How to Unbreak a Boy

Гарри проснулся с тупой болью в плечах, затекшей спиной и ломотой в шее. Он бы застонал, но в тот момент, когда его сознание прояснилось от тумана и сна, он понял, что одновременно заснул и проснулся с Драко на руках. Черт возьми, это был настоящий феномен. Блондин свернулся калачиком, поджав колени и прижавшись щекой к плечу Гарри, как будто он делал это тысячу раз раньше. Его пальцы нежно сжимали рубашку Гарри, возможно, цепляясь за нее, или просто держась – как будто во сне ему нужно было убедиться, что Гарри настоящий и все еще здесь. Его дыхание было медленным. Мягким. Тишина раннего утра окутывала их, как вуаль. Гарри даже старался тише дышать. Как будто малейшее движение могло разрушить чары, напомнить миру, что этого момента не должно было случиться, и разбудить Драко, снова уводя его прочь. Он полулежал, медленно моргая, глядя на погасший камин. Драко за тринадцать дней так глубоко впечатал свои отпечатки в позвоночник Гарри, что казалось, если бы Гарри когда-нибудь сгорел дотла, руки Драко так и остались бы отпечатками в золе. Гарри всегда думал, что его сердце – не что иное, как военная реликвия, заржавевшая и населенная призраками, но Драко прикасался к нему нежно и неуверенно, и внезапно, оно снова забилось, как будто никогда не знало, что дни могут сменяться ночью. Как Гарри должен был примириться с тем, что он прощается – возможно, прощается – с кем-то, кто изменил то, как встают его кости? Как ему снова дышать воздухом, в котором не будет привкуса мятного дыхания Драко и его теплого смеха? Он не был уверен, что когда-нибудь научится быть человеком, без этого мальчика рядом. Гарри мог бы вырвать свои собственные легкие и сказать: "Возьми их, дыши через меня, если это необходимо". Он мог бы отдать ему все, что угодно. Он был готов на все. Он просто… не был уверен, что сможет дать ему больше. Он практически преподнес свое бьющееся сердце на серебряном блюде – вены все еще подергивались. На полу, там, где занавески не доходили до конца, было бледное пятно света. Он не хотел думать о том, что может случиться в конце этого дня – его последнего дня. Ему казалось, что мороз проник в его легкие и превратил в камень все, что когда-то было диким и живым. Все, что Гарри мог сделать, это крепче обнять Драко, совсем чуть-чуть. Один гребаный день. Две недели он вытаскивал радость изнутри, как кровь. Он превращал завтрак в религию. Он преподносил звезды так, словно это были хлебные крошки, по которым можно вернуться домой. Он пытался научить мальчика, что тот заслуживает жить так, как ему хочется. Какой бы мрачной, какой бы потрепанной по краям, какой бы суровой и неблагодарной она ни была. И после всего этого – после запретного смеха на заросших полях, после волшебных растений, дурацких настольных игр, музыки, доносящейся из полуразорванных струн, – Драко все еще писал прощальные письма чернилами, пахнущими зимой. Все еще запечатывал конверты и прощался, ни разу не произнеся этого слова. Что, черт возьми, ему теперь оставалось делать? Раздобыть портключ в Тибет? Проникнуть в Министерство и создать новую личность, чтобы Драко мог попробовать жить как кто-то другой? Может быть, разыскать вейлу и сказать: "Вот, ты это чувствуешь? Эта боль? Вот что он делает с людьми. Вот что он делает со мной." Невозможно убедить кого-то захотеть увидеть небо, если он уже похоронил себя на глубине шести футов под ним. Ты можешь протянуть руку. Ты можешь держать жизнь на ладони. Но ты не можешь удержать кого-то здесь. Гарри не знал, как закричать так, чтобы это не разорвало его изнутри. Так что вместо этого он сидел там. Сердце бешено колотилось. Рот был полон стекла. Глядя на парня, которого он любил. И задаваясь вопросом, было ли это на самом деле любовью – наблюдать, как кто-то исчезает в тишине, и все равно оставаться, просто чтобы увидеть это. Блядь. Ему нужно в душ. Да, в душ. Вот что он сказал себе. Пар, обжигающая вода, что-то настолько жестокое, что могло содрать мысли с кожи. Все, что угодно, только не это. Все, что угодно, только не считать удары сердца, как секунды, которые он вот-вот потеряет навсегда. Он все равно протянул руку, глупый и голодный, и убрал светлую прядь со лба Драко. Кожа – теплая, живая, полная безрассудных обещаний. Это было больно. Господи, как же это было больно. Неужели это все, что он получит? Одолженная ночь в чужой шкуре. Чуть-чуть тепла, а потом… целая жизнь разлуки, такой шумной, что он может утонуть? У него не останется ничего, кроме реликвий. Холодная подушка, вмятина на матрасе, может быть, выпавший светлый волос на манжете джемпера, который он никогда не осмелится постирать? Как, черт возьми, продолжать дышать, когда чувствуешь биение сердца под своей ладонью и знаешь, что больше никогда к нему не прикоснешься? Как он мог когда-нибудь снова держать что-то в руках и не сравнивать это с этим? Не испытывать боли? Не злиться из-за того, что когда-то все было именно так? Драко продолжал спать с невозмутимым лицом и неподвижными ресницами. Покой выглядел на нем чертовски непристойно; слишком хрупкий, как стеклянная птичка, примостившаяся на краю подоконника. Гарри попытался проглотить этот солоновато-железный привкус ужаса, который обволакивал его язык. Если бы он задержался еще на секунду, то сделал бы что-нибудь невообразимо глупое – возможно, начал бы шептать сонеты и мольбы на ухо, умолять, размазав кровь по всему дивану. Он не был уверен, что произойдет раньше. Итак, он высвободился, стараясь не потревожить Драко. Последний взгляд: Драко, нежный, как рассвет, вся гребаная вселенная покоилась на изгибе его плеча. Затем Гарри аппарировал прочь, оставив свое сердце остывать на подушке, потому что оно отказывалось следовать за ним.

—

Он стянул рубашку через голову, как только вернулся в свою комнату, пальцы его были неуклюжими, словно не чувствуя собственного тела. За ними последовали брюки, затем носки. Все было холодным и покрытым блестками и неудачами. Он повернул кран до упора. Струя воды обрушилась на него, как наказание. Кипение. Волдыри. Очищение. Но ведь на самом деле ничто никогда не смывается, верно? Он наклонился вперед, пока его руки не нащупали плитку, и напрягся так, словно гребаный дом мог рухнуть, если он сам не поддержит его. Один день. Пар, густой и медленный, поднимался, как дым от тлеющих останков чего-то разрушенного. Теплый и влажный, он прилипал к стенам, как и скорбь. Его кожа покраснела и саднила, но он по-прежнему не двигался. Жар пробирал до костей, но ему по-прежнему было холодно. Один день. Его горло было забито чем-то тяжелым, влажным и с привкусом железа. Один день. Если Драко завтра умрет, что Гарри будет делать? Он мог представить это слишком живо – возможно, потому, что уже видел это однажды. Пустая комната. Тишина. Скрипичные струны оборвались. Вмятина на матрасе, где он однажды лежал и рассматривал звезды на потолке. Пыль. Сломанные перья на столе. Он мог представить, как его магия отступает, как в груди лопается струна. Он мог представить себя на полу. Он не кричит, не плачет. Просто смотрит. Как будто ждет поезда, который никогда не придет. Образ Гойла на мгновение промелькнул в его сознании. Он представил, как входит в море и не выходит обратно. Он прижался лбом к кафелю. Один день. Рыдание вырвалось у него из груди, горячее, прерывистое и бесформенное. Он не дал ему вырваться. Вдох. Затем еще один. Дрожащими пальцами он закрыл кран. Воздух стал холоднее, а тишина – гуще, но он вышел и потянулся за полотенцем. Он вытерся резкими, неровными движениями, не осознавая, что его руки дрожат так сильно, что он едва может удержать полотенце. Он повернулся и уставился на свое отражение, словно оно могло предложить что-то полезное. Но этого не произошло. — У меня получится, — сказал он вслух, просто чтобы услышать эти слова. Его отражение не ответило. — Один день. Одного дня может быть достаточно. Да. Да, может. Пора, сказал он себе. У него еще было время. Один день. Он продолжал смотреть на себя. Моргая, он смотрел на незнакомца в зеркале. На человека, которым он должен быть. Спасителем. Символом. Каким-то гребаным мифом. Но сейчас он не чувствовал ничего из этого. Он хотел. Мерлин, он хотел этого. Он попытался представить себе мальчика, которым был раньше, – того, кто гордо стоял в Выручай-комнате, твердым голосом говоря перепуганным детям, что они достаточно храбрые. Достаточно сильные. Что они могут бороться и победить. Куда, черт возьми, подевался этот мальчик? Что с ним сделала война? Был ли он там, погребенный под всеми этими помехами и пылью? Не то, чтобы он не верил в Драко. Он не верил в себя. Он смутно помнил, как Гермиона однажды сказала ему после войны, когда он неделю не покидал Гриммо и стены начали шептать: "Тебе не обязательно верить в это вечно, Гарри. Просто поверь в это на пять минут. А потом еще на пять. И еще пять." Пять минут. Еще пять. Один день. Он подошел к сундуку, стоявшему в изножье его кровати, и начал вытаскивать вещи. Он был завален книгами, свитерами, старыми сломанными волшебными палочками, картой, галстук, который он носил на пятом курсе. Он не остановился, пока его руки не сомкнулись на маленьком, непритязательном предмете. Тот самый, который он так долго искал. Он долго смотрел на него в своей ладони. Внезапно что-то – он не знал, что именно – кольнуло в груди. Звук. Мысль. Движение света. Так все и началось. У него перехватило дыхание, как будто он вдохнул стекло вместо воздуха. Затем... его грудь сдавило, как будто его прокляли, словно ударили бладжером по ребрам. Это выбило воздух из легких и заставило его согнуться, хватая ртом воздух. Пол наклонился вбок. Нет, не пол – его колени. Его колени ударились об пол. Сильно. Его взгляд устремился внутрь. Звуки исказились. Мир завертелся, словно пытаясь вывернуться наизнанку, а Гарри… Гарри не мог этого остановить. Он попытался вдохнуть, но воздух не шел. Это было все равно что втягивать дым через соломинку. Слишком мелко. Чертовски тонко. Его пальцы вцепились в ковер. Он не помнил, как опустился на колени. Он не помнил, как упал. Он не помнил, как комната начала наполняться темнотой по краям, как будто он слишком сильно моргал в кошмарном сне. Он умрет. Нет, хуже. Драко умрет. И ничто – ни заклинание, ни зелье, ни пророчество – не могло это остановить. Возможно, он снова был в лесу. Возможно, именно там это и происходило. Дым в его легких. Земля у него во рту. Голос Волдеморта. Глаза его матери. Руки Драко. Он не знал, когда и как оказался в лесу, но это не имело значения. Наступил конец света. Он умирал. Его сердце стучало, как кулак в запертую дверь, снова и снова, умоляя выпустить его. Выпусти меня. Он пытался. Он пытался. Он пытался. Его рот открылся. Из него вырвался звук, сдавленный и хриплый, совсем на него не похожий. Он прикрыл его рукой, как будто это могло сдержать крик, как будто его кто-то услышит. Здесь никого не было. Здесь больше никогда никого не будет, если ничего не получится. Если это все-таки произойдет завтра. Он наклонился вперед, скрутившись, как маленький ребенок. Исчезающий в чулане. Дрожащий. Дрожащий всем телом настолько, что его пробирало до костей. Ему казалось, что позвоночник раскалывается, разваливаясь на части в каждом диске. Его ребра превратились в пепел, рассыпаясь внутри него, оставляя пустоту. Его тошнило. Он хотел исчезнуть. Он хотел вернуться. Пожалуйста… Он не знал, хотел ли вернуться в поместье. Или в прошлое. Или вернуться к тому, что было до того, как он встретил Драко Малфоя и понял, что тот был из тех людей, ради которых достают звезды с неба. Он не сможет это сделать. Он не сможет. Он был гребаным обманщиком. О чем он думал, играя в отношения и таская Драко по ярмаркам и цветочным полям, как будто это имело значение, как будто всего этого было достаточно. Он не смог спасти его. Он никого не спас. Только отсрочил смерть. Предмет в его ладони впился в кожу. Холодный. Твердый. Он сосредоточился на нем. На одной вещи. Только на одной, черт возьми. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Держись. Отпускай. Снова. Снова. Снова. Это заняло минуты. Может быть, больше. Может быть, часы. Может быть, дни. Он понятия не имел. Время перестало идти должным образом. Во рту у него пересохло. В горле першило. Рубашка промокла от пота. Вдох. Держись. Выдох. Он вытер лицо рукавом джемпера. Это ничего не дало. Вдох. Держись. Выдох. Он стоял, чувствуя, как дрожат колени. Возможно, воздух пытался расколоть его. Он сжал в кулаке то, за чем пришел. Один последний день. Один последний шанс. Сделав последний вдох, он кивнул сам себе. Руки все еще дрожали. Щеки были влажными. Затем он с треском аппарировал обратно в поместье Малфоев.

