратилось. Он просто... он просто сидел, уставившись в то же гребаное окно, как будто ожидал, что Винс вот-вот появится, пританцовывая, из-за живой изгороди. Драко остановился, перевел дыхание и сделал глоток из своего бокала. Затем еще один. Он вытер рот тыльной стороной запястья, не сводя глаз с барной стойки. — Я так и не понял, ждал ли он Винса, — сказал он тише. — Или он просто ждал, когда время съест его заживо. Я никогда этого не узнаю, потому что он, черт возьми, так и не сказал, верно? Он просто... исчез. И я перестал ходить, не потому, что мне все равно, а потому, что это стало слишком угнетающим. Мне стало казаться, что если я буду сидеть там слишком долго, то тоже превращусь в камень. Застряну, уставившись в одно и то же окно, ожидая чего-то, что никогда не наступит. Прошла секунда. Гарри не знал, что сказать. Как реагировать, когда тебе вручают прах руин? Кивать? Подарить гребанную открытку с выражением сочувствия? — он сидел неподвижно, его руки и горло были сжаты. Когда он был моложе, всегда было так легко ненавидеть слизеринцев. Теперь он не знал, что делать со всей этой трагедией. Они не погасли в огне, как можно было бы ожидать от парней, которые носили зеленое и серебряное, как чугунные доспехи. Не было ни грандиозной расплаты, ни кинематографического падения злодеев его юности. Они просто... потускнели. Один за другим. Поблекли. Поникли. Это была такая тихая смерть, что Гарри не был уверен, что для них может быть более ужасный способ уйти из жизни. Как будто королевство рушилось в замедленной съемке, без звука – ни грохота, ни эха. Только пыль оседала обратно на землю. Что-то в этом заставило Гарри почувствовать легкую тошноту. И может быть... может быть, Слизерин вообще никогда не был королевством. Может быть, это всегда был приговор. Пророчество, переданное чертовой шляпой. Вот, получай свои амбиции, хитрость и инстинкт самосохранения – и, кстати, мир возненавидит тебя за это. Они накажут тебя за то, что ты выжил именно так, как тебя учили. У них не было ни единого шанса. Как так получилось, что у мира хватило наглости удивиться, когда они стали именно такими, какими их сделали? Дали им маску, а потом проклинаете за то, что они ее надели, почему бы и нет? Конечно, может быть, здесь есть место выбору – Гарри не был глупцом, он это знал. Но ему казалось, все просто забыли, что они были детьми. Они тоже были детьми. Детьми. Ради всего святого. Вы каждый день кормите ребенка ядом, а потом удивляетесь, когда у него вырастают клыки. Вы лишаете его мягкости, а потом проклинаете за то, что он научился обнажать зубы. Он провел рукой по лицу, по усталой коже. Кажется, Гермиона была права – возможно, всю систему обучения в школе следовало бы демонтировать. В одиннадцать лет они были распределены по факультетам и получили клеймо на всю жизнь. Им на голову надели шляпу и назвали это судьбой. Вот твоя судьба, малыш. Постарайся не разрушить ни чью жизнь. Почему, черт возьми, он не понял этого раньше? Ты сажаешь ребенка в коробку, говоришь ему, что он змея, шипишь, когда он проходит мимо по коридору, а потом удивляешься, когда он кусается? Ни хрена они не сделали. Ни хрена они не делают. — Ты не превратился в камень, — тихо сказал Гарри. — Я думаю… есть что-то невероятно благородное в том, чтобы оставаться рядом с тем, кого уже нет. И что-то невероятно человеческое в том, чтобы знать, когда нужно прекратить попытки. Драко усмехнулся, но это прозвучало слабо. — В любом случае, — он перевел разговор в другое русло. — Не всем нужно так сильно привязываться к своим друзьям детства, как тебе, Поттер. Гарри наклонил голову, криво улыбаясь. — Может, и нет, но это приятно, правда? Знать, что у тебя есть люди, которым... — он пожал плечами. — которым не все равно. Пальцы Драко постукивали по бокалу. Он не поднимал глаз. — Значит, хорошо, что у меня есть ты, да? Желудок Гарри неожиданно сжался. Это явно было сказано в шутку. Драко, как обычно, был легкомысленным и насмешливым. И все же от этого у Гарри слегка закололо в груди – потому что да, он правда был у Драко. Он был. Он его. Полностью. Неизмеримо. Он его. Гарри сглотнул, выдавил из себя ухмылку и поднял свой бокал в шутливом тосте. — К несчастью для тебя, Малфой, это так. — Пауза. — А что насчет тебя? Ты когда-нибудь думал уехать? — Конечно, думал, Поттер. — Почему не уехал? Драко ответил не сразу. — Потому что... я не мог оставить свою мать. Точно. Конечно. — Она не хотела уезжать? — спросил Гарри, и этот вопрос не показался ему таким уж странным. Не то чтобы Нарцисса Малфой процветала в послевоенном мире. — Нет, — пробормотал Драко. — Я спросил ее однажды, когда отец был еще в Азкабане. Она не могла смириться с мыслью, что оставит его здесь. Не могла смириться с мыслью, что не сможет навещать его. После его смерти… Я спросил ее снова. К тому времени она уже не могла покинуть поместье – память о жизни, которую они построили вместе. Это было все, что у нее осталось. Она не могла отпустить его, даже если это означало оказаться запертой в гребаном склепе, созданном из всех наших ошибок. — Он замолчал, опустил глаза и горько рассмеялся в свой стакан. — Иногда мне кажется, что она заперлась в поместье, чтобы умереть, в качестве своеобразного наказания для самой себя. Гарри молчал. Возразить было нечего – в конце концов, он сам это видел. В мире, где нет ее мужа и сына, Нарцисса Малфой стала единым целым с разрушающимися стенами поместья. В нем поселился призрак. Она сидела у окна в комнате, слишком большой для одного человека, выпрямив спину, словно ждала, что кто-то войдет в дверь. Люциус. Драко. Время, повернутое вспять. Прямо как Гойл. Застывшая в "после", ожидающая людей, которые никогда не вернутся. Он отстраненно задавался вопросом: сколько времени в той версии будущего, из которой он пришел, прошло бы, прежде чем она тоже, как и Гойл, перестала отвечать? Говорить? Существовать? Если бы Гарри не отправили обратно, она бы до сих пор сидела у окна и ждала. Никто бы не пришел. Кроме, может быть, тишины, которая наступила и поглотила Гойла. — После этого я больше ее не спрашивал. Я не мог. Мой отец... — Драко прочистил горло. — Каким бы он не был, но он любил ее. Все, что он делал – каким бы извращенным и неправильным это ни было – он делал это для нас. Для семьи. — И ты не мог оставить ее, — сказал Гарри. — Нет. Я не мог. — Она бы не заставила тебя остаться. — Я знаю. — Драко затих и опустил взгляд. — Она никогда не просила меня об этом. Я остался по собственной воле. Я постарался, чтобы она никогда не узнала, насколько это... — он замолчал. Убивает меня, закончил за него Гарри. Забавно, подумал он. Драко остался ради нее. И однажды она сидела в том же доме и шептала: Я должна была забрать его отсюда. Она знала. Просто поняла это слишком поздно. К тому времени он уже покончил с собой. — Она знает, Драко, — тихо сказал Гарри. — Какая-то часть ее знает, что это с тобой делает. Но она твоя мать. Конечно, она знает. Драко не ответил. Рука Гарри, сжимавшая бокал, дернулась. Он потянулся. Его пальцы нашли запястье Драко, лежавшее на деревянной поверхности, едва касаясь его. Он позволил им опуститься, словно перышку. И каким-то невероятным образом Драко не вздрогнул и не отдернул руку. — Ты все еще можешь выбраться, — сказал Гарри. — Если хочешь. Ты все еще можешь уехать. Начать все сначала. Ты не застрял здесь, даже если тебе так кажется. — Я никогда этого не говорил. — Но и никогда не говорил обратного. — Когда ты пьян, то очень похож на гриффиндорца, — пробормотал Драко. — Искренность и поспешные идеи. Гарри улыбнулся. — А