How to Unbreak a Boy

Потолок, потрескавшийся, пустой и бессмысленный, уставился на него в ответ. Гарри медленно моргнул. Он, тяжело и отстраненно, понял, что сейчас утро. Он также знал, что время сегодня значит больше, чем вчера, и гораздо больше, чем завтра. Но он оставался там, завернувшись в простыни, которые почти не чувствовал, и позволяя глазам проследить за паутинными трещинками, которые за ночь образовали узор – узор, которого он никогда раньше не замечал. Узор, который он снова забудет, когда наступит вечер. Он удивлялся, как вообще треснули потолки. Произошло ли это все сразу, как резкий разрыв тишины, или медленно, незаметно, шаг за шагом, пока однажды утром трещины просто не появились? Сломанные. Его конечности отяжелели, кости налились свинцом под кожей, которая казалась тонкой и прозрачной, натянутой на слишком сильно, но недостаточно ощутимо одновременно. Он не мог заставить себя повернуть голову, не мог взглянуть на пустое пространство рядом с собой – пустое, всегда пустое – но ему было интересно, как выглядит потолок Драко сегодня. Был ли Драко там. Обводили ли его глаза бессмысленные фигуры, или он уже закрыл их, погрузившись в сон, тихий и неподвижный. Гарри сглотнул. Ему следовало встать. Он знал, что надо. Встать, пойти в поместье, проверить, все ли в порядке с Драко, если он все еще… Нет. Он все еще здесь. Если бы это было не так, Гарри бы понял. Он бы почувствовал, верно? Что-то в нем сломалось бы, исчезло или рухнуло. Нарцисса бы позвала, или, может быть, сова нетерпеливо поскреблась в окно. Мир не смог бы дальше вращаться, треснувшие потолки не смогли бы существовать, если бы Драко... Он снова оборвал эту мысль, резко, как будто захлопнул дверь. Вместо этого он лежал неподвижно, позволяя онемевшему телу глубже вдавить его в матрас, жалея, что трещины в потолке не настолько широкие, чтобы поглотить его целиком. Когда он снова моргнул, изображение слегка изменилось, расплылось по краям. Он подумал, что, возможно, плачет, но не был уверен. Он ничего толком не чувствовал. Это была просто вода, стекавшая по вискам, волосам и на подушку. Бессмысленная, как трещины в штукатурке. Он скоро встанет. Встанет. Скоро. Но он лежал, осторожно дыша, как будто только неподвижностью мог удержать Драко на месте. Как будто, задержав дыхание, он мог задержать и дыхание Драко. Он задавался вопросом, чинятся ли потолки сами по себе. Могут ли трещины снова закрыться, мягко и незаметно, незаметно для окружающих. Или, если они когда-то были повреждены, то только расширялись, пока в один прекрасный день не разваливались полностью. Он не знал, сколько времени прошло, когда ему, наконец, удалось слегка пошевелиться, ровно настолько, чтобы взглянуть на часы. Но это не имело значения, понял он. Единственное, что имело значение, – это то, что он мог бы найти, если бы встал с постели. Он снова закрыл глаза, чувствуя, как медленно и мучительно ровно бьется сердце, и еще мгновение лежал под потрескавшимся потолком, под невыносимым грузом неизвестности.

—

Он не смог бы вытащить себя из постели, даже если бы дом был охвачен огнем. Его позвоночник был вжат в матрас, взгляд по-прежнему был прикован к потрескавшейся штукатурке на потолке. Может быть, он проявит милосердие. Еще чего. Утро просачивалось сквозь занавески маслянистыми лентами, по-дурацки нежное и по-дурацки золотистое, поглаживая его кожу с нежностью, которую он не заслужил. Это было похоже на издевательство: солнечный свет гладит труп. Он знал, что уже должен быть на полпути к поместью. Должен мчатся по гулким коридорам, срывая двери с петель, и на каждом шагу кричать: "Я не опоздал, я не опоздал, я не опоздал". Смерть так и не назвала ему точного времени – полдень? сумерки? рассвет? – всего лишь обещание конца. Насколько Гарри знал, это могло произойти, пока он спал. Возможно, даже сейчас в поместье царила тишина, которая следует за последним вздохом. Но четырнадцать дней чудес не перевесили чашу весов; что могло изменить еще одно ужасное утро? Он вложил в эти две недели всю свою магию и безумие, которыми обладал: маггловские настольные игры, разбросанные по полу в три часа ночи; головокружительные вращения на кухонном кафеле на рассвете, как будто он мог отбросить реальность; метлы, рассекающие холодный воздух, бездыханные и безрассудные, стремящиеся к горизонтам, до которых он не мог дотянуться. Полевые цветы, зажатые в ладонях. Созвездия, нарисованные на потолке. Он подарил Драко чертовы звезды, яростно сорвав их с небес, положил на стол свое собственное сердце, истекающее кровью и дрожащее, и все равно – все равно – этот красивый, тревожный мальчик смотрел на небо, как будто оно было всего лишь закрытой дверью. Итак, Гарри остался лежать неподвижно, его легкие трепетали на ребрах, которые казались слишком пористыми, чтобы вместить горе. Забери меня вместо него, он почти умолял потрескавшийся потолок. Тот ничего не ответил. Не удивительно. Он снова ощутил до боли знакомое чувство, которого не испытывал уже некоторое время – или, может быть, он просто был слишком занят, пытаясь утихомирить волка Драко, уморить его голодом, успокоить, чтобы заметить тучу, которая тихо вернулась в его собственную жизнь. Может быть, она никогда и не уходила по-настоящему. Может быть, она просто терпеливо ждала, отбрасывая тени с потолка, проскальзывая под дверями, скапливаясь у его кровати, пока не выбрала подходящий момент, чтобы забраться на него, тяжелая и удушающая. Теперь она давила ему на грудь, вжимала в кровать, обвиваясь вокруг его костей, словно сковывающее заклятие. Она душила его, окутывала всю комнату тяжелым, неумолимым серым цветом, превращая стены в тени, воздух в пепел, надежду в пар. Он оцепенело заморгал, борясь с пеленой, медленный взмах ресниц прорезал туман, но, открыв глаза, он ничего не сделал, чтобы рассеять густую пелену, заволакивающую его зрение. Вместо этого она стала еще тяжелее, нашептывая и гудя невыносимой, горькой печалью, которая, как ржавчина, заполнила его рот. Гарри вдохнул, легкие содрогнулись, туман проник в его вены, тяжелый и сладкий, как яд, не обещая ничего, кроме онемения – вообще ничего. Не было грома, который возвестил бы о ее возвращении, не было вспышки света, которая разогнала бы мрак. Не было ревущего и разбивающего окна дождя. Эта туча была тихой, ползучей и невероятно спокойной. Она оседала мягко, как пепел после того, как сгорело что-то прекрасное. Она не кричала. Не плакала. Она не бушевала и не требовала внимания. Вместо этого она нежно проникала в каждую впадинку, тихо растекаясь холодными пальцами по его венам, притупляя остроту ощущений, пока весь мир не стал приглушенным, далеким и нереальным. Никаких слез. Просто медленное удушье; кто-то нежно зажимает ему рот рукой и терпеливо ждет, пока он совсем перестанет дышать. Я должен был сказать ему, эта мысль рассеялась, как дым. Ему следовало обхватить лицо Драко, прижаться свой лоб к его лбу и прошептать: "Останься. Останься ради меня. Ради нас. Ради глупой, хрупкой возможности." Может быть, это разрушило бы что-то в Драко, а может, и нет. Но он никогда не узнает, и это неведение было лезвием, медленно поворачивающимся в его внутренностях. Он тихо лежал под треснувшим потолком, думая о мальчиках, которые никогда не просили о помощи, и о мальчиках, которые никогда не догадывались предложить ее, гадая, что было большей трагедией.