—

Гарри приземлился недалеко от охранных чар, крепко сжимая в ладони маленький предмет. Он постоял так мгновение, вдыхая прохладный воздух и сосредотачиваясь на отдаленных запахах мяты и диких роз. Он старался вообще ни о чем не думать. Если он будет слишком много думать, то снова не сможет дышать. Он снова запаникует. Он упадет на колени и снова начнет задыхаться. Если он сделает это, то потеряет единственное, что у него осталось: немного времени. Драко, как он заметил, был снаружи. Он был всего лишь силуэтом на фоне наперстянки и анемонов, альбом для рисования открыт, но забыт, взгляд устремлен куда-то вдаль, за пределы страницы. Гарри подумал, что Драко снова изучает свет. Может быть, что-то еще. Может быть, из-за того, как красные паучьи лилии у его ног тянулись к нему. Пытались ли они поглотить его или умоляли остаться? На мгновение Гарри чуть было не отвернулся. Это не было частью плана – если две недели безутешного горя вообще можно было назвать планом. Это было меньше, но почему-то страшнее. Это не было какой-то торжественной речью или драматической попыткой отвести Драко от края пропасти. Это даже не было просьбой, что, по мнению Гарри, могло бы быть проще. Просьба понятна и не оставляет места для недопонимания. Просьба – это как кровь на полу, и никто не притворяется, что это вино. Это просто, даже когда она отчаянная. Это – то, что Гарри сейчас делал, – не было просьбой. Гарри не мог понять, где заканчивается страх и начинается капитуляция. Так вот что это? Был ли это его способ попрощаться? Неосознанно и нежно, как будто его тело сдавалось раньше, чем его разум. Нет. Нет, это не оно… Блядь. Драко не замечал его до тех пор, пока тень Гарри не скользнула по бумаге. — Поттер, — пробормотал он голосом, все еще не отошедшим от мира, в котором пропадал. — Значит, сегодня ремонтом не занимаешься? Гарри тихо сел рядом с ним на каменную скамью. Никакого ремонта. Никаких оправданий. — Я… у меня есть кое-что для тебя, — сказал он, не в силах встретиться взглядом с серыми глазами. Драко выгнул бровь, выглядя в равной степени удивленным и любопытным. — Что? Только не говори мне, что это очередная лекция о значении... Что сегодня? Разбитые раковины улиток? Камни? Может быть, еще одуванчиков? Раздался тихий смешок, в котором было больше усталости, чем чего-либо еще. Гарри хотелось радоваться, что Драко сидит здесь, улыбается и шутит, но. Из умирающих получаются лучшие комики. Что еще оставалось, когда кульминацией всегда были вы сами? Они всегда знали, как рассмешить вас, чтобы вы забыли, что они уходят. Он ничего не сказал, просто медленно разжал кулак, чтобы показать слегка потертый золотой снитч, лежащий у него на ладони, как будто это было какое-то божественное подношение. Подари мертвому мальчику игрушку и посмотри, подарит ли это тебе еще один день. Гарри мог бы, черт возьми, рассмеяться – прямо там, в этом ярко освещенном, безвоздушном пространстве между одним обреченным ударом сердца и следующим. Посмотри на себя, Потти, прорычал он сам себе, тихо и злобно. Святой Гребанный Спаситель, покровитель безнадежных дел и еще более безнадежных Малфоев. Что, по его мнению, он делал, вкладывая этот потускневший снитч в ладонь Драко, как будто это была святая вода, а не ржавый реликт игры, в которую никто не выигрывал? Игрушка. Жалкая, звенящая безделушка. Держи, приятель, немного детской травмы за счет заведения. Может быть, это поможет тебе собраться с мыслями, пока ты будешь составлять следующую предсмертную записку. Он чувствовал привкус железа там, где раньше жила надежда. Он чувствовал, как оно стекает по горлу, словно он прокусил собственный язык, чтобы не закричать. Две недели выцарапывать рассвет из завтраков, покрытых могильной землей, превращать звездный свет в хлебные крошки, притворяться, что у сломленных парней могут вырасти крылья, если верить в это достаточно сильно. Какая шутка. Какая невероятная, дерьмовая шутка. Гарри хотелось ударить луну за то, что она светит. Хотелось сжечь письма, прежде чем Драко успеет их запечатать, но он, вероятно, и это испортит. Он всегда все портил. Каждое ныряние в квиддиче, которое заканчивалось падением лицом в грязь, каждая война, которую он "выигрывал", в то время как надгробия продолжали расти, как гребаные сорняки. Каким же он был чудотворцем. Посмотрите на все эти чудеса, гниющие в гребаной грязи. Голос в его голове продолжал смеяться, хрипло и истерично, пока он смотрел на золотой мяч в своей руке: "Дай мертвому мальчику игрушку, назови ее надеждой и смотри, как он умирает. Браво, герой. Браво, черт возьми." Брови Драко сошлись на переносице, и он перевел взгляд на руки Гарри. — Первый, что я поймал, — наконец смог прохрипеть он, не отрывая взгляда от золота. — Первый матч. Первый раз на метле в качестве Ловца. Первый раз в жизни, когда я почувствовал что-то... свое. Драко несколько раз растерянно моргнул. Все, что ему удалось выдавить из себя, было: — Сентиментально, не так ли? Получилось не совсем то, на что он рассчитывал. — Я хочу, чтобы он был у тебя, — сказал Гарри, наконец поднимая взгляд. Его рука в последний раз сомкнулась вокруг снитча, прежде чем он вложил его в ладонь Драко. Драко несколько раз открыл и закрыл рот. — Поттер… Я…что…почему…зачем, черт возьми, ты мне его даешь? Гарри погладил большим пальцем запястье Драко, прежде чем тот отдернул руку. — Не знаю, как бы я выжил, если бы у меня не было чего-то, принадлежащего только мне. Не Избранному. Не чьему-то оружию, инструменту или пешке –или чему-то еще. Просто... мне. Это была первая вещь, заставившая меня почувствовать, что я принадлежу самому себе. Как будто у меня было право голоса в том, кто я есть. Драко посмотрел на снитч, который держал в руке, потом на Гарри, переводя глаза с одного на другого, как будто пытался перевести язык, которого никогда не слышал. Как будто он пытался понять смысл предложения. На его лице было странное, нечитаемое выражение, что-то напряженное и мерцающее за его обычной отрешенностью. Гарри не мог понять, что именно – что-то среднее между замешательством и горем, как будто Драко протянули спасательный круг, но он не знал, в каком направлении идти. — Я все еще не... — начал он, затем остановился. Его пальцы крепче сжали снитч, когда он покачал головой, издав вздох, который почти сошел за смешок. — Поттер, почему... — он замолчал. — Я думаю, ты провел всю свою жизнь, получая вещи, которые тебе не принадлежали, — тихо сказал Гарри, как будто это не разрывало его изнутри на части. Один день. Один день. Один день. — Наверное, я хотел, чтобы у тебя было что-то, одна вещь, которая ничего не требует взамен. Что-то, что принадлежит только тебе. Оставь его или нет. Отпусти его, подбрось к небу –что угодно. Просто знай, что сначала он был твоим. Он протянул руку, сжал пальцы Драко вокруг золотого снитча и на мгновение задержал его там. Драко уставился на сжатый кулак, на ладонь Гарри, нежно обхватившую его. — Я не имею ни малейшего представления, что с ним делать, — прошептал он, и это прозвучало совсем как на ярмарке, как у мальчика, который не знает, как встать на карусель, не предложив ей что-нибудь сначала. — Ты не должен. Может быть, тебе вообще ничего не нужно делать. Просто… подержи его немного. Он вздохнул. Затем еще раз. Драко сжал его крепче, решительно, как будто выбор был сделан сам собой. — Это нелепо, — пробормотал он. — Как и ты, — ответил Гарри и попытался улыбнуться, не сломавшись. Сад прислушался. Паучьи лилии придвинулись ближе. Где-то, может быть, волк перестал расхаживать взад-вперед. А снитч остался у Драко. Возможно, завтра, когда забрезжит рассвет, он все еще будет держать его в руке. Возможно, этой единственной унции золота, звенящей в такт чужому сердцебиению, будет достаточно – не для того, чтобы что-то выиграть, а просто для того, чтобы продержать его на поле еще один день.