ты, когда пьян, очень похож на слизеринца. Только защита, никаких признаний. Из горла Драко вырвался низкий, сухой звук. Почти смешок. Почти. Затем Драко медленно повернул запястье под пальцами Гарри – не для того, чтобы отстраниться, а чтобы лучше прижаться. Позволить. Волк, усыпленный алкоголем или, может быть, усталостью, на мгновение куда-то исчез, и Драко, возможно, впервые больше не притворялся, что не желает прикосновений. — Осторожнее, Поттер, — пробормотал он. — Ты начинаешь говорить так, будто тебе не все равно. Гарри встретился с ним взглядом. — Это потому, что мне не все равно. У Драко едва незаметно перехватило дыхание. Мгновение застыло: лица слишком близко, тела прижаты друг к другу, руки не совсем соединены, но вполне могли быть. Они уставились друг на друга, медленно и неуверенно, ожидая, когда другой вздохнет. Драко не выдержал первым. — А ты? — Что? — Ты спрашивал, думал ли я когда-нибудь о том, чтобы уехать. А ты думал? — Да. — Гарри опустил глаза, проводя свободной рукой по краю своего бокала. — Я думал об этом. После того, как закончилась война и все стихло, я, в некотором роде, не понимал… кто я теперь, когда перестал быть Избранным. Я хотел... выйти из этой тени. Я хотел уехать туда, где я мог бы просто ничего не делать. Быть никем. — Но ты не уехал, — сказал Драко так тихо, что его бы не было слышно за фоновым шумом в пабе, если бы он не сидел так близко. Гарри пришлось не обращать внимания на их близость, чтобы держать голову прямо. — Ты не уехал. Гарри искоса взглянул на него, слегка улыбнувшись, как будто ему было больно. — Полагаю, у нас с твоей мамой есть что-то общее. — В смысле? — Она осталась в поместье. Я остался на Гриммо. Драко моргнул. — Серьезно? Гарри вздохнул, что больше было похоже на смешок, – как будто эти слова смутили его. Это был первый раз, когда он произнес это вслух. Даже Рон и Гермиона не знали. Не потому, что он им не доверял, а потому, что им бы было больно услышать это – что Гарри хотел уехать, – но он все равно остался, так что не стоило об этом упоминать. — Я знаю, что это гребаная дыра, — сказал он. — Но это все, что у меня осталось от Сириуса, и мне казалось, что это... важно. Или, может быть, именно так поступают люди, когда у них больше ничего нет – они цепляются за то, что осталось. Дом моих родителей был разрушен во время первой мировой войны. У меня от них ничего не осталось. Так что... может, это и печально, но я не мог оставить и его тоже. — Магия, — тихо произнес Драко. — Ты сказал, что все еще чувствуешь его присутствие. На Гриммо. Гарри кивнул, на этот раз улыбаясь. Если Драко действительно слышал его – по-настоящему – возможно, это было важно. Может быть, недостаточно, чтобы исправить, но достаточно, чтобы привязать. — И, конечно, — добавил Гарри, — Рон, Гермиона и остальные. Они, наверное, заколдовали бы меня, если бы я попытался уехать. Я не мог так поступить с ними после всего, что произошло. Я не мог уехать один. Драко издал тихий звук. Наполовину насмешка, наполовину признание. — Так что я остался, — пожал плечами Гарри. Его взгляд скользнул вниз, туда, где его пальцы все еще лежали на внутренней стороне запястья Драко, касаясь кожи так легко, что это едва считалось. Он чувствовал слабое, ровное биение пульса Драко, и его собственное сердце забилось в ответ. Он не был уверен, что когда-нибудь сможет отпустить. — Может быть, из-за чувства вины или горя. Или, черт возьми, я не знаю. Может быть, из-за любви. Драко сглотнул, не отрывая взгляда от зеленых глаз, отказываясь замечать, как большой палец Гарри медленно и бездумно проводит по его пульсу. — У тебя... невыразимо плохо получается притворяться, что с тобой все в порядке. Гарри едва заметно улыбнулся. — У тебя тоже. Гарри подал знак налить им еще, и Гавейн принес напиток без комментариев, бросив на них такой взгляд, словно точно знал, что это за вечер, и был не настолько глуп, чтобы вмешиваться. Напиток подействовал на Гарри легче, или, может быть, он просто перестал замечать жжение. Перед глазами у него все поплыло – не вызывая головокружение, но мир определенно стал казаться мягче. Драко сказал что-то о том, что музыкальный автомат издает отвратительные звуки, которые не считаются настоящей музыкой, и Гарри рассмеялся. Драко отреагировал так, словно не хотел шутить, и был удивлен. Они говорили ни о чем. О том, как Драко ненавидел текилу, потому что Панси однажды заставила его выпить пять рюмок меньше чем за минуту, и он очнулся в лесу. О том, что Гарри так и не научился водить машину, хотя всегда говорил, что когда-нибудь научится – он не знал, почему откладывает это. О том, как Драко несколько раз постукивал по бокалу, каждый раз перед тем, как сделать глоток. Он не замечал этого, пока Гарри не указал. — Ну, тогда перестань за мной наблюдать, — возразил Драко, хотя в его голосе не было раздражения. Гарри ухмыльнулся, наклоняя свой бокал в сторону Драко. — Ничего не могу с собой поделать. Ты очень... привлекательный. — Ты просто захмелел, — усмехнулся Драко, отводя взгляд, но это вряд ли помогло скрыть его розовые уши от Гарри, который отметил это вместе со всем остальным. Он такой Драко. Он сидел рядом с Гарри, неосознанно прижимаясь к нему всем телом, ресницы были пропитаны ромом, голос звучал мягко, как будто даже гласным требовался отдых. Его запястье оказалось между ними, и Гарри пытался придумать, как бы ему снова незаметно прикоснуться к нему, не делая это слишком очевидным. Может быть, Гарри был немного навеселе, но его грудь была полна всевозможных блесток, одуванчикового пуха и других мягких, плавающих предметов. Он подпер подбородок ладонью, наблюдая за происходящим, как ребенок, впервые увидевший радугу, совершенно завороженный. Драко говорил что-то о гоблинских банках, как будто судьба мира зависела от процентных ставок, но Гарри не мог разобрать ни слова. Не тогда, когда волосы Драко падали ему на глаза, и он наклонял подбородок, чтобы смахнуть их, как лебедь, стряхивающий дождь. Ему не нужно было этого делать. Гарри мог бы просто протянуть руку, совсем чуть-чуть, и убрать прядь с лица. Разве он не мог? Ровно настолько, чтобы его пальцы коснулись нежной щеки Драко. Почему он не мог? Не то чтобы он всерьез сходил с ума из-за гребаного изгиба его ресниц или еще чего. Когда разглагольствования Драко о гоблинах подошли к концу, он снова замолчал. Пальцы обводили круги по краю бокала, взгляд был устремлен куда-то вдаль – Гарри не мог понять, то ли дело в нем самом, то ли в алкоголе. А может, и в том, и в другом. — У тебя в голове всегда так шумно? — спросил Гарри, пытаясь вернуть его оттуда, куда он только что ушел. Серые глаза испуганно метнулись к нему. — Что? — Судя по тому, как ты себя ведешь, ты как будто ждешь, что кто-нибудь упрекнет тебя в том, что ты существуешь. — Неужели это действительно так неразумно? Гарри нахмурился. — Что?.. Честно говоря, да. Заставляет меня задуматься, за какое именно преступление, по-твоему, ты все еще расплачиваешься. — Это твой способ сказать мне, что я плохо скрываю свое отчаяние? — Я хочу сказать, что, возможно, понимаю, как это звучит. Драко усмехнулся. — А что, по-твоему, я должен сказать, Поттер? Что мне больно? Всегда? Что, возможно, я этого заслуживаю? — Я ничего не жду, — мягко сказал Гарри. — Я просто... смотрю на тебя и вижу кого-то, кто все еще истекает кровью под красным шелком. Полагаю, я хочу знать, что именно не дает твоим ранам затянуться, Драко. Драко издал какой-то звук, как будто вопрос был настолько абсурдным, что не заслуживал даже пристойного смеха. Как будто Гарри только