—

Гарри медлил. Он не торопился. Он подумал, что, может быть, не стоит. Но, так или иначе, это было проще – незнание легче. Легче притворяться, что это было любое другое утро, и скоро он отправится в поместье Малфоев заканчивать реставрационные работы. И Драко будет там. Конечно, он будет. Сидящий у окна в библиотеке, перед ним недопитая чашка остывшего чая, пока он рассеянно листал книгу, которую на самом деле не читал. Или, может быть, он будет в саду, сидя на корточках в грязи, положив альбом для рисования на колено, рукава закатаны до локтей, на лице – сосредоточенное выражение, которое Гарри по глупости полюбил. Да. Так было проще. Было легче представить, что Драко все еще где-то в пределах досягаемости, всего в нескольких шагах отсюда. Что у Гарри есть все время, чтобы добраться до него. Что пока не произошло ничего необратимого. Что он по-прежнему может тихонько постучать в дверь библиотеки и услышать, как Драко раздраженно, но не зло, фыркает. Что он по-прежнему может пройти по садовой дорожке и притвориться, что только что наткнулся на него, вместо того чтобы в тихой панике рыскать по всему миру. Да. Притворяться было легче. Не знать, решил он, на самом деле проще – в кои-то веки. Итак, он долго стоял под обжигающим душем. Вода была настолько горячей, что обжигала кожу. Пар был таким густым, что он скрыл зеркало. Он оставался там, под водой, пока его кожа не загорелась, а воздух не стал слишком влажным, чтобы дышать, – пока мир снаружи не превратился в далекий сон. Он медленно одевался. Толстый свитер, надетый в начале мая, – слишком теплый, почти комично, – он натягивал через голову, словно в наказание; возможно, шерсть стянет его. Кожа зудела, но он не снимал его. Затем панкейки. Его панкейки. В воскресенье утром на Гриммо готовили фирменное блюдо Гриффиндорской башни, то же самое, которое Драко два дня назад препарировал с точностью хирурга, пользуясь отчаянным гостеприимством Гарри. Теперь он ел их в одиночестве за кухонным столом, двигая вилкой по мышечной памяти, в то время как "Ежедневный Пророк" расплывался у него перед глазами – передовицы о законе о метлах, штрафы за приворотное зелье, очередной блестящий министерский прием. Все это было таким же пустым, как пространство, поглощающее его ребра. В воздухе повисло эхо смеха Драко. Свет заиграл на стекле. На кухонном столе все еще стоял пустой пузырек из-под антипохмельного зелья, ободок которого все еще хранил след губ Драко. Гарри собирался выбросить его несколько дней назад. В нем не было ни пользы, ни смысла, это был просто мусор. Но, тем не менее, он оставался нетронутым и стоял вертикально. Памятник к которому он не мог заставить себя прикоснуться. Он не знал, почему сохранил его. Возможно, какая-то часть его сознания подумала: "а что, если это последняя вещь?" Последняя вещь, которую Драко держал в этом доме. Последнее доказательство того, что он вообще был здесь, что его пальцы когда-то касались этой столешницы, что он смеялся, ел блинчики и позволял Гарри обнимать себя, когда они спали. Блядь. Сохранение его, конечно, ничего не изменило бы и не облегчило бы потерю. Не то чтобы это как-то привязало Драко к этому миру – миру Гарри – еще ненадолго. Нет. Возможно, это было просто для того, чтобы убедить Гарри, что все это было на самом деле. Потому что это было на самом деле. Верно? Драко не был призраком. Гарри не был – и не мог быть – настолько пьян, чтобы просто придумать себе последние четырнадцать дней. Смех. Споры. Ночные настольные игры. Драко свернулся калачиком в том ужасном кресле в кабинете с альбомом для рисования на коленях, слегка улыбаясь чему-то сказанному Гарри и притворяясь, что не улыбается. Нет. Ему это не привиделось. Этого не могло быть. Но, с другой стороны, призраки не всегда исчезают. Иногда они просто тихо сидели с тобой в комнате, слабо улыбаясь через стол, потягивая зелья и оставляя после себя пустые флаконы. Туча плотнее обхватила горло Гарри, словно у нее были длинные холодные пальцы, которые точно знали, куда нажимать. Он сильно заморгал, глаза защипало и все перед ним поплыло, пока кухня не стала туманной. У него перехватило горло, когда он проглотил панкейк, чертов дурацкий панкейк, который внезапно стало невозможно проглотить. Он все равно проглотил его, потому что так надо, да? Надо просто продолжать есть. Продолжать дышать. Вот и все. Это все, что осталось. Только фрагменты. Драко по частям. Пустой пузырек из-под зелья на кухонном столе. Темно-коричневое пальто, сшитое на заказ с точностью до сантиметра, висело на спинке стула, от воротничка все еще исходил слабый аромат бергамота и мяты. Полуразвалившийся набросок остался на прикроватном столике. Он прикасался ко всему. Все превратилось в погребальный костер. И Гарри… Гарри не мог дышать из-за всех этих гребаных призраков в комнате. Эгоист, прошипела туча. Это эгоистично – сидеть здесь и дышать, в то время как он... Нет. Эгоистом был Драко Малфой, если он действительно проснулся сегодня и решил, что с него хватит. Как он посмел так поступить с Нарциссой, с каждым человеком, который когда-либо был ему небезразличен, с Гарри, который подарил ему целые галактики и все еще потерпел неудачу. Гнев вспыхнул так сильно, что у него задрожали руки. Малфой всегда был эгоистичным ублюдком, да? Все эти годы, этот высокомерный говор, эта надменная усмешка. Он всегда был центром своей собственной вселенной, верно? Но это было не так… Это ведь было неправдой, не так ли? Потому что нет, Драко не был эгоистом, вовсе нет. Возможно, он был трусом. С детства он носил ожидания как кандалы – серебряные, с гравировкой, отполированные до блеска, так что никто не замечал, что это вообще кандалы. Он всю свою жизнь старался быть таким, каким его ожидали увидеть – идеальным наследником, послушным сыном, Пожирателем Смерти, который так и не смог полностью соответствовать своей маске. И если попытки стали своего рода жестокостью, а неудача – всего лишь очередным ударом, то, возможно, остановиться не было проявлением слабости. Возможно, это было самое доброе, что он мог сделать по отношению к себе. И Гарри… он понимал это больше, чем ему хотелось бы. К черту все это. К черту все. Гарри не собирался сидеть здесь – после всего, после четырнадцати дней, которые он вырвал из времени голыми руками, – и позволить Драко сдаться. Позволить ему, трусу, не жить своей собственной чертовой жизнью. Драко уже прошел через это. Он должен был пройти через это. Он должен был. Стул Гарри со скрипом отодвинулся. Решение созрело: он уходит. Он в хаосе рылся на своей доске – чернильницы, перья, запасные перчатки из драконьей кожи, – пока его пальцы не наткнулись на перехваченный конверт: последнее письмо Драко к Гермионе. Он читал его однажды, в другой версии этого мира, и запомнил осторожное смирение, сквозившее в каждой размеренной строчке. Он не знал, почему читает его сейчас. Он уже знал, что там написано. Грейнджер, Мне жаль. Начало было таким же или, по крайней мере, похожим, но ритм изменился. Оно почему-то казалось... более мягким, как будто Драко писал его в сомнениях. Я так долго верил, что стою на пороге, который никогда не смогу переступить. В последнее время я задаюсь вопросом, не ошибался ли я. В груди Гарри что-то дрогнуло. Возможно, надежда. Возможно, сомнения. Но сомнения означали время. И раз уж мы говорим начистоту… Передай Поттеру, что я... Ну, на самом деле, тебе не обязательно ему ничего говорить, я уверен, он и так знает (хотя, он всегда был немного рассеянным). Однажды, если мне это понадобится, я надеюсь, ты найдешь в своем сердце силы не только простить меня, но, возможно, и благословить. Гарри прерывисто выдохнул. Он сунул письмо в карман, схватил волшебную палочку и аппарировал в поместье Малфоев с обещанием, звенящим у него в груди.