—

Утро струилось сквозь выходящие на южную сторону окна поместья Малфой, как мед сквозь треснувший хрусталь. Оно было слишком мягким. Слишком золотистым. В целом, слишком неприличным, учитывая, что часы в груди Гарри продолжали твердить: тринадцать часов двадцать восемь минут, плюс-минус, пока Драко не решит перестать дышать. Хотя Гарри даже не был уверен, как все это должно было сработать. Произойдет ли это так же, как тогда? Он даже не был уверен, как это произошло в первый раз. Или все развернется, как в одной из тех маггловских сказок, где мир рушится, как только часы пробьют полночь? Смерть просто появится у входной двери, как вежливая гостья, опоздавшая на ужин, и скажет: "Извините, что прерываю. Время вышло. Я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне. Верни его сейчас же, спасибо." Он не знал. И это незнание само по себе было своего рода насилием. В любом случае, такой рассвет, как этот, должен был принадлежать более надежной истории. Оно казалось чужим, как будто домовые эльфы накрыли на стол в чьем-то сне, а потом забыли разбудить спящего. Драко сидел напротив него, расправив плечи, его волосы все еще были растрепаны как от ветра, так и ото сна. Он помешивал свой чай, словно пытаясь выудить секреты из листьев, но находил только их тихую горечь. Время от времени его взгляд устремлялся в сад за стеклом, где розовые веточки все еще были покрыты росой. Гарри не мог сказать, измерял ли Драко расстояние до неба или торговался с ним. Его собственные руки кружили над дымящейся кружкой, которая уже остыла, пока он перечислял невыполнимые желания: закупорить этот свет; прикрепить его над кроватью Драко; научить его зажигаться по команде каждый раз, когда волк внутри него начинал выть. Он бы отдал все медали и пророчества за этот алхимический трюк. Вместо этого у него были только дрожащие кончики пальцев и привкус железа за фальшивым спокойствием. Нарцисса скользила по комнате, как шелк по мрамору. Годы войны оставили глубокие тени у нее под глазами, но этим утром она выглядела почти невесомой – как женщина, которая заметила, пусть и смутно, береговую линию. Гарри задался вопросом, спала ли она вообще или тоже считала минуты в темноте. Возможно, она не знала об этом так, как Гарри, но она была матерью, и Гарри подозревал, что одного этого было достаточно, чтобы она с самого начала знала, что произойдет. — Я действительно верю, что ты достиг невозможного, Гарри, — сказала она, опускаясь в кресло с легкой заговорщической улыбкой. Гарри заинтригованно приподнял бровь. — Правда? — Тебе удалось еще до полудня уговорить моего сына побыть в приличной компании. Он фыркнул в ответ, благодарный за видимость шутки. — Похоже, чудеса – моя специальность. По крайней мере, я так слышал. Драко закатил глаза с наигранной усталостью, но уголки его рта дрогнули. — Он, наверное, зачаровал меня, пока я спал, матушка. Его вилка зависла в воздухе, затем опустилась. Он подцепил кусочек тоста и съел его. Всего один кусочек. Два. О таком прогрессе Гарри написал бы гимны, если бы те могли заставить мальчика дышать. Нарцисса, сидевшая напротив, смотрела на своего сына с такой искренней нежностью, что у Гарри перехватило дыхание. — Спасибо тебе, — сказала она. — За то, что ты здесь. За... все это. Гарри сглотнул, встретившись с ней взглядом, и понял, что было адресовано ему. Если бы она только знала, как мало у него получалось, что каждый жест был похож на складывание бумажных щитов против шторма. Он смог только кивнуть, опасаясь, что любой другой ответ перерастет в признание. Драко отложил вилку со вздохом, пытаясь изобразить раздражение, но получившийся звук был больше похожим на смирение. — Если вы двое закончили топить мармелад в сентиментальности, возможно, мы сможем пережить завтрак без сонет. Гарри толкнул Драко в лодыжку под столом – отчасти из озорства, отчасти говоря: "пожалуйста, останься." Ответное раздражение Драко было мягким, почти нежным. Звук, который позже эхом отдастся в голове Гарри, если день закончится так, как он боялся. В течение пяти мгновений перед глазами стояла картина: солнечный свет, золотящий фарфор, пар, поднимающийся над чашками, ровное дыхание Нарциссы, неохотный откусываемый Драко кусочек, отчаянный поиск Гарри всех хрупких доказательств того, что жизнь все еще продолжается. Он попытался запечатлеть эту сцену в памяти, как штукатурку на окаменелости. Попытался – и потерпел неудачу – поверить, что это обычное утро. Потому что обычное утро не пульсирует отсчетом времени. Не пахнет морозом и чернилами, когда прощальные письма ждут его в верхнем ящике. Обычное утро не заканчивалось тем, что мальчик тихо ускользал из мира. Итак, Гарри вздохнул. Он подышал и посмотрел, как Драко неохотно прожевывает очередной кусочек, и притворился – всего на время, пока глотал, – что билет с ярмарки все еще лежит у Драко в кармане, а снитч все также греет ему ладонь, что все их маленькие, нелепые чудеса будут иметь значение при окончательном подсчете. И когда Драко поднял свою чашку, коснувшись губами фарфора, Гарри позволил себе поверить – только на то время, пока остывал чай, – что такое утро, как это, может стать началом чего-то, а не последней прекрасной ложью перед наступлением темноты.

—

Драко был на полпути к тому, чтобы куда-то уйти. Гарри не знал куда. Может быть, в библиотеку. В восточное крыло, которым никто не пользовался. Может быть, просто за запертую дверь, где его никто не потревожит. Куда-нибудь, где он мог бы скрыться, не исчезая формально. Но прежде чем он успел уйти слишком далеко, Гарри протянул руку. Его пальцы робко обхватили запястье Драко, испугавшись этого жеста. Прикосновение пальцев, легкое и неуверенное, теплое сквозь рукав рубашки. Вероятно, в этом жесте, в этом прикосновении было скрыто много слов, но Гарри никогда не узнает, услышал ли Драко их или почувствовал. Вместо этого Драко почти сразу же замер, как будто наткнулся на невидимую стену. Его поза мало что выдавала, но что-то в воздухе вокруг него, казалось, изменилось, как будто каждый нерв в его теле загорелся и насторожился. Напрягся. Гарри пришлось несколько раз моргнуть, чтобы успокоить свое сердце. Оно бешено колотилось о ребра. Он чуть не до крови прикусил язык, чтобы этого не было видно. Один день…один день…один день. Это отдавалось в его голове, как треснувший церковный колокол в полночь, с каждым ударом высвобождая еще один осколок уверенности. — Ты... ты сходишь со мной кое-куда? —спросил он наконец. Он не хотел, чтобы это прозвучало отрывисто и поспешно, но так оно и вышло. В серых глазах промелькнул скептицизм, прежде чем изящная бровь изогнулась в усталом недоумении. — Мерлин, Поттер, — раздраженно произнес он. — Это что, твоя работа теперь? Таскать меня за город по бессмысленным заданиям? Гарри попытался рассмеяться, но в горле у него что-то застучало, как мелочь. Его пальцы, все еще сжимавшие запястье Драко, задрожали так сильно, что он почти ожидал, что кости вот-вот треснут. Блядь. Время продолжало дышать ему в затылок, горячее и прогорклое, словно за ночь у него выросли зубы. С каких это пор часы стали отдавать кровью и костями, а не минутами и милосердием? — Э-э... типа того, да. Драко повернулся к Гарри, перенеся вес тела. Его глаза внимательно изучали лицо Гарри, пытаясь что-то понять. Возможно, он пытался прочитать его мысли. — Разве тебе не пора спасать мир? Наверняка Уизли и Грейнджер приготовили для тебя какой-нибудь небольшой апокалипсис. — Я дал им выходной, — сказал Гарри, уже тише. — Мне нужен этот день. Драко моргнул, услышав это. Его губы приоткрылись, как будто он собирался что-то спросить, но не спросил. Он просто смотрел, взгляд его был одновременно и резким, и усталым, и неуверенным. Рука Гарри все еще лежала на его запястье. — Я знаю, ты устал, — сказал он, и в его голосе не осталось и следа борьбы. — Я знаю, что в последнее время мы многое сделали, и, возможно, это было чересчур. Но это последнее. Я обещаю. После этого больше никаких сюрпризов. Глаза Драко сузились. — Ты обещаешь? — Обещаю. Боже, это не мог быть его последний день с Драко Малфоем. Будь это так, он уверен, что распался бы на части. Превратился бы в пыль. Сгорел бы дотла и развеялся по ветру. Может быть, сама Смерть придет и за ним, и, может быть, Гарри позволит ей это. Драко слегка наклонил голову, его взгляд лениво скользнул туда, где пальцы Гарри лежали на его запястье. Взгляд, которым Драко его одарил, был в лучшем случае равнодушным, скептическим, с выражением измученного раздражения, которое, Гарри был уверен, он приобрел задолго до того, как они встретились. — Хорошо. — Драко осторожно высвободил свое запястье из хватки Гарри, не грубо, а просто для того, чтобы разрядить обстановку. — Но если там снова будут клоуны, я что-нибудь подожгу. — Никаких клоунов, — серьезно произнес Гарри. — Ни одного? — Даже без мимов. Губы Драко скривились. — Мимы еще хуже. — Согласен. — Хорошо. Уголок рта Гарри приподнялся, совсем чуть-чуть. — Спасибо, — сказал он, не имея в виду только это. Драко не ответил. Перед ними простирался коридор, тихий и залитый солнцем, портреты дремали, как скучающие свидетели. Плечи Драко, узкие и непоколебимые, двинулись на один рискованный шаг вперед. Каждый шаг казался тиканьем часов: десять часов сорок три минуты, и Вселенная бормочет: "Поторопись, поторопись", за бархатными портьерами. Ладонь Гарри все еще покалывало в том месте, где он сжимал запястье Драко, – кожа была теплой, пульс едва ощутимый, как шелковая нить. Он пошевелил пальцами раз, другой, словно пытаясь запомнить этот момент, боясь, что он исчезнет еще до полудня. Нельзя запечатать свет по бутылкам, ругал он себя, ты пробовал это со звездами, и они погасли. Что, если Смерть прямо сейчас выглянет из-за угла? Вежливая, пунктуальная, в аккуратно выглаженном пальто. Спасибо, что составил ему компанию, Гарри Поттер. Дальше я сама. Стал бы Гарри умолять? Выторговал бы у нее больше времени? Или он отступил бы в сторону, как трус, потому что какая-то его часть – та, что все еще была в чулане, – верила, что ему никогда по-настоящему не принадлежало ничего прекрасного? Драко, шедший впереди, остановился на лестничной площадке. Он оглянулся, приподняв брови, словно почувствовав, как замирает сердце Гарри. Что-то невысказанное промелькнуло на его лице – может быть, страх, или едва уловимое желание – и это пронзило Гарри насквозь. Он заставил себя двигаться, сократил дистанцию, прижался к Драко, как будто одна только близость могла изменить будущее. Говори, сказал он себе. Скажи ему, что он нужен тебе здесь завтра. Скажи ему, что тебе нужно, чтобы он портил утро лекциями о чайной заварке и этой невозможной ухмылкой. Но слова застряли у него в горле, как рыболовные крючки, потому что признания были обещаниями, а обещания были оружием, если не достигали цели. Вместо этого он с трудом проглотил их, чувствуя на языке привкус металла и молнии. Взгляд Драко скользнул обратно в коридор, и он продолжил свой путь, все еще держа руки в карманах, напевая что-то слишком тихое, чтобы Гарри мог расслышать. Гарри последовал за ним и тишина между ними сгустилась. Останься на обед, на закат, на всю эту дурацкую, невозможную ночь. Оставайся до тех пор, пока все часы не откажут или я не научусь их разбирать. Но он по-прежнему ничего не сказал, потому что любовь – это одно, а якорь, привязанный к чьим-то ушибленным лодыжкам, – совсем другое. Все, что у него было, – это выбор, сделанный в украденное время, и хрупкое запястье мальчика, все еще ощущаемое на его ладони. Гарри продолжал идти, тончайшей нитью держась за надежду, повторяя единственную молитву, которой он больше доверял: Еще нет, еще нет, еще нет.