что спросил его, можно ли измерить боль в чайных ложках. Как будто ответ не был уже написан у него на коже, чтобы его мог увидеть весь мир. Он поднес бокал к губам, как бы говоря: "Это... это то, что не дает ранам затянуться, Поттер. Этот бар. Этот напиток. Этот разговор. Эта гребаная жизнь." — Мои руки запятнаны грехами, Поттер, — сказал Драко, небрежно и театрально жестикулируя, словно предлагая их богам на суд. — У меня пепел во рту. Я могу придать этому поэтический оттенок или облечь в метафоры, дабы сделать вид, что все не так ужасно, но факта это не меняет: грех есть грех, а раскаяние ужасно. И в конце концов, я все еще просто... плохой. Возможно, Драко никогда не был так откровенен с Гарри, но это было настолько пристрастное восприятие, что Гарри не мог ни понять, ни осудить его. Он стиснул зубы. — Что именно делает тебя плохим, Драко? — Ты прикидываешься тупым? — Нет. Я хочу знать, что заставляет тебя в это верить. Драко уставился на него, и на мгновение показалось, что он хочет запереть эти слова на замок, но что-то в выражении лица Гарри – какая-то уязвленная мягкость – остановило его от этого. — Я гребаный Пожиратель Смерти, Поттер, — раздраженно произнес он срывающимся голосом. Его плечи опустились, как поникшие фиолетовые гиацинты. — Я причинял людям боль. Я стоял и смотрел, как они страдают. Я не остановил это. Я позволил этому случиться. Я... — он сглотнул и отвел взгляд. — Я причинил тебе боль. Гарри вздрогнул, но не от самих слов, а от того, как тихо Драко их произнес. Ему никогда не требовался список объяснений или какая-нибудь четкая схема мыслей, подводящих Драко к... ну, к краю пропасти. Туда, где он уже был однажды, в другой версии этого же жестокого мира. Возможно, Гарри не знал точной риторики слов, эхом отдававшихся в голове Драко, или точной структуры тишины, которая поглотила его целиком, но он все понял. Никогда не было трудно представить, что не давало Драко спать по ночам. Тем не менее, речь шла не только о спасении жизни Драко. Речь шла о милосердии и отпущении грехов. Речь шла о создании святилища, где разрушение могло бы сочетаться с ростом – потому что и то, и другое формирует человека, и ни одно из этого не достойно пренебрежения. Речь шла об отсрочке и искуплении, которые не нужно было заслуживать, но которые даровались свободно и иррационально – нежно, потому что настоящая любовь никогда не требует чего-то стоящего. Речь шла о преображении – о том, чтобы позволить кому-то почувствовать твое присутствие, не опасаясь, что тебя накажут. Речь шла о том, чтобы позволить Драко быть увиденным во всех самых неожиданных проявлениях, во всей этой суматохе – и все равно выбрать его. Потому что да, речь всегда шла о спасении жизни Драко, но более того, Драко заслуживал и всего остального, точно так же, как он заслуживал жизни, которая не требовала от него искупления просто за то, что он существует. Если Драко собирался уйти – а, возможно, так оно и было, что бы Гарри ни делал, – то Гарри не мог этому помешать. Он учился этому медленно и безжалостно. Но если Драко собирался умереть, то, по крайней мере, должен сделать это с осознанием того, что он важен. Он должен знать, что его любили. Что кто-то увидел кровь и все равно остался. Что его можно было спасти. Что был кто-то, кто мог сказать ему: "Ты не заслуживаешь той боли, в которой обрел дом". — Тебе было шестнадцать, — сказал Гарри. — Ты был ребенком. — Как и ты, — пробормотал Драко с горькой улыбкой. — Как и твои друзья. Никто из вас не сделал неправильный выбор, правда? — Трудно сделать правильный выбор, когда тебя держат на мушке, черт возьми, — резко возразил Гарри. — На мушке? — На мушке волшебной палочки, — поправил Гарри. — Из-за безумца смерть висела у тебя над головой – жизни твоих родителей были в одной руке, твое будущее – в другой. Ты сделал то, что сделал бы любой в таких обстоятельствах, чтобы выжить, Драко. Это был вопрос жизни и смерти, и вряд ли тебе дали чертову инструкцию. — У тебя тоже был выбор, — тихо возразил Драко. — Над твоей головой тоже висела смерть, и гораздо чаще, чем у меня. И все равно ты выбрал правильную сторону. А я нет. — Это не соревнование, Драко. Дело не в том, чтобы заработать моральные очки. Драко поставил свой бокал на стол с больше силой, чем намеревался. — И что дальше? Меня нужно простить потому, что я ненавижу себя за то, кем был? — Я хочу сказать, что чувство вины – это не пожизненный приговор. Нет, если только ты сам его таким не сделаешь. — Ты говоришь как гребаный психотерапевт. Гарри проигнорировал комментарий, вместо этого спросив: — Почему этого недостаточно? Того факта, что ты изменился? Что ты увидел, что было не так, и решил стать лучше? Почему это не важно? Драко уставился на него. — Потому что уже слишком поздно. — Нет. Нет, не поздно. — Гарри откинулся на спинку стула и несколько раздраженно покачал головой. — Чего же ты тогда хочешь? Ты хочешь, чтобы тебя простили? Это оправдает тебя? Драко моргнул. — Что? — За то, что ты сделал или думаешь, что сделал. Ты хочешь прощения? Драко шумно выдохнул через нос, повернулся и одним глотком осушил половину своего бокала. — Так вот что это такое? Какая-то жуткая исповедь в пабе? — Ну, я здесь не для того, чтобы прощать тебя, — пожал плечами Гарри, как будто его сердце не было на грани того, чтобы разбиться вдребезги. — Это не моя работа, хотя я могу, если это поможет. В конце концов, я же Избранный. Мое мнение, должно быть, имеет больший вес, чем мнение всего Визенгамота, вместе взятого, не так ли? Учитывая, что именно я победил Воплощение Зла и выжил, чтобы рассказать об этом. — Он поднял свой бокал, и уголки его губ дрогнули в сухой улыбке. — Так что, если тебе нужен какой-нибудь официальный сертификат об искуплении, подписанный кровью Мальчика, Который Выжил, только скажи. На самом деле я здесь для того, чтобы... понять, Драко, чего ты хочешь. Драко не отрывал взгляда от своего бокала, жидкость лениво покачивалась, пока он искал ответы в его глубине. — Я хочу, Поттер... — произнес он мягко и медленно. — ... выцарапать свои внутренности гребаной серебряной ложкой и посмотреть, что там гноилось все эти годы – чувство вины или гангрена. Я хочу – о, не знаю – расстегнуть молнию на своей чертовой коже, повесить ее в шкаф и забыть, что я когда-либо был в ней. Я хочу быть кем-то другим. Я хочу быть никем. Я хочу – черт, не знаю – я хочу быть чистым. Гарри внутренне содрогнулся. Дело было не столько в словах, сколько в том, как Драко их произнес. Он не был зол, или в истерике, или даже опечален – на самом деле, нет. Он смирился. В этом тихом оцепенении было что-то похуже. Он говорил так, словно это была досадная помеха, с которой он просто научился жить, как будто уже примирился с этим гнильем, так зачем беспокоиться о том, чтобы избавиться от него сейчас? Это было пассивно. Неизбежно. Тот вид гниения, который перестаешь замечать, как только он становится частью обоев. — Чистым? — спросил Гарри. — То есть... не таким, — Драко неопределенно махнул рукой. — Не мальчиком, который наблюдал. Который ничего не остановил. Который помогал. Которому нравилось помогать. Который никогда не знал, что правильно. Я должен был догадаться раньше, но, нет. Даже когда я понял, я, черт возьми, ничего не сделал, Поттер. — Ты был ребенком. — Они тоже были детьми! — огрызнулся Драко, его глаза внезапно вспыхнули и заблестели. — Все те, кому я причинил боль или кого не защитил. Все те, кто умер, пока я стоял в стороне с зашитым ртом, потому что был гребаным трусом. На этот раз Гарри не вздрогнул. Он наклонился вперед, упершись