—

Гарри едва помнил мучительный момент аппарации. В один удар сердца он сжимал в кулаке письмо, края которого отслаивались под побелевшими костяшками пальцев, а в следующий миг он уже пробирался через железные челюсти ворот поместья, и сердце колотилось у него в горле, как будто хотело убежать без него. На кухне пахло лимонами и былыми заклинаниями. На мгновение ему показалось, что его очки запотели – Драко, облаченный во вчерашний голубовато-серый кашемир, мерцал за стойкой, как полузабытый сон. Он здесь. Здесь. Все еще здесь. Мерлин. Сердце Гарри заколотилось, потом пустилось вскачь, а потом почти остановилось. Драко дышал. Драко никуда не ушел. Записка была той самой запиской. И Гарри не опоздал. Он чувствовал себя наполовину обезумевшим, между истерикой и горем, как в момент перед прорывом плотины, и все, что ты можешь сделать, – это молиться, чтобы потоп смилостивился. Драко не сразу поднял голову. Он поднял изящную фарфоровую кружку, обхватив ее пальцами, словно никогда не знал, что значит дрожать. В уголках его рта медленно появилась ухмылка. Невозмутимая. Живая. Полная. — Ты опоздал, Поттер. Голос заскользил, растягивая слова, медленно, как мед по лезвию ножа. Ухмылка. Гарри чуть не всхлипнул. Драко, дышащий и ухмыляющийся. Гарри моргнул, его легкие затрепетали. От облегчения его плечи расслабились. — Да. Извини. Проспал. Серые глаза скользнули по его лицу, ища – возможно, считая чудеса, – прежде чем переместиться на окутанный туманом сад за окном, на живые изгороди, укутанные в марлю. Лиминальное утро. Такое, которое вообще ничего не предвещало. Дыши, Гарри. Вдох. Выдох. — Ты ел? — спросил он, маскируя мольбу. — Я слышал, чай входит в группу продуктов питания. — Я про настоящую еду, Драко. — Руки Гарри дрожали, когда он рылся в буфете, на каждой тарелке лежали облатки для причастия, которые он не осмеливался уронить. — Хорошо спалось? — голос Драко эхом прокатился по его спине. — Ты такой…нервный. Даже больше, чем когда Темный Лорд наступал тебе на пятки. Гарри закрыл глаза, чтобы перевести дух. Мерлин, помоги ему, – он еще и шутит? У Гарри помутилось в голове. Может быть, это был лихорадочный сон, в котором волк ушел умирать, а Драко предпочел рассвет закату. Может быть, надежда наконец-то лишила его чувств. Может быть, это все-таки был сон, и Драко умер ночью, а это был способ Гарри справиться с горем. Галлюцинация. Милосердие. Может быть, его голова наконец-то раскололась под тяжестью желания – пожалуйста, останься, пожалуйста, останься, пожалуйста, останься – и это было последнее, что он дал ему хорошего, прежде чем разрушиться навсегда. — Просто мое обычное обаяние, — с трудом выдавил он из себя. Он оглянулся и выдавил улыбку. — Ну же, давай. Ты будешь помогать. Драко выглядел шокированным. — Ты в курсе, что я вырос в семье, где о работе ходили только слухи? — Тяжело. — Гарри ткнул в него деревянной ложкой. Драко уставился на него так, словно Гарри предложил ему соплохвоста. — Ты можешь размешивать. Я полагаю, с твоим опытом в зельеварении, ты справишься. Драко уставился на ложку так, словно она была проклята. — Размешивать, — бесстрастно повторил он. — Честно говоря, ты даже найдешь это терапевтическим. Бытовым. Осмелюсь сказать – искупительным. Драко изобразил на лице невероятную обиду, но все равно взял ложку; принц, принимающий изгнание. Гарри начал замешивать тесто – яйца, молоко, посыпал все это мукой, как снегопад над могилой, – и, когда смесь приобрела обещающий вид комковатой массы, он подтолкнул миску к Драко. Драко посмотрел на нее с подозрением. Как будто беспорядочное нагромождение ингредиентов могло в отместку выпрыгнуть и испачкать его кашемир. Тем не менее, с видом человека, выдерживающего большое испытание, он два раза нерешительно взбил тесто, его запястье было твердым, как камень. Гарри прижался бедром к Драко. — О, да ладно тебе. Постарайся немного, маэстро. — Это ниже моего достоинства, — пробормотал Драко, но его запястье ослабло. Его движения стали более плавными. Теперь у него был ритм, размеренный и почти элегантный, как воспоминание о вальсе, исполнявшемся в другой жизни. Гарри разбил яйцо, отделив желток от белка с хирургической точностью, как будто произносил заклинание, которое могло бы удержать мир в целости, если бы он правильно соблюдал пропорции. Займи его. Заставь его двигаться. Удержи его здесь. На его лице промелькнула неуверенная улыбка. — Знаешь, для человека с невероятно высокими стандартами ты настоящая катастрофа с венчиком. — Оскорбляешь меня? — Драко не поднимал глаз, но в уголках его губ промелькнуло подобие улыбки. Едва заметная. Но все же заметная. Первый панкейк с шипением упал на сковороду. Масло разбилось о чугунок. Вокруг них витал аромат, золотистый, сладкий и нереальный. Как будто, возможно, именно так и должно было пахнуть утро, если бы тебе позволили пережить его. Драко искоса взглянул на него. — Если это окажется съедобным, я, возможно, пересмотрю свое отношение к гриффиндорским блюдам. Гарри аккуратно перевернул панкейк, старясь не показать, что его руки дрожат. — В таком случае, — сказал он, вложив в свой голос все силы, которые у него остались, — приготовься, потому что ты будешь удивлен. Когда-то, до появления волшебных палочек, пророчеств и любви, способной изменить человека, панкейки были самым близким к магии занятием Гарри. Ему было восемь, может, девять лет, и он был достаточно мал, чтобы удариться ребрами о столешницу, когда тетя Петуния запустила в него миской. Перемешай до получения однородной массы – тихо. Так он и сделал. Он постиг секретную алхимию теста и дыхания: мука сворачивалась, как снегопад, молоко было ровным, как лунный свет, яйца взбивались целыми, так что желток оставался нетронутым – единственное солнце, которое он видел за всю неделю. Он обнаружил, что, если взбить по часовой стрелке ровно сорок два раза, комочки расступаются, и в течение пяти минут на кухне пахнет снисхождением, а не отбеливателем. В то утро в поместье он размешивает тот же круг, считает те же безмолвные числа. Каждый всплывающий пузырек – это спасательный круг; каждое переворачивание золотой стороной вверх – это крошечное воскрешение. Панкейки – это, в конце концов, круги: луны, кольца, замкнутый цикл обещания. Одна сторона подгорает, если слишком долго ждать, другая никогда не подрумянится, если не подогреть ее хорошенько. Гарри достаточно раз обжегся, чтобы понять разницу, и он не допустит, чтобы эта обуглилась. Драко наблюдает за происходящим из-за плиты, изображая скуку, не подозревая, что Гарри творит древнейшее заклинание, которым владеет, – превращает остатки в утро, печаль – в сладость, а надежду – во что-то, что можно попробовать, прежде чем оно исчезнет. Каждый золотой круг будто как говорит: "подпалины – это просто истории о том, как люди поворачиваются к свету." Повернись, не исчезай; вернись, не пропадай. Гарри, притворяясь, что смотрит на масло, отвел взгляд в сторону – и чуть не забыл, как дышать. Где-то между двумя бросками Драко увлекся. Его рукава были закатаны с особой тщательностью, бледные предплечья были перепачканы мукой, словно лунный свет, просеянный через сито. Он двигал ложкой так, как когда-то в Хогвартсе доводил аконит до кипения – точно, уверенно, грациозно, словно каждое движение смеси уже подчинялось определенной хореографии. Он отщипнул щепотку корицы и дал ей рассыпаться спиралью цвета ржавчины. Затем, словно повинуясь инстинкту, который был старше, чем здравый смысл, он сорвал с подоконника веточку лимонно-тимьянового дерева. Секретный штрих. Он слегка помял его между пальцами – надавил, покрутил, отпустил, отчего по комнате разнесся аромат цитрусовых и земли. Гарри наблюдал за этим, чувствуя, как грудь расцветает и наливается кровью