—

Впервые за две недели уверенность Гарри дрогнула. Все остальные вылазки казались безрассудными, но простыми: показать Драко что-то ослепительное, разбавить серость яркими красками, надеяться, что он почувствует желание жить. Но это было душевно. Место, которое он не показывал ни Рону, ни Гермионе, потому что горе там казалось слишком хрупким, слишком незавершенным, чтобы пережить переход. Некоторые воспоминания были сплетены из костяного фарфора. Ты держал их во рту и молился, чтобы твой язык не кровоточил. Они приземлились на узкой деревенской улочке. Коттеджи прятались за покосившимися каменными стенами, из труб тянулись тонкие белые нити. Для любого другого это была просто очередная открытка, но Гарри чувствовал, как прошлое прижимается к его коже, словно иней под рубашкой. Драко недовольно скривил губы. — Если ты притащил меня сюда, чтобы показать памятник своему собственному героизму, Поттер, я клянусь... — Мои родители, — вмешался Гарри, понизив голос. — Они здесь похоронены. Драко резко закрыл рот. Что-то промелькнуло в глубине его глаз – испуг, жалость, острая боль осознания – и тут же исчезло. Он одернул свой плащ, прерывисто вздохнув. — Тогда показывай дорогу. Гарри еще секунду смотрел на него. Затем, не сказав больше ни слова, он зашагал прочь.

—

На кладбище было так тихо, что можно было услышать дыхание всего мира. Ветер трепал ветви. Старые ворота скрипели, как старые петли от времени. Ботинки Гарри погружались в мягкую землю с каждым его медленным шагом. Он не был до конца уверен в том, что делает. Это не было очередной отчаянной попыткой склонить чашу весов на свою сторону. Нет, это было что-то другое. Это было признание. Если Драко собирался уйти – с помощью волшебной палочки, по собственной воле, медленно теряя надежду, – Гарри нужно было, чтобы он оставил его настоящего, а не какого-то наполовину воображаемого врага или концепцию, которую он вынашивал в своей голове с тех пор, как им исполнилось по одиннадцать. Возможно, это было садомазохистским поступком, но он не хотел провести остаток своего жалкого существования, задаваясь вопросом, изменило бы это что-нибудь к лучшему. Задаваясь вопросом, стоило ли ему позволять Драко увидеть его. Задаваясь вопросом, было бы этого достаточно. Покажи ему все, забилось у него сердце. И если он все еще уйдет, то, по крайней мере, будет знать, что приговор был честным. Но честность оборачивалась гибелью, и страх глодал каждый вздох: что, если правда только подтолкнет его к выходу? Они подошли к надгробию. Мрамор, покрытый непогодой, с именами, высеченными буквами, которые все еще казались слишком крупными для земли. Гарри сунул руки в карманы куртки и уставился на свои кроссовки, как будто шнурки могли научить его говорить. — Я честно не знаю, зачем привел тебя сюда, — сказал он, наконец, с трудом подбирая слова. — Может быть, я просто хотел, чтобы ты увидел, где все началось. И закончилось. Драко стоял неподвижно. Ветер отбросил светлый локон с его лба на бровь, но он не стал его убирать. Его взгляд задержался на датах, на пустом пространстве между рождением и смертью, где должна была расцвести жизнь, и что-то в его лице смягчилось, нечитаемая вспышка боли, которую Гарри не осмеливался назвать. Они так и стояли, подвешенные между могилами и дневным светом. Мысли Гарри понеслись галопом, представляя невозможное будущее: две зубные щетки в одной чашке, медленные завтраки, споры о том, в какой цвет покрасить прихожую, которой ни у кого из них еще не было. Безумие, все это. Прекрасное, беспощадное безумие. Было ли это действительно таким безумием – хотеть большего? Все это было таким... таким безумным, правда? Но, о, он хотел этого. Один последний день, и Гарри уже представлял тысячи других. Прекрасное, беспощадное безумие. На мгновение – всего на мгновение – Гарри подумал, что, может быть, Драко попросит его о чем-нибудь. Что он перешагнет невидимую черту между ними и попросит о чем-то, что Гарри мог бы дать. Но он этого не сделал. Молчание затянулось, заполняя те места, которые они еще не научились заполнять самостоятельно. Но она не была неуютной, но тяжелой и хрупкой, как будто если Гарри будет неправильно дышать, мир каким-то образом разойдется по швам. Гарри хотел что-то сказать – он должен был, – но не знал, что именно. Он не искал какой-то огромной, ключевой истины, которая заставила бы Драко хотеть жить, как последний взмах волшебной палочки в сказке. Нет, он начинал понимать, что находится за пределами. Они оба. То, что он искал, было правдой, без показухи и приукрашивания. Почему-то найти ее было труднее, чем любое чудо. — Раньше я думал... — он замолчал, выдохнул, провел рукой по волосам, прежде чем начать снова. — Раньше я думал, что если постою здесь достаточно долго, то каким-то образом почувствую их. Моих родителей. Так же, как я ощущаю магию Сириуса в доме на Гриммо. Как будто, если бы я просто подождал достаточно долго, они бы появились. Пусть даже на мгновение. Не знаю, почему я так подумал. Наверное, это просто какая-то глупая детская фантазия. — Он издал тихий, невеселый смешок. — Как будто они вообще здесь. Драко ничего не сказал, а Гарри даже не взглянул на него. — Я всегда думал, что мне знакома потеря, даже до войны, но есть разница в том, чтобы стоять на кладбище, когда тебе одиннадцать, и когда тебе семнадцать. — Его голос стал твердым, почти отстраненным. — Когда я впервые вернулся сюда после войны, я просто… Я сел прямо здесь и несколько часов не мог пошевелиться. Я пытался разобраться во всем этом, но ничего не имело смысла. Это... это просто... не имело смысла, и иногда я чувствую это до сих пор. Их просто нет, а я здесь, и до сих пор иногда не понимаю почему. Гарри судорожно выдохнул и заставил себя посмотреть Драко в лицо. Серое сменилось зеленым, и воздух с шумом вернулся в легкие Гарри – в равной степени с облегчением и ужасом, как при первом вдохе после того, как он чуть не утонул. Выражение лица Драко было непроницаемым, что-то среднее между беспокойством и покорностью судьбе, но он явно присутствовал. Он слушал – по-настоящему слушал – и от этого было больнее. Потому что в этом и была загвоздка, не так ли? Они оба понимали. Так было всегда. Два парня, свободно разговаривающие в тишине друг друга, задыхающиеся от языка, который ни одно заклинание не смогло бы перевести. — Я не знаю, почему я вернулся после... после леса, — Гарри сглотнул комок в горле. — Я мог бы остаться, и, вероятно, все было бы проще. Но я…решил вернуться, и долгое время не был уверен, что сделал правильный выбор. Дыхание Драко прервалось, хотя Гарри, возможно, это просто показалось. — Ты когда-нибудь задумывался, что находится по ту сторону? — спросил Гарри. Драко несколько раз моргнул, его рот открылся, но слова не шли с языка. Он сглотнул раз, другой, прежде чем, наконец, выдавил: — Да. Гарри перевел взгляд на надгробие рядом с ними. Оно было скромным, обветренным временем, но сохранялось с любовью. Светлый камень с серебряными прожилками, сглаженный годами ветров и дождей. Вырезанные на нем имена до сих пор иногда удивляли его – Джеймс Поттер, Лили Поттер, – как будто Смерть что-то перепутала. Он взглянул на Драко, небо вокруг него было в синяках от сумерек. — Я не знаю, лучше ли там. Или проще, или светлее, или спокойнее. Я не дошел до этого. Но я знаю одно. Я знаю, что это... — его рука описала неопределенную дугу, от надгробия к месту между их грудями. — ...это по-настоящему. Здесь и сейчас. Это в пределах досягаемости, и это видно. Это видно, Драко. Так что я должен верить, что реальность стоит риска того, что она будет тяжелой и неприятной. Взгляд Драко скользнул по смягченному непогодой надгробию. Тень пробежала по серебру его взгляда, словно грозовая туча, и исчезла в мгновение ока. — Я не знаю, достаточно ли этого, — прошептал он. Эти слова, словно осколки, вонзились Гарри в грудь, разрывая его изнутри так, как он и не предполагал. Он знал, что должен сказать что угодно, лишь бы оттащить Драко от края пропасти – может быть, именно в этот момент Гарри должен начать умолять, молить и броситься к ногам Драко, крича: "Этого достаточно, я клянусь тебе, это так. Вместо этого он кивнул и сказал: — Я знаю. Он ненавидел себя за то, что знал. Драко удивленно моргнул, словно не ожидал такой уступчивости. — Сириус часто говорил мне, что люди, которые нас любят, никогда по-настоящему нас не оставляют. — Он попытался рассмеяться, но тот исчез у него из груди. — Я верил ему. Иногда все еще верю. Но правда в том, что Драко… их присутствие здесь не имеет никакого значения. Они не могут... не могут протянуть руку помощи, посмеяться над твоими неудачными шутками или сказать, когда ты ведешь себя как придурок. Они, — он беспомощно указал на надгробия, — везде и нигде одновременно. Драко, стоявший рядом с ним, застыл в напряженной позе. Он не отрывал взгляда от резного мрамора, и только движение его глаз выдавало, что он слушает. — Мы говорим себе эти слова, чтобы пережить потерю и почувствовать себя лучше. Но ты не можешь вернуться. Ты не можешь передумать. Бессмысленная сделка, правда? Что-то промелькнуло в выражении лица Драко – яркое, как звезда, мгновенное, пропавшее. Он издал едва слышный, невеселый смешок. — Ну, я полагаю, тебе лучше знать. — Да, — голос Гарри дрогнул, но он сдержался. — Так и есть. Между ними воцарилась тишина, приятная, как дыхание на зимнем стекле. Голос Драко, когда он раздался, был почти нежным. — Ты когда-нибудь жалел об этом? — О чем? — О том, что вернулся. — Драко не смотрел на Гарри. — После леса. Гарри следовало бы солгать. Вместо этого он скрестил руки на груди, борясь с внезапным ознобом. — Иногда. Когда я с Роном и Гермионой, и они смеются над чем-то, чего я не могу расслышать, моя голова словно под водой. Или, когда я нахожу что-нибудь из вещей Сириуса на Гриммо – старую пластинку, пальто, дурацкую зажигалку – и вспоминаю, что мог бы уйти к нему. Но я этого не сделал. — Не могу поверить, как долго я на тебя злился, — наконец сказал Драко, не то смеясь, не то вздыхая. — Святой Поттер в витражах, во всех газетах, статьях и речах. Казалось, ты со всем разобрался. Казалось, ты двигаешься дальше. Казалось, что с тобой все в порядке. Я был удивлен, что они не поставили тебе гребаный памятник. И каждый раз, видя это, мне хотелось... Я знаю, это звучит нелепо, но мне хотелось проклясть тебя. Или себя. Не уверен, кого именно. Иногда и то, и другое. — Да? Что ж, "Пророк" ни черта не знает. — Он улыбнулся, криво и мрачно. — В тот же день, когда они напечатали статью о том, что я являюсь национальным достоянием, я нашел фотографию в библиотеке Блэков. Полароид моего отца и Сириуса, у них были глупые ухмылки и еще более глупые кепки. Я плакал до тех пор, пока мне не показалось, что мои гребаные ребра вот-вот выскочат из тела. Так что не важно, как об этом пишут в газетах; я никогда не был никем, кроме как чертовски упорным неудачником. — Это было... два месяца назад, — пробормотал Драко, сообразив, когда именно он прочитал эту статью. Гарри кивнул. — Да. Все еще пытаюсь понять, действительно ли время лечит. — Итак... ты... ты... — Все еще в дерьме? Да, это так. Прости, что разочаровываю. Пауза. Драко поджал губы. — Ты победил Волдеморта, — сказал он, как будто это могло перевесить чашу весов. — А невезучесть Волдеморта звали Поттер. На самом деле, это идеальная симметрия. — Гарри пожал плечами. — Толпа видит то, что хочет. Реальность ее не интересует. Они ищут божество. — Многие люди сказали бы, что ты подходишь, — ответил Драко. — Тогда многим людям нужно проверить зрение. — А тебя это никогда не бесило? Тебе не хотелось наорать на них за то, что они ни черта не понимают? — Конечно, бесило. — Смех Гарри был коротким и отрывистым. — Но еще на четвертом курсе я понял, что люди проглотят ту историю, которая им больше нравится. Половина школы, включая Рона, думала, что я бросил свое имя в этот чертов Кубок ради дополнительной дозы славы. Они клялись и божились, что я лгу, что бы я ни говорил. — Я тоже в это верил, — тихо признался Драко. — Да, что ж. Оказывается, правда продается не так хорошо, как поклонение героям. Поэтому я позволил им продолжать свой рассказ. Мне не нужно их благословение, чтобы двигаться дальше, как и тебе. Драко сухо фыркнул. — Легко говорить тому, на ком нет Темной Метки. — Хоть на мне и нет метки, — голос Гарри оставался спокойным, несмотря на то, что Драко вздрогнул от этого замечания. — Я знаю, каково это – быть запертым в клетке, построенной на ожиданиях других людей. И я знаю одно: какой бы ярлык они ни наклеили на твою спину, он значит меньше, чем тот, который ты выбрал для себя сам. Ты Драко чертов Малфой. Если мир настаивает, что ты все еще мальчик, который выбрал не ту сторону, скажи им, чтобы отваливали и иди своей дорогой. Драко издал звук, нечто среднее между ворчанием и усмешкой. — Это неплохой совет, Поттер, — сказал он. — Но легче сказать, чем сделать. — Как и большинство вещей, которые того стоят. — Губы Гарри скривились. — Но взгляни на свой послужной список – выдающийся специалист по алхимии, единственный ученик, который мог заставить Гермиону Грейнджер скрипеть зубами. Мастер зелий в пятнадцать лет. Наследник дома Малфоев и сын благороднейшего и древнейшего дома Блэков. Не говоря уже о том, что ты – невыносимая заноза в заднице, который каким-то образом, вопреки всему, выжил. — Затем он посмотрел на него. — Ты можешь все, Драко. Пауза, моросящий дождик едва слышно шуршит по надгробиям. — Знаешь, — пробормотал Драко, — ты говоришь прямо как Дамблдор, и это настораживает. Гарри застонал, потирая виски. — Мерлин, это жестоко. Возьми свои слова обратно. Губы Драко дрогнули. — Не могу. Но я полагаю... — выдохнул он, слегка расслабив плечи. — Есть люди и похуже. — Ладно, что ж. Поскольку я Избранный, — добавил Гарри с притворной серьезностью, — настоящим я объявляю, что ты, Драко Малфой, официально имеешь право продолжать дышать, занимать столько места, сколько захочешь, и оставаться невыносимой занозой в моей заднице столько, сколько захочешь. Божественный наказ. Никаких апелляций. К черту общественное мнение. Драко выдохнул, протяжно и устало, как подол плаща, который слишком долго волочили по размытой бурей земле. Он издал звук, который мог бы сойти за смех, если бы не оборвался на полпути, растворившись в тишине где-то между его грудью и горлом. Но он не убрал руку. Гарри посчитал это победой. — Оно того стоило? — спросил Драко так тихо, что ветер едва не унес вопрос. — Что? — Возвращение, — уточнил он, устремив взгляд в какую-то точку, где небо сливалось с надгробными плитами. Сердце Гарри подскочило к горлу. Он почувствовал привкус ржавчины, прежде чем смог выдавить: — Да. Да, стоило. Драко хмыкнул – уклончиво, почти скептически – и скользнул взглядом по мягкому от лишайников камню, по увядающим венкам. — Я не уверен, что сделал бы такой же выбор. Земля под ногами Гарри качнулась. Стой ровно. Он сглотнул, борясь с желанием сделать больше, сказать больше, исправить это сейчас, у него заколотились ребра. Ничего не последовало. Ни мудрых слов, ни полуправды, ни усталого вдохновения. Вместо этого молчание затянулось, и Гарри испугался, что оно превратится в безмолвный финал, который оборвется беззвучно. Затем Драко пошевелился. — Поттер? — Да. — ...Можешь, — он заколебался, сжав губы. — Не мог бы ты рассказать мне о своих родителях? На секунду Гарри просто уставился на него, застигнутый врасплох мягкостью просьбы. Затем он медленно улыбнулся, слегка и неуверенно, словно огонек свечи. — Да, — прошептал он. — Конечно. Итак, он начал. Он говорил не как мальчишка, взывающий к судьбе или бегущий наперегонки с часами. Он не пытался сделать так, чтобы это звучало красиво, трагично или многозначительно. Он просто… сказал правду. Он открыл коробку с хрупкими сувенирами, разложил их аккуратными рядами под тусклым светом лампы и сказал правду. Драко не перебивал. Он стоял, замерев рядом с Гарри и слушал. И давал Гарри возможность высказаться.