локтями в липкое дерево между ними, и заговорил ровным голосом. — А если бы ты снова оказался в той комнате? Сейчас? Ты бы снова стоял спокойно? Драко сначала ничего не ответил, просто медленно отхлебнул из своего бокала, как будто хотел продлить жгучее чувство. — Я не знаю. Я не знаю, или открыл бы рот и велел им бежать, или просто перерезал бы себе горло в качестве наказания, — пробормотал он. Гарри подождал, пока Драко снова посмотрит на него, прежде чем вставить: — Выбор, который ты сделал, и какие бы ни были обстоятельства – сейчас это не имеет значения. Это случилось. Ты не можешь вернуться и переделать это. — Тогда что имеет значение, Поттер? Гарри склонил голову набок. — Ты мне скажи. Последовала долгая пауза. За стойкой бара звякнула бутылка. Чей-то тихий смех разнесся по залу. Жужжание музыкального автомата, когда кто-то сменил песню. Голос Драко был слабым, когда он заговорил. — Полагаю, я бы поступил иначе. Гарри приподнял бровь. — Правда? Драко прикрыл рот рукой. — Да. Блядь. Конечно, да. — Почему? — Что?.. — Почему, Драко? — мягко спросил Гарри. — Это потому, что у тебя что-то не сложилось? Или...? Драко напрягся, словно кто-то коснулся его синяка, и скривил губы, словно это предположение было для него оскорблением. — Я никогда этого не хотел, Поттер. — А чего ты хотел? — Я не знаю! — он провел рукой по волосам, убирая их с лица. — Не этого! Я не хотел криков, пепла, трупов и не хотел свою мать, истекающую кровью на ковер, пока мой отец приклонялся безумцу, как гребаный пес! Он остановился. Запыхавшийся. Выдохнул через нос. — Мой отец был неправ, — сказал он, наконец, тише. — Волдеморт был неправ. Идеалы, предрассудки и скрытая предвзятость – все это было чертовски неправильно. Все, чему меня учили, было неправильным. К тому времени, когда я это понял, я был слишком напуган, чтобы что-то предпринять. Гарри терпеливо кивнул. — Но ты бы сделал это сейчас. Сейчас ты бы что-нибудь сделал. — Я не знаю, что бы я сделал сейчас. — Все ты знаешь. Драко стиснул зубы. Он снова отвернулся. Гарри наклонился ближе. — Ты бы принял метку? — Нет. — Ты бы стал оскорблять магглорожденных в коридоре? Драко вздрогнул. — Нет. — Проклял бы Кэти Белл? — Нет. — Стал бы угрожать Клювокрылу? — Нет! — Драко вскинул голову, его глаза были дикими. — Даже несмотря на это, я знаю, что, черт возьми, спровоцировал эту чертову тварь и получил по заслугам, ясно? Черт, Поттер. Нет, я бы ничего такого не сделал. И если бы я мог вернуться, я бы... Его голос разбился, как стекло. Низкий, животный звук вырвался из его горла, прежде чем он уронил голову на руки, запустив пальцы в волосы, словно хотел вырвать их с корнем. Гарри медленно выдохнул и, не задумываясь, протянул руку. Его рука нащупала шею Драко сзади – теплую, упругую и дрожащую под его ладонью. Он не был уверен, что на него нашло, но его пальцы зашевелились, слегка почесывая затылок, словно успокаивая испуганное существо в темноте. Драко замер, не поднимая головы и вообще не двигаясь. — Может быть, ты не был ужасным человеком, — тихо сказал Гарри. — Может быть, ты был напуганным ребенком, которого учили неправильным вещам, загнали в угол, заставив вести жизнь, которую ты не выбирал. Может быть, тебе не нужно истекать кровью всю оставшуюся жизнь, чтобы доказать, что ты сожалеешь. Может быть, в какой-то момент это нормально – просто стать лучше. Может быть, достаточно того, что ты изменился. Драко медленно поднял голову, его глаза покраснели, ресницы слиплись. Он посмотрел на Гарри так, словно хотел ему поверить, но не знал как. — И это делает меня хорошим? Я получу баллы за то, что поменялся? За то, что усвоил урок слишком поздно, черт возьми? — Нет, — ответил Гарри. — Я думаю, это делает тебя человеком. Драко запрокинул голову и уставился в потолок. — Знаешь, Панси как-то сказала мне кое-что. Она сказала, что магглы скорбят лучше, чем мы. Они плачут в супермаркетах, кричат в подушки и хоронят своих покойников без гребаных портретов, которые могли бы ответить им. — Его губы дрогнули. — Она сказала, что, возможно, они все поняли. Что, возможно, они те, кто был прав с самого начала. Сначала я возненавидел ее за эти слова, потому что это означало, что все, чему меня учили, было... — он замолчал и покачал головой, как будто эта мысль ужалила его. — Но потом я подумал… может быть, она была права. Может быть, они лучше. Может быть, они знают, что делать со стыдом, с любовью, с болью. Мы просто... приукрашиваем это в соответствии с традициями и называем наследием, пока это не начинает пахнуть разложением. Драко медленно моргнул, словно пытался не заплакать и потерпеть неудачу с достоинством. — Возможно, если бы я родился магглом, — тихо сказал он. — Мне не пришлось бы тратить половину своей жизни на то, чтобы забыть другую половину. Гарри сглотнул что-то плотное и невыразимое в груди. — Ты изменился. — Скорее, до меня наконец дошло. — Нет. Ты, наконец, пережил это. Драко допил остатки жидкости в своем бокале. — Ты все еще не понимаешь, Поттер. Ты говоришь об обстоятельствах так, словно они определяют исход. Но посмотри, черт возьми, я не знаю, на Сириуса Блэка, например. Брови Гарри сошлись на переносице. — А что с ним? Драко усмехнулся. — Я знаю о семье Блэк. Я слышал истории. Я знаю, как его воспитывали – его пичкали тем же ядом о чистоте крови, он жил в тех же стенах поместья. Его родители проповедовали чистоту крови, как Евангелие. И он не напортачил так, как я, правда? Он не позволил их извращенному взгляду на мир испортить его. Он по-прежнему сделал свой собственный выбор. Стоял на правильной стороне. Люди и раньше испытывали страх. Люди рождались и в худших условиях. И они не превратились в гребаных Пожирателей Смерти. — Он замолчал, горло его дернулось, когда он проглотил кислоту в груди. — Так что, нет. Это ничего не оправдывает. Это даже ничего не объясняет. Гарри покачал головой, прижимаясь всем телом, пока Драко не встретился с ним взглядом. — В том-то и дело, Драко. Дело не в том, чтобы оправдать тебя. Дело в том, чтобы признать, что да, когда-то ты был жесток. Ты сделал неправильный выбор и сказал неправильные вещи. И ты причинил боль людям. Намеренно. Драко вздрогнул. — Но ты усвоил урок. Ты изменился и попытался стать лучше – ты все еще пытаешься. Неужели ты не понимаешь? Плохие люди не меняются. Им все равно. Их ничего не волнует. Монстры не спрашивают, остались ли они монстрами. Они прекрасно спят по ночам, Драко. А ты – нет. Губы Драко скривились в уродливой гримасе. — Это что-то значит? — Да, вообще-то, — огрызнулся Гарри. — Это и важно. Драко удивленно моргнул. — Так почему этого, блядь, недостаточно? — Гарри был раздражен, его голос срывался. Он не был зол, просто устал. Устал до боли в зубах. Наблюдая за тем, как этот красивый, искалеченный мальчик заживо сдирает с себя кожу во имя искупления, удивляясь, как кто-то, полный света, мог поверить, что он сделан из тьмы. — Почему это не имеет никакого значения? Почему самое худшее, что ты когда-либо делал, перевешивает все хорошее, что было после? Драко посмотрел на него сквозь ресницы, отяжелевшие от чего-то, чему нет названия. В его глазах была ужасная боль. — Почему? — спросил он вместо ответа. — Почему ты продолжаешь...? Он не закончил. В этом не было необходимости. Почему ты продолжаешь пытаться? Почему тебя это волнует? Почему ты все еще здесь? Почему ты не сдался, как все остальные? И самый худший из них: разве ты не знаешь, что я того не стою? Гарри выдохнул, словно ему было больно держать это в себе. — Потому что… Я видел тебя. Драко смущенно прищурился. — Что? Гарри