одновременно. Это была не просто нежность, и это была не просто любовь – у него были для этого слова, которые стерлись из-за чрезмерного использования в ночных посиделках над дневником. Это было нечто другое, глубокое: гравитационный наклон души, щелчок, с которым вселенная включилась в нужное русло. Чувство, которое говорило: "если ты упадешь, упаду и я; если ты поднимешься, поднимусь и я; но давай вращаться друг вокруг друга, пока солнце не погаснет." Это притягивало его в тихие промежутки времени – те полсекунды, что отделяли взмах венчика от шипения теста, – невидимое притяжение, которое изменяло геометрию комнаты, так что все поворачивалось к Драко дугой. Любовь была вежливой, сдерживаемой; это же была планетарная, невысказанная физика, которая заставляла кровь Гарри приливать и отливать с каждым вздохом Драко. Когда Драко хмурился, прилив отступал; когда он улыбался, под ребрами Гарри разливался солнечный свет. Он не выбирал орбиту – он просто обнаружил, что уже кружит по ней, и с радостью растворился в изгибе. Где-то за пределами говора их жизни срослись, как два молодых деревца, которые делят темную почву. Нервы переплетались с нервами, истории пили из одной и той же, пронизанной болью, подземной воды. Каким бы сильным ни было это ощущение, оно не было яркой вспышкой страсти. Нет, оно было старше и спокойнее. Это была самая нежная уверенность в том, что если сердце Драко когда-нибудь дрогнет, то сердце Гарри будет истекать илом и дождем, пока корни снова не укрепятся. Не романтика, а возмездие. Не обладание, а вечность. Драко поднял венчик, чтобы проверить, как взбивается тесто. С зубцов скатилась капелька. Гарри слишком быстро и нетерпеливо протянул руку, чтобы удержать миску, и их пальцы столкнулись на фарфоровом бортике. Мука взметнулась между ними, как тихий фейерверк. Драко вскинул глаза, удивленная мягкость прорвалась сквозь все его привычное самообладание. На мгновение их руки – большой палец Гарри и костяшки пальцев Драко – просто соприкоснулись, как будто мир мог расколоться пополам, если они отпустят друг друга. К щекам Гарри прилил жар. Он снова почувствовал себя тринадцатилетним, сердце, словно стайка воробьев, колотилось о ребра. Губы Драко изогнулись в почти застенчивой улыбке, как будто он был в равной степени поражен нежностью, расцветшей в такое обычное утро. Он не отстранился, только перевернул руку Гарри, смахнул с пульса на запястье случайно попавшую туда щепотку тимьяна и задержал прикосновение на один удар сердца дольше, чем было необходимо. Кухонная дверь щелкнула. — Мальчики? — донесся голос Нарциссы, мягкий, как шелк. Она остановилась на пороге, вдыхая пропитанный мукой воздух, глядя на груду золотых кружочков, уже лежащих на тарелке, и на покрасневшего Гарри. Понимающая мягкость коснулась ее лица, что-то среднее между облегчением и тихим весельем, прежде чем она вздернула подбородок с фирменным малфоевским самообладанием. — Я вижу, завтрак под контролем. Драко прочистил горло, отпуская пальцы Гарри. — Под полным контролем, матушка. Гарри сглотнул, с излишней размашистостью перевернул следующий панкейк и подумал: если у Вселенной осталась хоть капля милосердия, пусть каждый круг, который я совершаю, заканчивается тем, что он смеется рядом со мной. И краем глаза он заметил улыбку Драко, как будто тот услышал это пожелание и намеревался – как он надеялся – исполнить его. На лице Нарциссы, прежде чем она подошла к чайнику, отразились одобрение и легкое любопытство. Драко в последний раз демонстративно взбил тесто. — Если я стану недееспособным от переутомления, ты знаешь, кого винить. — Он бросил на Гарри взгляд, такой драматичный, гранича с постановочным. Гарри ответил улыбкой, граничащей со скандальной гордостью. — У меня сложилось впечатление, что Малфои не могут стать недееспособными, — ответила Нарцисса, и в ее голосе зазвучали веселые нотки, — они просто садятся на шезлонг и призывают еще одну чашку чая. Драко поднял венчик. — Вот именно. И все же я сижу здесь, низведенный до работы по кухне, с судорогой в запястье и убитым чувством собственного достоинства, в то время как Поттер совершает кулинарный переворот. Гарри заговорщицки наклонился ближе к Нарциссе. — Он преувеличивает. Он молодец. То же самое мастерство он когда-то приберегал для приготовления ядов. — Противоядий, — поправил Драко, недовольно хмыкнув. — Хотя, кто-то может возразить, что я мог бы прибегнуть к первому варианту, учитывая нынешние провокации. Но, увы, матушка научила меня приличиям. — Правда? — поддразнил Гарри, кладя еще один золотой диск в стопку. — Потому что я помню одну дуэль на шестом курсе. Много позерства и очень мало приличия. Драко приложил руку к груди, изображая обиду. — Я был молод. Я был впечатлителен. А у тебя, Поттер, был поразительный талант изображать из себя героя за мой счет. Очевидно, ничего не изменилось. Нарцисса залила чайные листья горячей водой, ее улыбку скрывал пар. — Ты, конечно, драматизируешь, дорогой. Гарри расхохотался, почти по-детски торжествующе. — Видишь? Даже твоя мама согласна. Драко устремил ледяной взгляд и на мать, и на гриффиндорца, как будто его предали и кровь, и завтрак. — Сговор, — объявил он, потирая переносицу. — Чистый, ничем не прикрытый заговор. — Это, — возразил Гарри, — всего лишь завтрак. Драко прижался виском к ладони, опершись локтем о столешницу. — Я надеюсь, ты понимаешь, что я презираю тебя, Поттер. — Несомненно, — невозмутимо ответил Гарри, накладывая на тарелку панкейки. — А теперь садитесь, Ваше Высочество, и отведайте своей участи. Драко выдохнул с оскорбленным достоинством, но подчинился – опустился на стул рядом с Нарциссой с грацией лебедя, смирившегося с тем, что ему придется плавать среди уток. Он взял тарелку, осторожно откусил кусочек и стал молча жевать. Гарри наблюдал за происходящим с видом человека, ожидающего вердикта, от которого могло бы расколоться небо. — Полагаю, — согласился Драко, сглотнув, — это сносно. — Тебе нравится. — Я терплю, — поправил Драко, хотя уголки его губ дрогнули, выдаваемые маслом и тимьяном. — Да ладно, Малфой. Просто признай. Это лучшие панкейки, которые когда-либо радовали твое чистокровное нёбо. — Это неприлично низкая планка. — Ты невозможен. Прежде чем Драко успел ответить, голос Нарциссы мягче проник в пространство между ними. — Это прекрасно, — сказала она, задержав взгляд на сыне – на муке, присыпавшей его манжеты, на том, как расслабились его плечи. — Видеть, как ты смеешься. Время остановилось. Вилка Драко застыла в воздухе, сердце Гарри сжалось. Нарцисса подняла руку, нежно, словно благословляя, заправила светлую прядь за ухо сына. Это прикосновение длилось мгновение, достаточное, чтобы Гарри почувствовал боль от чужой нежности. — Давненько ты так не смеялся, — пробормотала она. — Тебе это очень идет, дорогой. Драко опустил взгляд в тарелку, его ресницы задрожали, и он побледнел. Воцарилось молчание, теплое и хрупкое. Гарри крепче сжал вилку, в горле у него пересохло от всего того, чего он не мог обещать. Он не знал, чем закончится этот день и смогут ли панкейки и потраченные впустую минуты победить волка, который охотился за улыбкой Драко. Но сейчас – только сейчас – Драко Малфой был жив, зацелован и неохотно доволен; Нарцисса Малфой улыбалась, тихая и задумчивая; а на кухне пахло лимонно-тимьяновым ароматом и утром, в которое стоит возвращаться. Гарри позволил этому мгновению запечатлеться в его грудной клетке, как тюленю, осмелившемуся поверить, что даже маленькие золотые кружочки могут скрепить его жизнь. Снаружи, где-то за живыми изгородями, окутанными туманом, мир продолжал разрушаться и восстанавливаться. Внутри три вздоха сплелись над столом для завтрака, и надежда – слабая и упрямая – клубилась паром между ними.