—

Звезды висели над поместьем Малфоев, как лопнувшие фрукты, блестящие, разбухшие. Они разливали мягкое, гнилостно-белое сияние по подстриженным лужайкам, безразличные к сырому мясу мыслей Гарри, безразличные ко всему, что кровоточило и дрожало. Ветер хлестал с верхушек деревьев, разметая запах холодного камня и старых костей, бормоча звуки, которые рифмовались со словами: "прощай, прощай, прощай". Гарри стоял перед Драко, достаточно близко, чтобы ощутить жар, исходящий от его кожи, но каким-то образом между ними образовалась пропасть, черная и бездонная, расширяющаяся с каждым ударом сердца Гарри. Он не мог пожелать спокойной ночи. Не станет желать спокойной ночи. Ведь, что, если это – этот тончайший кусочек залитого лунным светом воздуха – был последним кадром, который он когда-либо увидит? Драко Малфой под кровоточащим небом, лицо нежно очерчено серебром, руки спрятаны в рукавах, словно он пытался удержать собственные внутренности, чтобы те не вывалились наружу. Под этой шерстью жило что-то хрупкое, к чему Гарри никогда не разрешалось прикасаться. Паника терзала его до мозга костей. Это не нормально. Это, блядь, не нормально. Его мозг лихорадочно искал решения, которые на вкус были как гребаное железо. Схватить Драко за запястье? За горло? За красивые-прехорошенькие скулы и трясти его до тех пор, пока жить не станет легче, чем умереть? Или упасть прямо здесь на гравий и росу – упасть так сильно, что треснут коленные чашечки, уткнуться лбом в грязь и повторять "Останься, останься, останься", как изуродованную молитву. Он готов был построить алтарь из собственных ободранных хрящей и зажечь тем, что осталось от его достоинства, предлагая Вселенной все, что она пожелает, лишь бы Драко продолжал дышать. В какой-то миг Гарри чуть было не выпалил "я люблю тебя", выплескивая наружу все свои чувства, умоляя Драко склеить их воедино. Или, что еще хуже, поцеловал его. Сливая их рты воедино, пока Драко не ощутит на вкус каждый нервный срыв, каждую голодную мольбу: "Живи. Дыши. Возьми мои легкие, если твои устали." Но нет. Нет. Потому что это было бы воровством, не так ли? Привязать выживание к чьему-то хребту. Любовь – это пожизненное приговор. Гарри не мог обменять свое тело, как талисман, и называть это спасением. Драко должен был захотеть почувствовать пульс на своих запястьях; пульс Гарри мог только отражаться, но не заменить его. Итак, Гарри стоял там, сжимая кулаки и вонзая ногти в плоть, слушая, как его череп наполняется статическими помехами. Попытался заговорить, но звук гравия был единственным слышимым. Попытался вдохнуть, но легкие были полны стекла. Призрак прежнего прикосновения Драко все еще горел на его коже, словно клеймо в форме безнадежной надежды. Гребаная безнадежная надежда. А звезды продолжали гаснуть над головой, безмолвные и непристойные. Драко искоса взглянул на него непроницаемым взглядом. — Ты был странно сентиментален на этой неделе, Поттер, — сказал он и мягко и резко одновременно. Гарри попытался улыбнуться. Не совсем получилось. — Может быть, я старею. Драко промычал что-то себе под нос. — Или ты размяк. — Может, и то, и другое. Мгновение тянулось, тонкое, как лед на черной воде, и хрупкое по краям. Драко застыл на первой ступеньке, подол пальто касался мрамора, глаза мерцали. Что-то дрогнуло у него за зубами – признание? проклятие? – но он подавил его вздохом и поднялся на ступеньку выше. — Не уходи пока, — сказал Гарри, и слова вырвались у него хриплым голосом, который он не смог сдержать. Драко повернулся, изогнув бровь в отработанном презрении. Гарри уставился на перила, костяшки его пальцев побелели. — Я просто… Мне... мне понравился сегодняшний день, — пробормотал он, и его голос был слишком тих для того, что было у него в груди. Драко изучал его, лунный свет падал ему на лицо, подчеркивая усталые круги под глазами. — В последнее время у нас их было много, Поттер. Я хочу больше. Я хочу больше. Я хочу больше. — Да, — выдохнул Гарри. — Но этот был… тише. — Это потому, что ты затащил меня на кладбище. — Это правда. Ветер свистел в кустах, трепал волосы Драко, теребил полы его пальто, словно пытаясь унести его прочь, унести с собой в какое-нибудь хорошее место. Челку отбросило со лба. В лунном свете он выглядел бледным, каким-то потусторонним. Не больным или хрупким – просто кем-то, кто не должен жить вечно. Гарри просто стоял, затаив дыхание, и смотрел на него, как мальчик смотрит на снежинку, которая падает ему на ладонь и тает, прежде чем он успевает дать ей название. На один удар сердца, всего на один, они стали похожи на детей, которые по ошибке пережили войну, – два мальчика, позаимствованные у мертвых, но вновь сшитые воедино чувством вины, магией и бессонными ночами. Ни один из них не знал, что делать с отпущенным им временем. Это не было проявлением милосердия. Это никогда им не было. Это были последствия. Их тени, длинные и тонкие, протянулись через порог между внутренним и внешним миром. Одной ногой они стояли в жизни, которую им было велено восстановить. Другой все еще стояли на обломках того, что они потеряли. И в тот миг, когда они почувствовали дуновение ветра, затуманенное воспоминаниями, они не были Гарри Поттером и Драко Малфоем. Они были просто мальчиками. Мальчиками, которые пережили то, чего не хотели. Мальчиками, которые еще не знали, что выживание – это то же самое, что жизнь. Мальчики стояли слишком близко, чтобы попрощаться. — Спасибо, что пошел со мной, — выдавил из себя Гарри. Выражение лица Драко изменилось, словно он не сразу понял, что Гарри имеет в виду. — Ты едва ли оставил мне выбор, Поттер. — Ты все равно мог отказаться. Драко ответил не сразу, но его горло дернулось, словно он искал ответ. Он чуть повернулся, намереваясь уйти, но остановился и, не глядя на Гарри, тихо пробормотал: — Спасибо. Пульс Гарри участился, легкие скрипели, как ржавые ворота. — За... за что? — За то, что показал мне, — прошептал он, отказываясь теряться во взгляде зеленых глаз, устремленных на него. — За то, что позволил мне познакомиться с твоими родителями. За... все это. Благодарность прозвучала так заключительно, что на вкус напоминала могильную грязь и вино для причастия, священное и испорченное. Нет. Нет, нет, нет. Это никак не могло быть каким-то извращенным прощальным благословением. Какое божество Гарри пришлось распять, чтобы повернуть звезды вспять? Кого он должен был выпотрошить, чтобы завтрашний день все еще сохранил очертания Драко? Что за фигня. Уже не в первый раз Гарри захотелось закричать. Он хотел, черт возьми, завыть в это дурацкое, бесполезное небо с его дурацкими, бесполезными облаками – гребаные облака. Он мог бы тут же вскрыть себе грудную клетку и сунуть в ладони Драко безумное, уродливое месиво любви: "вот, возьми его – возьми мое грязное, бьющееся сердце, пусть оно испачкает твои ладони, скользкое, красное и дымящееся – посмотри на него. Это штука, которая бьется для тебя, это мясо, из которого вырывается твое имя, как будто оно вырезано на каждом гребаном клапане. Попробуй сказать мне, что оно ненастоящее. Давай. Скажи мне, что ты скорее позволишь ему умереть в моей груди, чем возьмешь в руки. Это некрасиво. Оно так и не научилось любить по-настоящему. Но оно твое. Оно всегда было твоим. Так что, черт возьми, соври мне и скажи, что ты бы не принял его." Но, подобно бесполезному небу и бесцельным облакам, слова замерли у него на языке. Драко задержал на нем взгляд еще на секунду, его глаза засияли, а затем сузились, словно от холода. Он едва успел повернуться к двери, когда Гарри... — Драко, подожди. Это вырвалось прежде, чем Гарри успел остановиться. Его рука метнулась вперед, прежде чем он успел подумать. Пальцы сомкнулись на холодной шерсти рукава Драко, потянув его достаточно сильно, чтобы заставить остановиться. Мир, казалось, сжался на мгновение. — Поттер... — мягко, устало, почти терпеливо. Он не вырывался. Он вообще не шевелился. Гарри рванулся вперед, слова замерли у него на языке, и он молча преодолел расстояние своим телом. Руки, дрожащие от отчаяния, обхватили Драко. Грудь к груди. Дыхание к дыханию. Он прижался лбом к изгибу плеча Драко, затем опустился ниже, пока его ухо не уловило тихий стук под тканью и костью. Звук был на удивление тихим: стук мотылька о стекло, барабан, наполовину занесенный снегом. Так ощущается последний удар сердца? Ночь сгущалась, полная ветра, укусов и тишины. Гарри вдохнул запах Драко: библиотечная пыль, холодная дождевая вода, что-то острое, похожее на вербену. Он позволил запаху впитаться в его кожу. Он крепко прижался к нему. Его ребра, возможно, треснули от этого давления. Может быть, он смог бы соединить их вместе, просто вложив в них достаточно магии. Может быть, он мог бы соединить свой пульс с пульсом Драко. Возьми мой, если твой устал. Время остановилось. Один удар. Другой. Может быть, последний. А может, и нет. Остаться. Это по-настоящему. Не уходи. Боже мой, не уходи. У Драко перехватило дыхание, он замялся, дрогнул. Затем медленно и тепло выдохнул на волосы Гарри. Его руки замерли, затем опустились на поясницу Гарри, раскрыв пальцы, как будто кто-то вбивал туда колья, чтобы дом не перевернулся от