наклонил голову, постукивая пальцами по стакану, стоящему между ними. — На днях в саду. Тот птенец – он выпал из живой изгороди возле фонтана. Он еще даже не умел летать, и у него была сломана одна лапка. — Это было не... — Ты наклонился и поднял его, как будто боялся дышать слишком тяжело, — мягко продолжал Гарри, с умом подбирая слова. — Я видел, как ты залечил ему лапу с помощью заклинания, которое я даже не узнал. А потом ты спрятал его в зарослях плюща одним из своих шелковых носовых платков. Драко промолчал. — Дело не только в этом, — добавил Гарри. — Это... я не знаю... то, как ты разговариваешь с Мипси, когда думаешь, что никто не слышит. То, как ты все еще позволяешь ей называть тебя мастером Драко, хотя я знаю, что тебе это не нравится, – и ты никогда, ни разу не поправил ее со злостью. Ты просто… позволяешь ей это сделать. С мягкостью. Ты всегда спрашиваешь ее, поела ли она. Ты велишь ей сесть, когда у нее дрожат ноги. Я видел, как ты носил чай в комнаты эльфов, когда думала, что никто не видит. — Это не... — И твоя мама, — мягко перебил Гарри. — Ты всегда сидишь с ней, даже когда она тебя об этом не просит. Иногда она даже не разговаривает, но ты все равно сидишь с ней. Иногда ты читаешь. Иногда нет. Но ты все равно остаешься с ней. Так же, как ты поступал с Гойлом. Я вижу, как ты чистишь скульптуру, которую сделал для своего отца после его смерти. И ты не признаешь, что это для него или в честь него, но я знаю, что это так, и ты чистишь ее почти каждый день. — Ты это видел? — Я и до этого много чего видел. Серые глаза поднялись и встретились с зелеными. — Как… что, например? — Например, когда мне сказали, что ты не пойдешь в суд. Драко замер. — Ты собирался признать себя виновным. Смириться с приговором. Отправиться в Азкабан, не собираясь даже не пытаться, потому что что? Ты не думал, что заслуживаешь второго шанса? — Драко не ответил, что вызвало еще один понимающий взгляд Гарри. — Ты, несомненно, похож на человека, которого чертовски волнует то, что он натворил. И после суда – даже после того, как ты выполнил все общественные обязательства по возмещению ущерба – ты все равно продолжал работать волонтером. Ты по-прежнему появлялся в ожоговом отделении больницы Святого Мунго. Ты все еще читаешь детям в приюте. Ты все еще отправляешь деньги в фонд восстановления той маггловской деревни, которую разрушила твоя тетя. Драко слегка приоткрыл рот, но, казалось, ничего не мог сделать, кроме как бессмысленно моргать, глядя на Гарри. — Ты не обязан был ничего этого делать. Никто не смотрит. Никто не пишет статей о том, как наследник Малфоев изменил свою жизнь. Об этом вообще никто не знает. Но ты делаешь это не ради аплодисментов, верно? — Откуда... — Драко прочистил горло. — Откуда ты все это знаешь? Гарри пожал плечами. — Оказывается, людям нравится рассказывать истории Избранному. И, может быть, я... Ну, я же говорил тебе. Я всегда видел тебя, Драко. — Звучит по сталкерски, — Драко поморщился. Затем он прикусил нижнюю губу, задержав взгляд на своих руках, обхвативших стакан. — Я думал... — он заколебался. Посмотрел на Гарри. — Я думал, ты ненавидишь меня. Гарри слабо улыбнулся. — Я никогда тебя не ненавидел. — Нет? — Нет. Я был обижен на тебя. Драко заколебался. — Обижен? За что? Улыбка Гарри стала еще более задумчивой. — За то, что ты в тот день в поезде протянул мне руку. Предложил мне то, чего у меня раньше не было, а потом повел себя по-свински по отношению к мальчику рядом со мной. За то, что ты... напомнил мне того, кем я не хотел бы тебя видеть. Драко вздрогнул, совсем чуть-чуть, но Гарри это заметил. Ты разочаровал меня, – эти слова вертелись на кончике языка Гарри, но он оставил их при себе. Ему было трудно это объяснить. Может быть, потому, что теперь он знал Драко, а может, потому, что подозревал, кем Драко всегда был под всеми своими масками и доспехами. Может быть, Гарри просто, по неизвестным ему самому причинам, всегда тянуло к Драко, как мотылька к Люмосу. — Я был обижен на тебя за то, что ты предложил мне доброту, но с условиями. Я был обижен на тебя за то, что ты оставил меня с мыслью о том, что могло быть. — Гарри слегка пожал плечами и опустил взгляд на свет, отражающийся от жидкости в его чашке. — Я думал, проще будет отнести тебя к моим врагам и двигаться дальше, но я никогда бы не смог этого сделать, правда? — Что? Двигаться дальше? — настороженно спросил Драко. — Нет, забыть тебя. Последовавшее за этим молчание было отягощено годами невысказанных слов, сожалений и недоумений. Есть вещи, которые я хотел сказать тебе с тех пор, как нам было по одиннадцать. — Я годами говорил себе, что ненавижу тебя, может быть, даже верил в это. Но, — Гарри рассмеялся тихим и сладко-горьким смехом, — ты же не тратишь так много времени на размышления о том, кого ненавидишь, не так ли? — И как же ты это называешь? — Сожаление. Интерес. Может быть… надежда, если я чувствую себя особенно глупо. Драко моргнул, пораженный ответом. — Ты все равно выступал на моем процессе, — сказал он, хотя это прозвучало скорее как вопрос. Он медленно покачал головой, словно все это по-прежнему не имело смысла. А Гарри – Гарри просто хотелось рассмеяться, схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока все эти гребаные сомнения не вылетят у него из головы. Или, может быть, поцеловать его. Но в этом, наверное, сказался алкоголь. Возможно. И все же что-то защемило у него в горле при виде того, как Драко был ошеломлен мыслью о том, что кто-то мог считать его достойным спасения. — Ты, наверное, считал себя жестоким и неисправимым, но я видел мальчика, у которого не было выбора. — Выбора? Ага. — усмехнулся Драко. — Я серьезно, — настаивал Гарри. — Послушай, я не... я не думаю, что у меня получилось бы лучше, если бы люди не показывали мне, как будет лучше. Сириус, Гермиона, Уизли – они были как... черт, я не знаю. Маяки. Знаю, это звучит глупо. И ты можешь возразить, что я сам принимал решения, но я много раз сходил с ума. То есть, Господи, какое-то время я думал, что Волдеморт внутри меня. Я думал, что я – это он. — Это заставило Драко снова посмотреть на него. — У тебя никогда не было маяка, Драко. Только туман. Туман, огонь и люди, которые говорили тебе, что это свет. Это была ложь. — Я должен был знать, — пробормотал Драко, и его глаза на мгновение вспыхнули от тихого гнева, в основном на самого себя. — Я должен был догадаться. — Ты был ребенком, — настаивал Гарри. — Испуганным ребенком. Так что да, я выступал на твоем процессе, но, возможно, не для того, чтобы тебя оправдать. Речь шла о том, чтобы предложить тебе другой вариант. Другой выбор. Который ты мог сделать сам. — Другой выбор. Гарри наклонился ближе, говоря мягче. — И я повторяю тебе это сейчас, на случай, если ты не понял с первого раза. У тебя есть выбор, Драко. И я молю Бога, чтобы ты сделал правильный выбор. Хороший выбор. Смерть безжалостна, хотел добавить Гарри. — А что, если я не способен на это? Что, если мои руки созданы только для того, чтобы держать ножи? Гарри ответил незамедлительно, выражение его лица было бесстрастным. — Тогда трансфигурируй чертов нож в перо. Ты волшебник, или ты забыл? Это почти вызвало улыбку. Молчание было недолгим, всего мгновение, прежде чем раздался голос Драко, в нем чувствовалась какая-то беззащитность, которую он обычно скрывал. — Я не знаю, как с этим справиться, — прошептал он, слова вырывались так, словно он задерживал дыхание. — Я не знаю, как... как смотреть на то, что я натворил, и просто... дышать. — Что ж, — задумчиво произнес Гарри. — Ты не обязан