—

День был золотистым, медлительным и ужасно хрупким. Каждое мгновение казалось хрупким, как пропитанное солнцем стекло, способное разбиться вдребезги, если ты будешь слишком сильно дышать. Гарри двигался, затаив дыхание и кружа вокруг Драко, как лунный свет кружит над водой – достаточно близко, чтобы задержаться, но не настолько, чтобы вода покрылась рябью. Они почти ничего не делали, и Гарри это вполне устраивало. Он бы с удовольствием этим и занимался с Драко до конца своей жизни, если бы ему предложили. Он бы вцепился в это с кровоточащими сухожилиями. Они неторопливо прошлись по дорожкам с розами, Гарри заявил, что пионы точно зачарованы, потому что ничего настолько розового не может существовать без посторонней помощи. Драко закатил глаза и пробормотал что-то о том, что Гарри не способен отличить зачарованный черенок от сорняка-переростка. В какой-то момент после обеда они переместились в гостиную, которую часто занимали. Гарри притворился, что интересуется потускневшим канделябром, который он обещал починить, хотя на самом деле он наблюдал за Драко, который сидел на подоконнике, скрестив ноги и положив книгу на колено. Не поднимая глаз, Драко перевернул страницу. — Ты какой-то ужасно молчаливый, Поттер. Никаких планов на сегодня? Никакого грандиозного похода, чтобы заставить меня "ценить безграничное великолепие жизни" или какую чепуху ты обычно говоришь. Гарри криво улыбнулся. — Я подумал, что должен дать тебе передохнуть. — Как великодушно. — Сухо, как глиняная крошка. Прошло мгновение. Воцарилось молчание. Затем Драко лениво сказал: — Тогда, может быть, завтра. Сердце Гарри замерло, а потом с грохотом забилось снова. Завтра. Слоги застряли у него под грудиной, распускаясь, как осторожный цветок. Завтра – означает еще один рассвет, еще один завтрак, еще один шанс. Завтра – это то, во что Драко верил настолько, чтобы назвать? Завтра. Завтра? Гарри старался говорить ровным голосом. — Планируешь, что я снова буду приставать к тебе так скоро? Драко оторвал взгляд от книги, на его лице было выражение абсолютного презрения. — Ты когда-нибудь упускал возможность по надоедать? У Гарри вырвался дрожащий смешок, в котором было поровну и облегчения и ужаса. — Намек понят. — Хм. — Драко невозмутимо вернулся к чтению. В голове у Гарри, однако, бушевала буря. Она была похожа на взмахи крыльев, но не грациозных, как у лебедей или голубей, а безумных. Мотыльки. Воробьи. Надежда, в груди которой слишком много шума. Неужели чаша весов действительно склонилась? Было ли это на самом деле, или какая-то жестокая ловкость, облаченная в лимонный цвет и тепло, момент, который существовал только для того, чтобы исчезнуть, как только ты начинаешь верить? Была ли это надежда или насмешка – галлюцинация, порожденная голодом и отчаянием, легкая иллюзия, созданная для того, чтобы заставить Гарри неправильно истолковать улыбку Драко и то, как его пальцы задержались на секунду дольше положенного? Действительно ли Драко хотел завтрашнего дня? Хотел ли он больше пробуждений? Больше золотых кружочков, перевернутых в тихом благоговении? Больше Гарри – не в качестве временного утешения или отвлечения, а как что-то постоянное, сводящее с ума, человечное и настоящее? Но день еще не закончился. И Гарри, как никто другой, знал, как быстро время может предать.

—

Глаза Гарри все время двигались – часы, Драко, часы, – пока мышцы на шее не заболели. Минутная стрелка перевалила за половину пятого, и его пронзил новый приступ паники. Весь день перед его мысленным взором маячило шесть часов, хотя Драко ни разу не сказал "шесть". Мозгу Гарри просто требовалось число, которого стоило бы опасаться, и он выбрал шесть. Драко, ничего не замечая или притворяясь, закрыл книгу, лежавшую у него на коленях, с приглушенным стуком. — Я слышу, как у тебя дрожат зрачки, Поттер. Либо сядь, либо пройдись по комнате. Это нервирует. Гарри осознал, что стоит посреди комнаты, судорожно прижав пальцы к бокам. Он заставил себя сесть напротив Драко. Обивка вокруг него вздохнула; часы продолжали тикать. — Ты голоден? — выдавил он. Драко взглянул на окна – серое небо, предвещающее дождь. — Можно перекусить. — произнес он слабым голосом. Гарри ухватился за это. — Тогда на кухню? Выберешь, что хочешь. Уголок рта Драко дернулся, наполовину от удивления, наполовину от усталости. — Если ты собираешься снова заставить меня взбивать тесто, я возьму с тебя плату за работу в опасных условиях. — Никаких панкейков. — Гарри попытался улыбнуться. — Обещаю.