ветра. Гарри считал паузы между ударами сердца, боясь моргнуть, боясь пошевелиться; каждый взмах – как монета, брошенная судьбе, каждый вздох – хрупкая надежда на завтрашний день. И в этой жестокой, дрожащей тишине он осмелился поверить, что, пока его ухо будет прижато к этому пульсу, мир не сможет отнять его. Он не может. Не может. Этого не произойдет. В противном случае, я уйду вместе с ним. У него не было слов, которые могли бы помочь Драко жить. Если бы он знал правильные слова – Боже, он бы поклялся никогда не переставать их произносить. Драко несколько раз моргнул, когда они, наконец, оторвались друг от друга, к тихому ужасу Гарри. Они медленно разжали объятия, словно два мальчика, просыпающиеся ото сна, из которого они не были готовы выйти, руки нерешительно подергиваются, не зная, куда деваться теперь, когда они не держали друг друга. Послышалось тихое покашливание, шарканье ног, неловкая хореография отсутствия. Драко повернулся и почти сразу же отступил, прежде чем Гарри снова пробормотал: — Подожди. Драко остановился, наклонив голову ровно настолько, чтобы видеть Гарри краем глаза. — Да, Поттер? Слова путались, выплескиваясь наружу. — Какой... какой твой любимый цвет? Драко полностью повернулся, нахмурив брови. — Что? — Цвет. — Гарри сглотнул. — Если бы тебе пришлось выбирать. Серые глаза настороженно вглядывались в его лицо. Он долго, размеренно изучал его, словно пытаясь уловить подвох в вопросе. — Зеленый, я полагаю. А что? — Слизеринец. Конечно. Следовало бы догадаться… — Не этот оттенок, — тихо перебил Драко. Гарри нахмурился. — А какой тогда? Легкая, неуловимая улыбка тронула губы Драко. — Зеленый, как сад. — Зеленый, как... сад? — ошеломленно повторил Гарри. — Это даже не точно. В садах много зеленого. — Самый важный. — Драко отвел взгляд, почти застенчиво, почти прося Гарри обратить на это внимание. — Садово-зеленый. — Хорошо, садово-зеленый, — кивнул Гарри, запечатывая это в памяти, как пергамент. — И, э-э-э, какая песня заставляет тебя замирать каждый раз, когда ты ее слышишь? Драко уставился на Гарри так, словно его ударили хлыстом. Выражение его лица слегка исказилось, в уголках глаз появилось замешательство, но он не отступил, как мог ожидать Гарри. Он просто моргнул, словно перестраиваясь, а затем – возможно, вопреки здравому смыслу – вздохнул и поддался гриффиндорцу. — Я… я не знаю, Поттер. Может быть, "Пляска Смерти" Камиля Сен-Санса. — Он нахмурился. — В чем смысл... — Любимый запах. — Поттер… — Любимый запах. Что это? Драко вздохнул, взмахнув руками в воздухе, словно пытаясь найти ответ – или, может быть, просто понять, что нашло на Гарри. — Нарцисс. Сосна. Старые книги. Что вообще происходит? Ты составляешь досье? Из горла Гарри вырвался изумленный смешок, что-то резкое и слишком похожее на рыдание. — Я просто... я хочу кое-что знать на случай, если... Он резко оборвал себя. Смягченный взгляд, опущенные уголки губ. — На случай чего? — осторожно спросил Драко. Гарри не мог ответить из-за колючей проволоки в горле. Вместо этого он засыпал воздух новыми вопросами. — Ты предпочитаешь рассвет или сумерки? Мне всегда было интересно, кого ты больше любишь – собак или кошек. Булочки или печенье? Если это на самом деле конец, то все, что Гарри мог бы предъявить в знак любви к Драко Малфою, – это три распущенные скрипичные струны, свернувшиеся, как паутинки, в пустом бархатном футляре; призрачный отпечаток на атласной подушке, где когда-то покоилась его голова, где-то между сном и покорностью судьбе; увядающие чайные кольца, которые все еще пахли ромашкой и розмарином. Это было бы его наследством. Обрывки звуков. Прерывистое дыхание. Реликвии, слишком маленькие, чтобы заполнить гроб. Горе иногда бывает таким. Скорее осадок, чем раскат грома. Отпечаток пота в виде полумесяца на подставке для скрипки под подбородком, один выбившийся волос, обвившийся вокруг сливного отверстия в душе, как знак вопроса, на который так и не был получен ответ. Это превращает вас в архивариуса, курирующего полумертвый дом. Заставляет ваши ладони раскрыться, набиться окаменелостями и заставить решить, поклоняться ему или сжечь. Даже не подозревая об этом, Гарри начал вспоминать тот момент, когда четырнадцать дней назад переступил порог поместья. Может быть, даже раньше. Может быть, когда Нарцисса провела его через отделанный черным мрамором вестибюль, в котором все еще раздавались похоронные звуки. брызги теста на плите (домовые эльфы, вероятно, уже вычистили ее до блеска). неровная вмятина в том месте, где он наступил каблуком на садовую дорожку, наполовину стерта ветром. за дверцу теплицы зацепилась нитка; черная шерсть, еще теплая. в чайной чашке, которую он всегда выбирает, есть трещинка в виде волосяного покрова. незаконченный список, оставленный на кухонном столе, гласит: "починить... ", но не уточняется, что именно. треснувший кусок мыла в ванной на верхнем этаже Северного крыла; кедр и бергамот. расплющенная фиалка, зажатая между "Историей Хогвартса." единственная фигурка из "Монополии" (корабль) на каминной полке в гостиной. садовая перчатка, брошенная у восточного фонтана. увядший одуванчик, лежащий на письменном столе в его спальне. Прямо как гребаный ржавый чайник Сириуса. Если Драко умрет сегодня ночью, Гарри унаследует еще одно поместье, состоящее из обломков. Скрипичные вены, чайные призраки и цветочные трупы. Он не был уверен, что убьет его быстрее: копить все до последнего кусочка, пока он не построит свой собственный мавзолей, или сжечь все это и вдыхать пепел еще одной вещи, которую он не смог спасти. Итак, все, что у него осталось, – это мысленная бухгалтерская книга. Доказательство того, что Драко Малфой когда-то дышал. Каждый клочок поднимал один и тот же вопрос: сохранить их или уничтожить? Сохранить: потому что аромат бергамота на воротничке может заставить легкие сделать еще один вдох; царапина на лестничной площадке ощущается как опора для ног; наполовину выросшая луковица нарцисса на подоконнике напоминает, что он еще не вырос. Уничтожить: потому что дышать через эти артефакты – все равно что дышать через осколки стекла, каждое воспоминание срезает еще один дюйм внутренностей; потому что скрипичные струны, свернутые кольцами в пустом футляре, выглядят как вены, вырванные из плоти. Уничтожить. Может быть, он смог бы вынести все реликвии в сад, облить их лампадным маслом и чиркнуть спичкой. Пламя сначала лизнуло бы струны, а затем перебралось бы на шерсть и обрывки бумаги, на отпечатки пальцев, которые он соскреб со стекла лезвием бритвы, потому что средство для снятия воска казалось слишком чистым. Он представил себе погребальный костер, ревущий, как дракон, горе превращается в дым, не оставляя ничего, кроме угля и возможности уснуть. Сохранить. Нет. Он, скорее всего, запечатал бы каждый предмет в стеклянный шкаф, как в музее, с этикетками, на которых чувством вины было бы выгравировано: "Канифольные хлопья", 30 апреля. "Отпечаток большого пальца", 1 мая. Посетители бы проходили мимо (Рон, Гермиона, возможно, даже Нарцисса), перешептываясь: "Да, именно здесь Драко Малфой почти перестал существовать", в то время как Гарри будет стоять на страже, хранитель ласки, настолько жестокой, что она отказалась от кремации. Настоящая жестокость заключалась в осознании того, что какой бы инстинкт ни победил – накопить или испепелить, – это погубит его. В любом случае, с ним было покончено. Если бы он сохранил все, то утонул бы в реликвиях, наполнив легкие пылью, которая все еще напоминала о ком-то живом. Если бы он сжег все, то жил бы в незапятнанном мире, где ничто не доказывало бы, что Драко когда-либо любили. Поэтому он сделал единственное, что позволяло горе: он продолжал считать. Мелочи, остатки. Он прятал их в уголках своего сознания, как амулеты против неизбежного. Каждый фрагмент. Потому что считать то, что осталось, было не так больно, как признавать то, чего уже никогда не будет. — Рассвет, — ответил Драко, вытаскивая Гарри из трясины его мыслей. — Пока мир все еще спит. Тихо. Кошки, естественно, хотя некоторые из них больше нуждаются в терапии, чем в ласке. И печенье, я полагаю, но только лимонное. Все остальное – бледная имитация. — Ага, — выдавил Гарри. — Рассвет, кошки, лимонное печенье. Драко судорожно сглотнул. На мгновение ему показалось, что он вот-вот поднимет руку, коснется лица Гарри, заправит локон за ухо. Затем он, казалось, передумал и опустил руку. Дверь поместья скрипнула на ветру у него за спиной. Следующие слова Гарри прозвучали не громче, чем шум сумерек. — Побудь со мной еще немного. Драко, казалось, задумался на мгновение, прежде чем слегка кивнуть. — Пять минут. Гарри выдохнул, хотя и не подозревал, что задержал дыхание. Пять минут. Как говорила Гермиона. Еще пять. Он спрятал каждый ответ – зеленый, как сад, Пляска Смерти, нарцисс, сосна, старые книги, рассвет, кошки, лимонное печенье – в потайной уголок своего сердца и последовал за Драко вниз по ступенькам, прочь от двери, на гравийную дорожку. Они медленно и бесцельно ходили кругами по подъездной аллее, засунув руки в карманы, время от времени едва касаясь друг друга плечами, словно стрелка компаса, которая то находит север, то