прощать все, но ты можешь простить себя за то, что не знал, как поступить лучше. За то, что пережил это неправильно. Ты принимаешь то, что случилось. Живи свою жизнь, говоря: я уже не тот, кем был. Тебе станет лучше, и ты вспомнишь, что заслуживаешь покоя, что ты достоин его. Это и есть извинение. Вот так ты снова начнешь дышать. Драко… Драко не плакал, но он моргал слишком часто, его руки застыли, и он выглядел так, будто, может быть, только может быть, волк в его груди ослабил хватку на полдюйма. — Как ты вообще дошел до такого состояния? — Что? — Гарри моргнул, не донеся стакан до губ. — Я имею в виду... — Драко неопределенно махнул рукой в его сторону, прищурившись, словно Гарри был каким-то странным небесным явлением. — Кто бы мог подумать, что человек, за которым всю жизнь гонялся темный волшебник, станет таким... таким... — Потрясающим? — Я собирался сказать "отвратительно приспособленным", но, как тебе угодно. Гарри рассмеялся. — О, поверь мне. Я могу говорить много лишнего, но по большей части это именно то, что я говорю себе в зеркало особенно мрачным утром. Драко с насмешливым сомнением приподнял бровь. — Ты? Избранный? Ты хочешь сказать, что Спаситель Магического мира – не ходячий солнечный шар с устойчивой эмоциональной зрелостью? Гарри усмехнулся. — Конечно, нет. Я – непропеченный пирог из неразрешенных травм и мелких обид. — Очаровательно. — На самом деле, я считаю, что это очень неплохо. Драко одарил его взглядом, в котором читались удивление и недоверие. — Тогда как ты это делаешь? Гарри сделал паузу, и улыбка его слегка погасла. — Я не знаю. Думаю… думаю, у меня еще есть вещи, которые помогают мне держаться. Это заставило Драко поднять глаза. — О, правда? — сказал он легким тоном, но его взгляд внезапно стал нечитаемым. — Например, что? Гарри слегка наклонился вперед, держа стакан в пальцах, и его голос смягчился. — Я отказываюсь умирать, не услышав, как ты играешь на скрипке. Для начала. На лице Драко снова промелькнуло что-то похожее на удивление или печаль, облаченную в шелк. — Что ж, — пробормотал он, — повезло, что у тебя, кажется, иммунитет к смерти. Гарри улыбнулся ему. По-настоящему улыбнулся. — Не иммунитет. Просто... исключительное упрямство.

—

Как оказалось, несколько бокалов спиртного творят чудеса. Гарри совсем не так представлял себе этот вечер. Честно говоря, он ожидал большей суматохи. Возможно, что Драко заколдует музыкальный автомат из чисто художественных побуждений. Несколько легких оскорблений, случайной игры в дартс, и что Гарри нарочно выставит себя дураком, просто чтобы посмотреть, сможет ли он заставить Драко улыбнуться. Что-то вроде того. Но вместо этого они... поговорили. По-настоящему поговорили. Были вещи, о которых Гарри даже не подозревал, что ему нужно было услышать, пока Драко их не произнес. И более того, Гарри нужно было кое-что сказать – то, о чем он хотел, чтобы Драко знал, – и на этот раз время позволило ему это сказать. Уже одно это казалось чудом. Но теперь Драко смотрел на него глазами, которые снова стали мягкими, цвета грозовой тучи и немного усталыми, так что Гарри (естественно) запаниковал и решил, что пришло время вернуться к первоначальному, гораздо более анархичному плану. Он хлопнул ладонями по столу. — Так! Шоты. Драко уставился на него так, словно он только что объявил, что они записываются на интерпретирующий танец. — Ни в коем случае. — Да. — Нет. — Да, — завопил Гарри, уже махая Гавейну за стойкой. — Текилу, Гавейн! Чтобы нас нормально так унесло! — Не смей, — пробормотал Драко, выглядя несколько испуганным. Бедняга Гавейн просто посмотрел на них так, словно уже видел подобное раньше и не собирался спорить ни с кем из них. — Давай, поживи немного, — сказал Гарри, уже наполовину поднимаясь со своего места. — Самоанализ замечательно подействовал на мою душу, правда, но, честно говоря, я не думаю, что ты хочешь посмотреть, как я начну писать сонеты. Обещаю, если мы будем продолжать в том же духе, именно это и произойдет. — Меня сейчас стошнит, — проворчал Драко. — Только не перед шотами! Когда Гавейн вернулся, неся поднос с четырьмя смертоносными бокалами, Драко уставился на него так, словно из крошечных бокалов собирались вылупиться корнуэльские феи и наводнить паб. Гарри улыбнулся, обнажив зубы. — Твое здоровье, Малфой. Драко с большим подозрением понюхал текилу, но Гарри уже потянулся за долькой лайма. Они выпили довольно быстро. Драко скорчил невероятно элегантную гримасу, что, честно говоря, должно быть запрещено законом. Никто не имел права выдавать текилу за изысканное вино. Гарри, напротив, скорчил самую ужасную гримасу, какую только можно вообразить. Все его тело исказилось, словно он подвергался экзорцизму. Он хлопнул по столу. Закашлялся. Его глаза наполнились слезами. Затем он ухмыльнулся и крикнул: — Еще! Драко вытаращил глаза. — Тебе понравилось? — Нет, — прохрипел Гарри. — Я проверяю лимит. — Ты выглядишь так, будто тебя ударили. Гарри потянулся за следующим шотом. — Это всего лишь мое лицо, Драко. Постарайся быть вежливым. В конце концов, ты находишься в присутствии великого человека. Не знаю, слышал ли ты, но я, – он наклонился ближе, прижавшись губами к уху Драко, и прошептал, – был на карточке из шоколадных лягушек еще до того, как достиг половой зрелости. Пик, Малфой. Я рано достиг пика. Драко вздрогнул. Возможно, Гарри это показалось. Он не был уверен. — Кажется, у меня травма головного мозга, — пробормотал Драко, уткнув подбородок в грудь, словно пытаясь уйти в себя, исчезнуть. — О, перестань. — Гарри уже наполовину приготовил следующий шот, облизывая языком тыльную сторону ладони, чтобы посыпать ее солью. — Это развивает характер. Драко прищурился. — Какой такой характер? Предостерегающий? Гарри фыркнул так сильно, что чуть не опрокинул рюмку. — Тебе это нравится. — Нет. — Да, — самодовольно сказал Гарри, слизывая соль и допивая вторую порцию, тут же хлопая себя по бедру, как будто только что открыл огонь. — Черт возьми, это все равно что полоскать горло лавой. Кажется, я видел Мерлина. Драко, недовольно скривив губы, сделал маленький глоток своего шота, что заставило Гарри вытаращить на него глаза. — Видишь! — прохрипел Гарри. — Вот почему никто никогда не верит мне, когда я говорю, что раньше ты был злым! Драко невольно фыркнул. — Был? Гарри махнул рукой. — Заткнись. Держу пари, у тебя даже похмелья не бывает. — Не бывает. — Пошел ты. — Очаровательно. — Тебе повезло, что я пьян, — сказал Гарри, наклоняясь к Драко и не отрывая взгляда от его губ. — Будь я трезв, то смутился бы от того, каким чертовски красивым тебя считаю. Это заставило его сделать заметную паузу. Пальцы Драко замерли на лайме. Его бровь дернулась вверх, слабо и неуверенно, как будто он не был уверен, правильно ли расслышал – или хотел ли он этого. Гарри не стал уточнять. Он просто ухмыльнулся и вскинул руку в воздух. — Еще один раунд, Гавейн! Я пытаюсь совершить ужасную ошибку сегодня вечером! Гавейн не выглядел впечатленным. Драко, с другой стороны, смотрел на него так, словно старался не смотреть. Он выглядел так, словно ему только что вручили коробку паззл и завязали глаза, и он не знал, с чего начать. Его рот приоткрылся. Он моргнул один раз. И... у него покраснели уши? Правда? Или это свет свечей сыграл злую шутку с совершенно переваренным мозгом Гарри? Нет, нет, его уши покраснели. — Мерлин, — пробормотал Гарри себе под нос. — Даже твои уши по-дурацки привлекательные. Каким-то образом именно Драко не мог отвести взгляда, наблюдая, как Гарри поворачивается к следующей серии шотов, выставленных Гавейном.