—

Дождь барабанил по стеклам, пока Мипси готовила ужин: жареного фазана, обжаренный лук-порей, крошечную глазированную морковку, которая выглядела слишком красивой, чтобы ее есть. Гарри почти ничего не попробовал. Он наблюдал, как Драко аккуратно нарезает ломтики, прожевывает, проглатывает – живой, живой, живой – и на автопилоте отвечал на болтовню Нарциссы. В 18:36 напольные часы в коридоре пробили половину. Гарри вздрогнул так сильно, что у него звякнула вилка. Драко бросил на него острый, оценивающий взгляд, но ничего не сказал. Вместо этого он потянулся за вином и, не спрашивая, налил Гарри бокал. Этот жест – бытовой, до нелепости нежный – тронул его сильнее, чем беспокойство. Гарри принял его, пробормотав слова благодарности, хотя ему казалось, что он глотает гвозди. Стакан дрожал у него в пальцах. Он должен был быть уже мертв. Он должен был уйти. Так ли это? Гарри остановил его? Изменил судьбу с помощью муки и теста? Или Драко отложил это только для того, чтобы успеть поесть, вытереть рот и исчезнуть перед десертом? Взгляд Гарри остановился на руках Драко – твердых, бледных и неподвижных. Слишком неподвижных. Он выглядел слишком спокойным. Слишком собранным. Так замолкают животные перед землетрясением. Драко нарезал лук-порей с той же аккуратностью, с какой разделывал противников на дуэли. Каждое движение было слишком четким, слишком аккуратным – как будто он следил за чистотой на столе, чтобы беспорядок, когда он возникнет, остался только внутри. Гарри наблюдал, как он проводит вилкой по моркови, как глазурь разлетается вдребезги, словно стекло под давлением. — Тебе не вкусно? — мягко спросила Нарцисса. — Нормально, — сказал Гарри. Он был сам не свой. — Думаю, я просто наелся. Драко выгнул бровь. — Чудесно. Гарри рассмеялся, но это вышло неправильно. Криво. Надломлено. Уйдет ли Драко после этого? Извинится ли он под каким-нибудь мягким предлогом – "хочу лечь пораньше", "немного разболелась голова" – и исчезнет, как туман? Оставит Гарри пялиться на пустой стул и тарелку, все еще теплую от воспоминаний? Неужели в доме снова воцарится та ужасная, мертвая тишина, и все панкейки в мире не будут иметь значения, потому что Драко наконец-то выбрал… Желудок Гарри скрутило. Что-то прогорклое разлилось в груди. Предчувствие скорби. Гниль, ждущая своего часа, как что-то голодное на привязи. Он сделал глоток вина. На вкус оно было как пепел. Драко снова наполнил свой бокал, стараясь не встречаться с ним взглядом. Снаружи дождь забарабанил сильнее, мягкие пальцы сжались в кулаки.

—

После ужина Драко настоял на игре в волшебные шахматы, "чтобы загладить свое унижение за завтраком". Фигуры Гарри послушно двинулись вперед; Драко уничтожил их. Кони рассыпались, слоны опрокинулись, время истекало. С каждой взятой пешкой антикварные каминные часы все громче отдавались в ушах Гарри. — Ты так напряжен, — пробормотал Драко, делая шах ладьей. — Обычно ты так нервничаешь только на финалах по квиддичу. Смех Гарри оборвался на полпути. — Долгий день. — Мм. — Драко наклонил голову, в его серых глазах отразился свет лампы. Казалось, они почти говорили: "Спроси меня, что случилось. Спроси меня, где я был сегодня утром. Спроси меня, закончил ли я писать письма. Спроси меня, что спрятано у меня за подкладкой мантии". Вместо этого Гарри отвернулся. Драко сделал свой следующий ход без комментариев. Белая королева взвыла, когда ее разорвали на части. На доске слегка запахло пеплом. — Мне кажется, — внезапно сказал Гарри, — или сегодня игра действительно больше похожа на войну? Драко приподнял бровь. — Что, по-твоему, шахматы, Поттер? Гарри уставился на лежащего на боку короля – сломленного, загнанного в угол, все еще притворяющегося, что у него есть шанс. Он протянул руку и коснулся короны кончиком пальца. Драко наблюдал за ним слишком пристально. — Ты собираешься заканчивать? — тихо спросил Гарри. Губы Драко скривились. — Скоро. Последовала пауза. Позади них шипел огонь. Слова застряли у Гарри в горле – останься, не уходи с доски, останься, ты можешь продолжать выигрывать, останься, даже если я проиграю, останься, останься, останься. Ничего не вышло. Драко откинулся на спинку стула. — Ты всегда принимаешь проигрыш так близко к сердцу? Губы Гарри скривились. — Трудно сдержаться, когда ставки так высоки. Никто из них не пошевелился. Из коридора снова донесся бой напольных часов. Каждая нота звучала как похоронный звон, облаченный в бархат. Игра не была окончена. И никто из них не знал, какая фигура упадет следующей.

—

Когда Нарцисса пожелала им спокойной ночи, то поцеловала Драко в висок. — Я попрошу Мипси принести какао, если ты задержишься, — сказала она с нежностью в голосе, от которой у Гарри заболело горло и скрутило желудок. — Приятных снов, матушка. — Ответ Драко был ровным, заученным, но, когда она исчезла, он слегка опустил плечи, как будто доспехи соскользнули с него почти случайно. Последовавшее молчание казалось предательским. Часы в поместье один за другим пробили половину девятого, словно обреченные колокола. Драко вздрогнул от третьего, едва различимого удара. Гарри поймал это и сохранил как улику.

—

Дождь превратился в непрерывный барабанный бой. Драко открыл пианино, пробуя пальцами цвет слоновой кости, словно температуру воды. Неуверенный аккорд, затем другой, пока не возникла мелодия – что-то минорное и щемящее. Ноты не столько звучали, сколько выдыхались, как дыхание из раненого легкого. Гарри прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы, чтобы скрыть дрожь, которая зародилась где-то глубоко внутри и никак не могла утихнуть. Он не знал, что Драко играет на пианино. На скрипке, – да и в этом был смысл. Сдержанная элегантность, точность и печаль. Это, так или иначе, было по-другому. Это было суровым. — Меня заставили учиться в детстве, — сказал Драко, не отрывая взгляда от клавиш. — Мисс Торнфилд нравилось щелкать линейкой по костяшкам пальцев, если я пропускал ноту. — Он нажал еще один диссонирующий аккорд. — Никогда не понимал, ненавижу ли я фортепиано.… или ее. А может, и то, и другое. Гарри казалось, что он вдыхает воздух, сделанный из осколков стекла и наждачной бумаги. Что же тогда означало, когда Драко сел за этот инструмент? Он не взялся за скрипку, которую он любил, – его прибежище, самое мягкое оружие, – а за тот, который ненавидел? Тот, которая напоминал о крови, силе и унижении? Была ли это ностальгия или капитуляция? Может быть, он решил в последний раз прикоснуться к тому, что ранило его, пробуя старые клавиши не для того, чтобы создавать музыку, а чтобы попрощаться? Все, что он мог делать, это смотреть на изгиб шеи Драко, на то, как свет свечей золотит его волосы, и считать каждый вздох, словно он мог быть последним в его жизни. Когда мелодия закончилась, Драко не поднял рук. — Я мог бы продолжить, — тихо сказал он, все еще держа пальцы наготове, словно ожидая наказания, — но уже поздно. Поздно. Поздно. Это слово врезалось Гарри в позвоночник, как гребаная гильотина. Он оттолкнулся от дверного косяка, голос его был прерывистым и хриплым, в нем было больше мольбы, чем приглашения. — Пройдешься со мной? Драко, наконец, поднял глаза. Что-то нечитаемое промелькнуло на его лице. Гарри задался вопросом, был ли это тот момент, когда он потерял его, или тот, когда он, наконец, заставил его остаться. Он увидел на его губах "нет", но затем Драко вздохнул. — Десять минут. Я устал. Гарри подавил панику. — Хорошо. Пальцы Драко наконец оторвались от клавиш, мягкие, как лепестки, отделяющиеся от стебля, и Гарри постарался не вздрогнуть от тихого стука закрывающейся крышки фортепиано, похожего на звук закрывающегося гроба.