снова теряет его. Под ногами хрустел гравий. Где-то вдалеке сова пронеслась низко над загонами, ее крылья бесшумно рассекали прохладный воздух. — Оранжевый, — внезапно произнес Гарри. — Я думал, твой любимый цвет – оранжевый. Наверное, закатов. И того, как твои волосы цепляются за них. Драко фыркнул. — Закаты яркие. Кроме того, зеленый – это... зеленый. — Зеленый, как сад, — пробормотал Гарри. Драко взглянул на него, а затем прикрыл глаза. Что-то было в изгибе его губ, слишком слабое, чтобы быть улыбкой, и слишком полное историей, чтобы быть ничем. Это было почти… черт, что это было? Что-то личное. Что-то смутное и невыносимое. Гарри не знал, что это значит, и внезапно его охватило острое желание понять, дать этому название. Определить, что это такое, пока оно не исчезло. Он не мог позволить Драко умереть, не узнав, что означал этот взгляд. Не мог. — Зеленый, как сад, — повторил Драко мягким, как прессованный цветок, голосом, в котором слышалось едва слышное дыхание. Гарри отвел взгляд в сторону, и они снова погрузились в молчание. — Поттер, — наконец сказал Драко, — ты можешь продолжать задавать вопросы. Я продолжу отвечать. Но ничто из этого не задержит ночь. Когда она наступит, она наступит. Гарри сглотнул, борясь с приступом паники, и сумел кивнуть. — Тогда... спасибо. За эти пять минут. Мгновение. Драко набрал в грудь воздуха, словно собираясь что-то сказать, но, какие бы слова ни рвались с языка, он проглотил их сквозь зубы. Вместо этого он нерешительно поднял руку и приложил ее к сердцу Гарри, почувствовав, как оно колотится. Всего один раз. Прикосновение ладони к груди, теплое и невыносимо нежное. Он отпустил руку. Он отступил назад, земля хрустнула под ногами, и повернулся к ступенькам. Пальцы Гарри дернулись вслед за ним, но там ничего не было. На верхней площадке лестницы Драко остановился, наполовину освещенный фонарем на крыльце. Тени заплетались в косы по длинной линии его пальто, и ветер теребил прядь волос, упавшую ему на лоб. Он оглянулся через плечо – всего один взгляд, нежный, как дым свечи. — Рассвет, кошки, лимонное печенье, — прошептал Гарри, словно клятву. Слабая улыбка появилась и исчезла. Гарри открыл рот, затем закрыл. — Я просто... — он фыркнул и взглянул на небо, словно оно могло подсказать ему слова. — Не споткнись на ступеньках. Драко моргнул. — Что? — Третья расшаталась, — пробормотал Гарри. — Ты можешь споткнуться. Там опасный участок. Будет очень жаль, если ты… что-то подвернешь. Драко уставился на него. — У тебя что, инсульт? — Нет. Может быть. Заткнись. — Гарри почесал затылок, его глаза бегали по сторонам, неловко и немного испуганно. — И еще – не забудь свитер, который ты оставил на веранде. Тот, зеленый. Завтра может пойти дождь. На случай, если ты будешь искать его и не сможешь найти. Он – он там. На веранде. Драко слегка наклонил голову. — ...Ладно. Гарри набрал в грудь воздуха, как будто собирался сказать что-то важное, но тут же осекся. — И, кстати, о лимоне – в кладовой еще осталось немного лимонного песочного печенья. Я знаю, ты его любишь. Ты притворяешься, что это не так, но всегда берешь побольше, когда Мипси не видит. Просто... чтобы ты знал. На всякий случай. Драко, прищурившись, спросил: — На какой такой случай? — во второй раз за вечер. Горло перехватило, глаза горели, и Гарри пробормотал: — Я не знаю. На всякий. Выражение лица Драко смягчилось, превратившись в настороженное, затем растерянное, затем обеспокоенное. — Поттер, ты пьян? Гарри издал сдавленный звук. — Нет. Да. Возможно, эмоционально. — Так не бывает. — У меня бывает. Драко, казалось, очень долго и напряженно думал, прежде чем вздохнул. — Тогда, спокойной ночи… — Драко… — Гребанный Салазар, что еще, Поттер? — Лунный свет превратил его хмурый взгляд в серебристый. — Хочешь прогуляться в полночь? Может, мне заварить чайничек, пока мы тут? Гарри не то рассмеялся, не то поморщился. — Прости. Я просто... я... Драко развернулся, скрестив руки на груди, и приподнял бровь. — Ну? Гарри шагнул вперед, затем снова отступил, его руки замерли у рукава Драко, как будто он забыл о своей миссии на полпути. Его прическа была растрепана, как после квиддича, джемпер измят, лицо выражало то ли решимость, то ли свободное падение. — Есть... — его голос сорвался. Он прочистил горло и попытался снова. — Есть вещи, которые я должен был сказать – хотел сказать – с тех пор, как нам исполнилось по одиннадцать. Драко, казалось, не дрогнул, но что-то в нем замерло; дыхание перехватило на полуслове, глаза расширились от недоверия, как будто Гарри говорил на диалекте, состоящем из призраков и теней. Он сглотнул. Гарри почувствовал наступившую тишину – словно в его груди открылся какой-то потайной коридор, а затем по нему пронесся ветер, наполняя легкие и вырывая из него слова, прежде чем он успел уловить хоть одно. Они неслись быстро, как будто что-то падало с горного склона. — Прошло две недели, вырванные из времени, а я до сих пор не понимаю, что это, только... черт, жаль, что я не узнал тебя раньше. По-настоящему, я имею в виду. Не как Малфоя. А как Драко. Просто Драко. Ты... ты не такой, как я думал. Или, может быть, на каком-то подсознательном уровне, я знал. Я знал, но не обращал на это внимания. И теперь я просто – черт, я не перестаю удивляться. Почему я не попытался раньше? Почему я не догадался до того... Он не смог закончить. Он не может сказать, "до того, как стало слишком поздно." — Ты просто... не такой, как я ожидал. Драко моргнул. У него перехватило дыхание. — Нет? — Нет. — Гарри покачал головой. — Ты...… тебе позволено так много, ты понимаешь? Я не шутил, когда говорил, что ты можешь стать кем угодно. Художником. Скрипачом. Чертовым садовым принцем. Кем угодно, Драко. Ты можешь стать кем угодно. Кем угодно, только не мертвым, мать твою. Что-то хрупкое промелькнуло на лице Драко, возможно, надежда, замаскированная под предостережение. Его губы изогнулись в улыбке. Гарри не мог понять, была она горькой или нет. — Ты даже никогда не слышал, как я играю. Гарри не сводил с него пристального взгляда. — В этом нет необходимости. Мне достаточно было только взглянуть на тебя, чтобы понять, потрясло ли тебя. Этого достаточно. Драко замолчал. Ветер шелестел в кустах; где-то один раз прокричал козодой, а затем оборвал свою песню. — Ты потрясаешь меня, — добавил Гарри дрожащим голосом, едва ли громче дуновения ветерка. На мгновение глаза Драко расширились, и привычная надменность исчезла. Затем он размеренно вздохнул, веки опустились, как ставни перед бурей. — Поттер, — сказал он, почти задыхаясь от раздражения, — у тебя есть раздражающая привычка говорить вещи, которые я не готов услышать. — От этого они не становятся менее правдивыми, — прошептал Гарри. Драко медленно покачал головой; Гарри не понял, что это значит. Драко опустил руки; Гарри не понял, что это значит. Драко открыл рот, закрыл его, снова открыл; Гарри не понял, что это значит. — Есть ли… смысл во всем этом? — спросил он наконец, слова лились медленно и вяло. — Ты слишком сентиментален для парня, который однажды пытался изгадить мое лицо. Едва заметно пожав плечами, Гарри пробормотал: — Возможно, я только сейчас осознал, что некоторые вещи выглядят совсем по-другому, когда перестаешь смотреть на них глазами одиннадцатилетнего ребенка. Драко фыркнул, но это прозвучало мягче, чем он, вероятно, хотел. — Это ужасно по-философски для половины первого ночи. — Недостаток сна превращает всех нас в философов. — Гарри криво улыбнулся. — А время имеет неприятную привычку придавать ценность вещам, которые ты постоянно теряешь. — Поттер, ты говоришь по-английски? — Зависит от того, кто слушает. — Если это твой способ извиниться за то, что ты всю жизнь громко дышал, то просто выкладывай. Вместо этого у него вырвался смешок. — Боюсь, извинений будет недостаточно. — И? — уже мягче подсказал Драко. — Что все это значит? Взгляд Гарри переместился с глаз Драко на его рот и на пространство между ними. Он, казалось, попробовал слово на вкус, а затем запихнул его обратно в рот. — Называй это… повторной калибровкой. Небольшое смещение звезд. Телескоп не нужен. Губы Драко дрогнули. — Ты сегодня невыносимо загадочен. — Привычка. — Уже поздно, Поттер. Гарри отошел, уступая место. — Тогда ладно, — пробормотал Драко, все еще как-то странно глядя на Гарри. — Спокойной ночи... Гарри остановился на полпути и обернулся через плечо. Когда он заговорил, его голос был тихим, но достаточно мягким, чтобы Драко, возможно, пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его. — Послушай, если... если завтра небо будет каким-то странным, не волнуйся. Иногда ему просто... нужно время, чтобы настроиться на нужный лад. Драко моргнул, морщинка между его бровями слегка углубилась. Он не ответил. Просто постоял на пороге, и свет фонаря золотил его волосы, воротник, кончики пальцев. Затем он медленно повернулся и переступил порог. Но перед тем, как дверь за ним закрылась, он заколебался. Достаточно долго, чтобы Гарри услышал: — Спокойной ночи, Гарри. Щелчок, тихий и последний. Гарри. Произнесенное однажды. Похороненное навсегда. И вот так Гарри превратился в призрака под своим собственным именем.