—

Они переместились в кабинку. Или, скорее, Гарри рухнул в кабинку, с ослабленными конечностями и растрепанными волосами, и объявил ее своей. Он усадил Драко рядом с собой, удерживая его за запястье дольше, чем было необходимо, полагая, что Драко уступил и уже сел. — Слишком громко, — проворчал Гарри, уткнувшись лбом в стол. — И твое лицо. — Мое лицо? — Слишком... — не поднимая головы, Гарри махнул рукой в воздухе. — Слишком симметричное. — Неужели? Голос Гарри доносился приглушенно из-за того, что он уткнулся лицом в стол. — Да. Как если бы... э-э-э... у камелии и греческой статуи родился ребенок, позже отправленный в гребаный дворец Бленхейм. Драко открыл рот, чтобы ответить, но передумал и закрыл его. Не услышав ответа, Гарри, прищурившись, выглянул из-за стола. — О. Ты все еще здесь. — К сожалению. — Хорошо. Я боялся, что ты мне привиделся. — Это нелепо. — Это ты нелепый. — Ты пьяный. — А еще я очаровательный, — парировал Гарри, закинув руку на спинку кресла и случайно задев пальцами плечо Драко. — И, наверное, умру от того, какие у тебя красивые ключицы. С губ Драко сорвался смущенный звук. — Поттер. — Что? — спросил Гарри, изображая оскорбленную невинность. — Я просто говорю, что если сегодня погибну, то это будет не из-за выпивки. Так что, если в газетах напечатают какую-нибудь чушь, ты исправишь их, да? Официальная причина смерти – слишком открытая линия шеи. Драко моргнул. Дважды. Его щеки залил румянец, и Гарри не мог сказать, было ли это из-за выпивки или из-за приглушенного света, отражающегося от скользкого от пота танцпола. Он открыл рот, как будто приготовил что-то умное, но ничего не сказал. Только тихо прочистил горло и издал какой-то испуганный звук. — Ты... — Драко заколебался. — Ты ненормальный. И пугающе честный, даже когда пьян. Утром ты возненавидишь себя. Гарри просиял, совершенно невозмутимый. Он наклонился вперед с грацией человека, потерпевшего кораблекрушение, и прислонился виском к плечу Драко. Он закрыл глаза, широко и нежно улыбнувшись. — Тогда я возненавижу себя в присутствии красавца, — пробормотал он. — Учитывая все обстоятельства, это кажется честной сделкой. Тебе так не кажется? Драко не ответил, но и не отодвинулся – Гарри был уверен, что это должно было что-то значить. Потому что теплое бедро Гарри было прижато к бедру Драко, и он улыбался, уткнувшись в ткань его рубашки, а кончики пальцев все еще были на уровне плеча Драко – и Драко не отодвинулся. Когда он, наконец, пошевелился, Гарри не был к этому готов. Драматичный звук сорвался с его губ, когда он сильнее прижался к Драко, как марионетка, у которой обрезали ниточки. — О, отстань от меня, Поттер. — Я не могу. Ты пошевелился. Я потерял все двигательные функции. — Я едва пошевелился... — Ты перевернул мир, Малфой, — пробормотал Гарри в его рукав. — Теперь центр моей тяжести эмоционально привязан к твоему плечу. Ты не можешь просто так разрушить эту связь. Разве ты не знаешь? Это будет катастрофой. Драко издал звук, который мог бы сойти за смешок, но было трудно определить. Честно говоря, Гарри был слишком доволен собой, чтобы слышать что-либо, кроме прекрасного запаха Драко, Драко, Драко, его одеколона и... ну, он полагал, что нельзя услышать аромат. Но все же. — Хочешь увидеть катастрофу? — внезапно спросил Гарри, поднимая голову. — О, Боже милостивый. Нет. Нет, я не... Слишком поздно. Гарри уже нетвердо поднимался на ноги, ударившись голенью о стойку и чуть не расплескав остатки их напитков. Драко вздрогнул. — Сядь, ты – абсолютная угроза... Покачиваясь, как олененок на льду, и раскинув руки, он заговорил: — Драко! — громко позвал Гарри, как будто в комнате были только они двое. — Я собираюсь пойти потанцевать! — заявил он. Драко уставился на него. — Нет. — Да. — Нет. — Я чувствую это в своих ногах. Это происходит. Происходит со мной. Я больше не контролирую себя. Черт... — Гарри внезапно остановился на полпути, раскинув руки, чтобы сохранить равновесие, и уставился на свои ботинки. — Их четыре. Четыре ноги. У меня всегда было четыре? У меня выросли лишние? Они мои? Скажи честно, Драко, неужели я все это время ходил на четырех ногах, и никто мне об этом не сказал? Драко медленно моргнул. Гарри ахнул. — Боже мой. Это он сделал. Он добрался до меня из чертовой могилы. — Кто? — Волдеморт! — прошипел Гарри и, пошатываясь, направился к Драко. — Он вернулся. Овладевает мной, как на втором курсе. Восстал из могилы. Я всегда знал, что он это сделает. Знал, что он не оставит меня в покое. — Он опасно покачнулся на месте. — Вот так все и закончится. Он у меня в ногах. Я одержим от лодыжек и ниже. Драко одарил его долгим, равнодушным взглядом. — Или, может быть… ты просто скрываешь тот факт, что ты не можешь удержать себя в руках после текилы. Гарри, оскорбленный, схватился за грудь. — Возьми свои слова обратно. На карту поставлена моя честь. — Твоя честь споткнулась о собственную ногу и шлепнулась плашмя. — Я так и знал, что это не мои ноги. Драко не рассмеялся, но уголок его рта дернулся, и Гарри почувствовал, что это все равно что смотреть на солнце сквозь витражное стекло. Мир действительно перевернулся, но не из-за Волдеморта. Из-за Драко. Сияющего. Едва-едва. Этого было достаточно, чтобы Гарри не пил до конца своей гребаной жизни. Снова сбитый с толку, Гарри сделал два шага в центр паба – и того импровизированного танцпола, который там был устроен, – и начал то, что можно было описать только как интерпретацию звучащей песни (которая, к сожалению, представляла собой медленный джазовый номер, совершенно не подходящий для хореографии с размахиванием конечностями). Драко еще глубже вжался в спинку кресла. — Я не с ним. — О, да ладно тебе! — крикнул Гарри через всю комнату, указывая на него пальцем. — Он застенчивый, но танцевать умеет, клянусь. Я видел тебя на Святочном балу. Вот откуда я это знаю. На случай, если тебе интересно. Драко одними губами произнес что-то похожее на "не интересно" или "я ненавижу тебя". И снова Гарри не смог разобрать, что именно. Вместо этого он опустился на барный стул. Драко глубоко вздохнул и, – чудо из чудес – встал. — Такими темпами ты разобьешь себе лицо. — Тогда приди и спаси меня. — Гарри раскрыл объятия, как какой-нибудь пьяный принц-идиот в разгар битвы. — Будь моим рыцарем. Я отдам тебе шляпу Спасителя, если хочешь. Хотя, возможно, она спрячет твои волосы, что было бы досадно. Бормоча что-то бессвязное себе под нос и слегка покачиваясь на ногах, Драко подоспел к нему как раз вовремя, подхватив Гарри под локоть, когда тот снова споткнулся, смеясь, как пятнадцатилетний мальчишка, который только что впервые в жизни стащил метлу. Драко не успел отругать его, как Гарри наклонился к нему, и его теплое дыхание коснулось щеки Драко. — Прими свою судьбу сейчас или никогда, Драко. Я собираюсь потанцевать с тобой. — Я не танцую. И я бы вряд ли назвал то, что ты делаешь, танцами, — протянул Драко, и в его глазах промелькнула едва заметная искорка веселья. — Это практически незаконно. Гарри проигнорировал замечание, лениво покружившись