—

Стеклянная крыша, черное небо, дождь над головой, словно призраки, проносящиеся мимо. Мир над ними расплывался, каждая капля, словно маленький призрак, скользила пальцами по стеклам теплицы. Внизу протестующе шипели факелы, тени метались по влажному камню и блестящим листьям. Папоротники пахли влажной землей и воспоминаниями. Гарри и Драко шли молча, их шаги заглушал мох, они соприкоснулись плечами один раз, потом другой. Время от времени Драко оглядывался с легким подозрением, как человек, пытающийся уловить шепот в комнате, где стало слишком тихо. Они миновали скрюченную смоковницу. Драко как-то сказал, что она выглядела так, словно пыталась убежать сама от себя. — Поттер, — наконец произнес Драко, останавливаясь у скамьи. Его ладонь легла на мраморный край, пальцы раскрылись, словно ему нужно было за что-то зацепиться. Его дыхание повисло в воздухе белым туманом, который тут же исчез. — Ты продолжаешь смотреть на меня. Ответ Гарри застрял у него в горле. — Просто хотел убедиться, что ты все еще здесь. Драко удивленно взглянул на него, не успев этого скрыть. — Я сказал десять минут, а не десять секунд. Гарри издал неуверенный смешок. — Конечно. Пауза. Дождь барабанил по стеклу. Где-то в поместье часы пробили девять. Каждый удар отдавался эхом в раме оранжереи. Драко поежился, то ли от холода, то ли от звука, Гарри не мог определить. И поскольку сдерживаться было невозможно, Гарри протянул руку – кончики пальцев коснулись запястья Драко, под тонкой кожей отчетливо забился пульс. Драко не отстранился. Он уставился на точку соприкосновения, как на заклинание. Перезвон стих. Дождь стих. Впервые за весь день Гарри выдохнул полной грудью. Драко поднял взгляд, серый и беспокойный в свете фонаря. — Ты дрожишь, Поттер, — пробормотал он. — Как будто проглотил банку с докси. Гарри выдавил кривую усмешку. — Очевидно, это побочный эффект от слишком большой надежды. Драко нахмурился. — Ты продолжаешь говорить странные вещи. — Я продолжаю думать о странных вещах, — поправил Гарри, проводя большим пальцем по изящному выступу запястья Драко. — Например, я никогда не знал, что ты играешь на пианино. Драко скривил губы. — Мисс Торнфилд настаивала. От меня ожидали, что я выучу Баха еще до того, как научусь писать свое имя по буквам. Оказывается, террор – не самый надежный метод обучения. — А скрипка? — Я хотел. Выбрал сам. — И, будто услышав невысказанное продолжение, –"так почему же сегодня пианино?" – он добавил: — Я полагаю, иногда люди дотрагиваются до старого синяка, просто чтобы посмотреть, болит ли он еще. Последняя царапина, мрачно и неумолимо пронеслось в голове Гарри. Последняя опись, прежде чем он подпишет выходной реестр. Он отогнал эту мысль и крепче сжал ладонь Драко. Они стояли так, пока дождь барабанил пальцами по стеклу. Где-то виноградная лоза прижалась листьями к стеклу, словно подслушивая. Гарри сглотнул. — Завтра ожидается еще больше дождя, — тихо сказал он. — Мы могли бы… поспать подольше. Зарыться под одеяло. Я испеку еще панкейков. Добавлю немного лимона и тимьяна, если пообещаешь сделать вид, что это изысканно. Драко издал едва слышный смешок. — У тебя закончится вера в сироп задолго до того, как у меня кончатся причины жаловаться. — Испытай меня. Гарри придвинулся ближе, так что их плечи соприкоснулись, и тепло просочилось сквозь слои влажной шерсти. На мгновение Драко прижался – инстинктивно, уступая, – прежде чем, казалось, осознал, что натворил, и замер, как олень, не уверенный, что на поляне безопасно. Дождь стих окончательно, за стеклом воцарилась тишина, словно кто-то задернул вуаль. Гарри повернулся, и его свободная рука сама по себе поднялась, чтобы смахнуть каплю с челки Драко. — Ты немного промок. Под дождем. Ресницы Драко взметнулись вверх. Свет фонаря отразился в его глазах, превратив серый в серебристый. Он не отстранился. Вместо этого он схватил Гарри за запястье и задержал его между ними, изучая вены, как будто на них была изображена какая-то тайна. Его большой палец медленно обвел пульс Гарри. — Осторожнее, Поттер, — пробормотал он почти рассеянно. Гарри облизал пересохшие губы и моргнул. — Давай вернемся в дом, — прошептал он. Драко поколебался, затем кивнул. Они пошли обратно к свету, плечом к плечу, а часы – безжалостные, элегантные – продолжали тикать, но Гарри решил, что они могут тикать сколько угодно. У него все еще было "сейчас", и "сейчас" еще не закончилось.