—

Гравий еще долго предательски поскрипывал после того, как дверь закрылась. Гарри прошел по освещенной луной подъездной дорожке, затем остановился у железных ворот, потому что идти дальше было все равно что рвать швы. Ветер шелестел в ветвях кедра, принося слабый лекарственный запах живицы и влажной земли. Он все еще внутри, говорил он себе, обхватывая прутья окоченевшими пальцами. Внутри безопаснее, чем в темноте, правда? Вопрос отдавал старыми монетками. Он выплюнул призрачную монету в воздух. В верхнем окне замигал одинокий огонек, замерцал и снова выровнялся. Это должно было его успокоить. Но не успокоило. Он представил, как Драко расхаживает по библиотеке – нет, сидит, нет, стоит под канделябрами, точно так же, как в ту ночь, когда Нарцисса нашла его плачущим в собственные руки. Воображение Гарри превратилось в жестокого пророка: каждая комната уже запомнилась ему как место преступления, каждый тихий момент – как вступление. Они оба шли по коридорам, увешанным боевыми зеркалами. Отражения застыли в семнадцать, кровь прилила к щекам, сколько бы раз они ее ни оттирали. Фокус, как выяснил Гарри, заключался не в том, чтобы протереть зеркало, а в том, чтобы приглушить свет. Он прижался лбом к холодному железу и прислушался, не раздадутся ли шаги, которые не могли быть слышны так далеко. Как тяготит скорбь, прежде чем тело исчезнет? В ответ самому себе он составил список: запах сгоревшего пергамента в кабинете Драко. вельветовая подушка, на которой когда-то лежала скрипка, помялась. след в виде полумесяца, который Гарри оставил на своей ладони ногтем большого пальца, когда Драко смеялся – смеялся, а потом слишком быстро перестал. Боль – это накопитель, она хранит все. Он закрыл глаза, и война выползла из своей неглубокой могилы: грязь, крики, лес, поглотивший его целиком. Он вспомнил, как пересек ту частную границу, где живые и мертвые считались предметом переговоров. Каким легким казался выбор – до тех пор, пока ему не пришлось с ним смириться. Он был, пожалуй, самым склонным к самоубийству человеком, стремившимся выжить, которого когда-либо видел мир: мальчик, который добровольно шел навстречу смерти, а затем проснулся в ярости от того, что все еще был здесь. Иногда дыхание отдавало предательством. Благодаря Драко кислород меньше походил на пепел. Листья шелестели над головой, как сухие аплодисменты. Гарри произвел нездоровый арифметический расчет: если он отдаст Драко каждое лишнее сердцебиение – скажем, семьдесят ударов в минуту, – сколько пройдет времени, прежде чем он потеряет сознание? Даст ли день жизни Гарри Драко один-единственный рассвет? Он был готов ошибиться в расчетах, если это означало, что прибавиться хоть сколько-нибудь часов. Свет в доме мигнул еще раз, затем погас. Время тянулось медленно; ночь была такой тихой, что он слышал, как стучит кровь в ушах. Он сказал себе, что ровное свечение означает, что Драко решил выпить чаю, принять ванну или лечь в постель. Он сказал себе, что увидит его на рассвете – с замерзшими руками, растрепанными волосами, живого. Он не верил в это. Но ему нужно было. И на один прерывистый вдох он позволил надежде поселиться в его груди, тяжелой и ноющей, потому что иногда надежда – это единственный жгут, который у тебя есть, прежде чем лопнет артерия. Гарри в последний раз посмотрел на небо и взмолился – спаси этого мальчика. Если кто-то еще слушает, пусть это буду я, сломай меня вместо него, я это переживу.

—

В три семнадцать утра он проснулся с уверенностью, что Драко уже сделал выбор. В полусне он бежал босиком по поместью Малфоев, и каждая каменная плитка под ногами размягчалась, как мясо. Стены пульсировали. Картины плакали. Его собственное отражение в канделябрах раскрыло рот и выкрикнуло его им задом наперед. Он обнаружил, что дверь спальни приоткрыта и раскачивается, как сломанная шея. Внутри не было тела. Только дорожка из засушенных цветов, рассыпающихся в пыль на полу, и одинокая скрипичная струна, свернувшаяся в виде петли. Он проснулся, задыхаясь от призрачной крови и вкуса имени, которое никогда больше не сможет произнести.

—

1 мая 2000 года Драко, Я влюблен в тебя. Останься, потому что я люблю тебя. Пусть это будет причиной. Эгоистично ли с моей стороны просить об этом? Я хочу, чтобы ты остался, потому что я люблю тебя. Потому что я хочу получить шанс любить тебя. Ты должен хотеть жить для себя, Драко. Я желаю, чтобы ты хотел жить для себя. В первую очередь. Но я жадный. Я эгоист. Я хочу тебя для себя. Я хочу, чтобы я, Гарри Поттер, был для тебя достойной причиной остаться. Я возьму от тебя все, что смогу. Я буду обгладывать косточки от того, что ты мне оставишь, и называть это пиршеством. Я знаю, каково это, когда тебя нет рядом, Драко. Я жил в мире, где тебя не было и... Боже, Драко, это было невыносимо. Это было похоже на сон, где все было немного не так, как надо, немного не совсем в фокусе, не совсем реальное. Я был настоящим. Мир был настоящим. Но без тебя я чувствовал, что он не мой. Это было все равно, что носить туфли не по размеру, слишком велики, скользят при каждом шаге и ожидают дня, когда они мне подойдут, – только я уже вырос, Драко. Они мне никогда не подойдут. Я не хочу. Мне пришлось бы купить новые. И мне, черт возьми, не нужны новые. Если ты уйдешь, то заберешь солнце с собой. Я проснусь в мире, который все еще вращается, все еще дышит, все еще движется – но он будет серым. Он будет тусклым. Это будет пустым. Я хочу иметь возможность любить тебя. Ты слышишь меня? Ты понимаешь? Все, о чем я прошу, – это шанс любить тебя. Не обещание, не гарантия, просто гребаная возможность попробовать. Если бы ты дал мне такую возможность, Драко, я бы охотно погубил себя, любя тебя. Любовь оставит следы. Позволь мне. Пожалуйста. Я не прошу тебя остаться навсегда. Я не прошу тебя хотеть этого, или верить в это, или посвятить этому всю свою жизнь. Я просто прошу тебя остаться достаточно долго, чтобы дать мне попробовать. Побудь со мной достаточно долго, чтобы я смог доказать, что могу любить тебя так, как ты заслуживаешь. Тебе даже не обязательно любить меня в ответ. Просто позволь мне излиться в тебя, позволь мне чахнуть у твоих ног. Потому что... потому что, если я потеряю тебя сейчас, Драко… Если ты уйдешь, то можешь забрать с собой мои ребра. Забери мои легкие, мою гребаную глотку, потому что я больше никогда не буду дышать так, как раньше. Есть версия меня, которая существует только тогда, когда ты здесь, – вот что я понял из твоей смерти. Если ты уйдешь, ты заберешь его с собой. Ты заберешь единственную часть меня, которую стоит сохранить. Называй это эгоистичным, называй это безобразием. Я не буду этого отрицать. Черт возьми, я напишу это на плакате. Называй это как хочешь. Если ты уйдешь, я никогда не прощу тебя. Я никогда не прощу себя. Я не переживу этого. Я не смогу двигаться дальше. Я не из тех людей, которые учатся переносить тяжесть потери со спокойным достоинством. Так что останься. Останься и позволь мне любить тебя. Останься и позволь мне попробовать. Останься, потому что я люблю тебя, и я никогда – никогда – не перестану. Останься, потому что я не хочу учиться любить призрака, который откликается на твое имя. — Гарри Поттер, (Мальчик, который тебя чертовски любит) 51. Я люблю тебя. 52. Я думаю, если бы ты позволил себе, то смог бы полюбить меня в ответ.