вокруг Драко со всей грацией взбесившейся гусыни. Это вызвало у Драко искренний смешок, которого было достаточно, чтобы Гарри почувствовал себя так, будто он только что выпил еще две рюмки. — Боже мой. Ты посмеялся. Ты на самом деле – Драко Малфой посмеялся. На публике. История творится на моих глазах. Драко закатил глаза, но все еще смеялся. — Тебя вырвет на меня примерно через пять минут, и тогда ты полностью испортишь момент. — Оно того стоит, — Гарри широко улыбнулся. Затем он замедлил шаг, волоча ботинки по полу, пока, затаив дыхание, не остановился перед Драко, а мир мягко вращался у него за спиной. Его голос стал тише. — Ты того стоишь. Драко тихо выдохнул, его губы слегка приоткрылись, словно он забыл, как скрывать удивление. Он уставился на Гарри, и на мгновение показалось, что он не совсем уверен, что делать со словами, которые ему только что сказали. Может быть, дело было в алкоголе, или в музыке, или в том невероятном факте, что смех Драко все еще висел в воздухе, но Гарри внезапно подумал, что если бы мог разлить этот момент по бутылкам и пить его каждый день, ему бы никогда больше не понадобился Огневиски. Музыка сменилась на что-то более медленное. Огни паба плясали разными цветами на покореженных досках пола и отбрасывали тени на их лица, как на витражи в горящем соборе. Гарри притянул Драко ближе, в его глазах, затуманенных виски, было что-то приглушенное и благоговейное. — Ты наступишь мне на ноги, — проворчал Драко, неловко переминаясь с ноги на ногу, словно забыл, как пользоваться конечностями или для чего они предназначены, когда Гарри стоял так близко. Руки Гарри легли на талию Драко – сначала неуверенно, затем тверже. — Давай я покажу тебе, как танцую, когда никто не смотрит. Губы Драко дрогнули. — Поттер, ты делал это пять минут назад. Ты был похож на Дементора со сломанными ногами. Гарри было все равно. Паб таял вокруг них – болтовня, стулья и музыка сливались в нечто приглушенное, как будто они стояли под водой. Мир изгибался внутрь, сворачиваясь сам в себя, пока не остались только Гарри и Драко, кружащиеся в необычном ритме. Что-то дрогнуло. В какой-то момент – Гарри не был уверен, как и когда – скованность исчезла из позы Драко, его руки неуверенно опустились на плечи Гарри. Его пальцы на мгновение разжались. Сжались. Он не смотрел Гарри в глаза. По крайней мере, по началу. Когда они посмотрели друг на друга… Когда они посмотрели друг на друга гравитация, черт возьми, сместилась. Мысли Гарри стали менее связными. Что-то вроде: у него теплые руки, вероятно, это запрещено законом, когда это случилось, не смотри на его губы…о, черт, слишком поздно, от него пахнет бергамотом и гребаным высокомерием, это ненастоящий аромат, но должен быть – разлитый по бутылкам, запрещенный, дерьмо с черного рынка. Он обречен. Полностью, необратимо, нереально обречен. И да поможет ему Бог, он улыбался. Драко наклонил голову. — Ты пялишься. — Ты в моем поле зрения. — Ты повернулся ко мне лицом. — Ладно. Тогда перестань быть таким... таким. Драко посмеялся. Гарри мог бы написать книги об этом звуке. Мог бы… Драко внезапно закружил его. Гарри издал самый оскорбленный вопль, известный волшебникам. — Ты не... — Видел бы ты свое лицо. — Теперь в глазах Драко светилась подлость. Вот и он. Острый по краям, но мягкий в центре. Его зубы сверкнули в чем-то похожем на усмешку, и Гарри забыл, как дышать. — Ты такой... — Осторожнее, Поттер. Скажешь, и я опущу тебя. Сердце Гарри замерло. — Попробуй. Драко, чьи руки теперь были тверды, так и сделал. Он опустил Гарри пониже, крепко обхватив его одной рукой за талию, как будто делал это раньше, в другой жизни, и внезапно комната закружилась, что не имело никакого отношения к текиле. Лжец, подумал Гарри, абсолютный гребаный лжец. Он не танцует? Он не танцует? Тогда кто, черт возьми, этот красивый, элегантный, раздражающий мужчина с ухмылкой? Он опустил Гарри так низко, что тот почувствовал, как сердце колотится где-то в пятках. Ни один из них не смеялся полсекунды. Весь воздух куда-то улетучился. Гарри затаил дыхание, и их лица оказались так близко друг к другу, что Гарри почувствовал, как Драко выдохнул перед окончанием фразы, и увидел, как расширились его зрачки. Драко, конечно, видел то же самое. Вот как близко были их лица. Драко сглотнул. Гарри моргнул. Огни над ними мигнули, и песня сменилась другой. Хватка Драко ослабла. Его пальцы скользнули по спине Гарри, словно не собирались там задерживаться. — У тебя не так уж плохо получается, — беспечно сказал он. Гарри улыбнулся. — Не говори так удивленно. Драко улыбнулся в ответ. Они не знали, как долго танцевали, если это вообще можно было так назвать – Гарри подумал, что это лучше описать как вращения. Кружения. Скольжения. Наклоны ближе только для того, чтобы отстраниться. Близость, которая напрашивалась на то, чтобы быть случайной, но таковой не была. Не совсем. Барная стойка плавно повернулась вокруг своей оси. Остальной мир превратился в помехи – гул голосов, взрывы смеха, звон бокалов, шарканье ботинок по полу. Но здесь – здесь, в этой крошечной буре общего притяжения, их разделяло лишь общее дыхание. Рука Драко каким-то образом оказалась на затылке Гарри, пальцы лениво перебирали его кудряшки. Гарри не помнил, когда это произошло, только то, что он, казалось, не мог заставить себя пошевелиться. Он не отстранился. Рука Гарри обвилась вокруг талии Драко. Этого он тоже не помнил, но это казалось неизбежным. Музыка превратилась во что-то тихое и задумчивое, сплошные струны и биение сердца, и Драко выдохнул что-то похожее на капитуляцию. Его лоб мягко соприкоснулся с лбом Гарри, и ни один из них не произнес ни слова. Гарри напрягся. Он почувствовал прикосновение пальцев Драко к своей шее – мягкое и рассеянное, словно тот даже не осознавал, что делает, его тело само стремилось к контакту. Их носы почти соприкоснулись. Гарри, тяжело дыша и глядя сквозь ресницы, прошептал: — Ты выглядишь настоящим. Губы Драко дрогнули. Это была не совсем улыбка – скорее печаль, сменившаяся нежностью. — Я не совсем уверен, что это так, — тихо сказал он. Гарри почувствовал, как хрустнуло ребро. Его рот приоткрылся, словно он хотел сказать что-то еще, но слова растворились, не успев сорваться с губ. В любом случае, это не имело значения. Они все еще раскачивались в призрачном ритме. Тела говорили на языке, недоступном их голосам. Драко опустил руки на плечи Гарри, кончики пальцев коснулись кожи в том месте, где рубашка Гарри собралась в комок. — Не исчезай, — прошептал Гарри. Драко закрыл глаза. Он прижался щекой к лицу Гарри и некоторое время продолжал раскачиваться в тишине. — Я и не собирался. Они продолжали раскачиваться еще долго после того, как музыка смолкла. Ни один из них не заметил. Рука Гарри на талии Драко слегка напряглась. — Обещаешь? Драко не ответил. Просто выдохнул ему в щеку, как бы говоря "может быть". Снаружи небо начало светлеть, сквозь окна паба просачивалась слабая голубизна, какая бывает только перед тем, как что-то заканчивается или начинается.