—

Освещение в коридоре было приглушенным, масляные лампы отбрасывали янтарные тени на панели. Гарри, который где-то между девятым и десятым ударом часов решил, что уверенность – это миф, держался на полшага позади Драко, фиксируя каждое его микродвижение: подергивание лопатки, тяжелый вдох. Он сказал себе, что это наблюдение, а не одержимость. (Это было и то, и другое.) Драко заговорил первым, голос его был мягким. — Знаешь, тебе не обязательно переживать. — Слова прозвучали пренебрежительно, почти игриво, но его рука задержалась у рукава Гарри, словно проверяя, насколько сильно ткань касается кожи. — Я просто... иду, — слишком быстро ответил Гарри. Охраняя, считая, умоляя. — Мм. — Односложно – согласие или сомнение? Трудно сказать. Выражение лица Драко, отраженное в позолоченном зеркале, мимо которого они проходили, показалось Гарри спокойным. Или усталым. Или потерянным. Сегодня вечером он был на редкость плох в обращении с зеркалами. Они дошли до кабинета, дверь которого была приоткрыта, и свет свечей падал на ковер. На письменном столе внутри лежала пачка пергамента, блестевшая свежими чернилами. Прощальные письма? Или что-то до абсурда обыденное, вроде счетов за зелья? Гарри не знал. Его сердцебиение заглушало рациональные догадки. Драко почти застенчиво постучал по дверному косяку. — Я должен… закончить кое-что. Закончить. Это слово прозвучало как сигнал к закрытию. Желудок Гарри сжался. — Конечно, — выдавил он из себя, стараясь говорить непринужденно, но он чуть не захрипел. — Я, э-э... Пальцы Драко снова коснулись его запястья. — Останься. Если хочешь. Приглашение? Ловушка? Гарри все равно согласился, потому что отказ воспринимался как синоним упразднения. Внутри Драко сидел за столом с пером наготове. Гарри застыл в дверях, изображая интерес к старым атласам. Царапанье пера по пергаменту было ровным, а не лихорадочным. Это почти успокаивало. Так продолжалось до тех пор, пока Драко не остановился, расправив плечи и не уставившись на недописанную строчку. Он сдул чернила, еще раз сложил пергамент и потянулся за серебряным ножом для вскрытия писем, словно запечатывая что-то окончательно. Пульс Гарри участился. — Поздняя корреспонденция? — Разбираюсь с делами, — ответил Драко, не поднимая глаз. — Может, завтра наведу порядок. Завтра наведу порядок – хорошо? Плохо? Гарри не смог расшифровать. — Нужна помощь? — спросил он. Драко улыбнулся мягкой и задумчивой улыбкой, в которой чувствовались благодарность и прощание, слитые в одну тонкую линию. — Если бы мне нужна была помощь, Поттер, я бы вряд ли выбрал тебя своим писцом. Верно. Шутка. Как обычно. Гарри издал смешок, в котором чувствовался привкус железа, и отошел к окну. Дождь прекратился, и облака разошлись, обнажив ободок луны. Он представил, как луна разрезает небо, как решения разрезают миры. За его спиной зашуршал пергамент и перо легло на место. Стул Драко скрипнул, когда он поднялся. — Готово, — сказал он. — На сегодня все? попытался Гарри. — На данный момент, — поправил Драко. Противоречие, тонкое, как бумага, и тяжелое, как приговор.

—

Было уже около полуночи, когда они вернулись в гостиную – ни один из них не отдавал себе отчета в своем порыве, оба подчинялись ему. В камине тихо потрескивали поленья. Лампы потускнели до тлеющих углей, превратив позолоченную лепнину в приглушенную медь. Они устроились на обитом парчой диване на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Драко поджал под себя ногу, отложив книгу на стол, и лениво водил пальцами по шву подушки. Гарри держал в руках бокал с бренди, который ему не нравился. Где-то позади них тикали каминные часы – теперь тише, почти снисходительно. Драко заговорил первым, понизив голос, чтобы соответствовать часу. — Сегодня вечером звезды были просто отвратительными. Облака все испортили. Гарри пожал плечами, слегка улыбнувшись. — Мы попробуем еще раз завтра. — Слово выплыло само собой, хрупкое, как пух чертополоха. Он ждал, что Драко вздрогнет и поправит его – если завтра вообще наступил, – но тот этого не сделал. Он только что-то промычал, не отрывая взгляда от огня, как будто завтрашний день был обычным предположением. Надежда расцвела, безрассудная и преждевременная. Гарри подавил ее. Его ненадежность заключалась в слишком большой вере и слишком малом количестве доказательств. Вскоре у них завязался непринужденный разговор: результаты по квиддичу, маггловские фотографии (Драко изобразил презрение, но втайне был заинтригован), план Нарциссы заменить шторы в Южном крыле. Ничего серьезного. И все же каждое случайное прикосновение – общая улыбка, прикосновение пальцев Драко к рукаву Гарри, когда он потянулся за бокалом, – рассыпало искры, пробегающие по коже Гарри. В какой-то момент Драко подвинулся, и бедро Гарри на мгновение слегка прижалось к нему. Он не отодвинулся, и Гарри тоже. Этот контакт был ничем, всем – доказательством того, что дистанцию можно преодолеть. — Ты снова притих, — пробормотал Драко, поворачиваясь ровно настолько, чтобы лунный свет упал на его скулу. — Замышляешь заговор? — Всегда, — ответил Гарри и, понизив голос, рискнул сказать правду. — В основном интересуюсь, все ли с тобой…нормально. Губы Драко изогнулись в улыбке – то ли с любовью, то ли с грустью, Гарри не мог сказать. — Смотря что, в твоем понимании, "нормально." — Все еще здесь, — выдавил Гарри. Драко опустил взгляд на их едва соприкасающиеся колени. Его рука поднялась, словно для того, чтобы разгладить невидимую складку на джемпере Гарри, но вместо этого его пальцы замерли, затем опустились, и большой палец медленно провел дугу по шерсти. Благодетель, предупреждение – Гарри не мог решить. — Я здесь, — наконец произнес Драко, и его голос прозвучал и как обещание, и как временное условие. Гарри сглотнул, чувствуя, как тепло от бренди разливается по ребрам. Ты все еще будешь здесь после того, как часы сбросятся? — Ты... — Гарри заколебался. Слова вертелись у него на языке, такие же острые и нежные, как стекло под ногами. Когда он заговорил, было похоже, что он пробует лезвие ножа кончиком пальца, не уверенный, порежет ли оно кожу или оставит лишь тень боли. — Ты уже ответил Элиасу? Сначала Драко ничего не сказал. Гарри с трудом сглотнул. Сейчас или никогда, подумал он, чувствуя, как сердце в панике забилось где-то в горле. Что еще я могу потерять сейчас –помимо всего? То, что лежало на столе, не было письмом. Дело было даже не в Элиасе Уитморе. А в жизни Драко. И Гарри, да помогут ему боги, пытался выторговать ее словами, достаточно мягкими, чтобы не напугать его, но достаточно весомыми, чтобы попасть в цель. Он чувствовал себя дураком. Как ребенок, пытающийся поймать лунный свет в банку. — Нет, — просто ответил он. — Я подумал об этом... И потом я просто... — Он помолчал, словно проглатывая собственные слова, прежде чем продолжить. — Еще не решил. Гарри не отвел взгляда, просто кивнул, как будто ответ не вызвал у него никаких эмоций. — Хорошо. Драко моргнул, оглядываясь. — И это все? Гарри устало пожал плечами. — Что еще говорить? На лице Драко промелькнуло удивление, прежде чем он пробормотал: — Я так и не сказал тебе спасибо. — За что? Драко не смотрел на него. — За то, что ты отправил мою работу Элиасу. Я знаю, что отреагировал не совсем вежливо, но это что-то значило. Даже если я все еще не знаю, что с этим делать. Огонь в камине резко затрещал, разбрасывая искры. Гарри изучал профиль Драко, лицо которого было нежно-золотистым в отблесках пламени. — Тебе пока не обязательно знать, что с этим делать. Может быть, тебе просто нужно… подождать достаточно долго, чтобы разобраться. Драко приоткрыл рот, но не произнес ни слова. Он уставился на камин и на этот раз не отвел взгляда. Вместо этого его рука – нерешительная, неуверенная – переместилась и нашла руку Гарри. Их пальцы соприкоснулись. Гарри ничего не сказал. Он просто повернул ладонь ладонью вверх в ответ, и пальцы Драко накрыли его ладонь, словно вопрос остался открытым.

—

Было уже поздно. Из-за позднего времени воздух казался густым, гудящим от чего-то, напоминающего об усталости, но не совсем располагающего ко сну. В поместье было тихо, если не считать отдаленного тиканья каких-то невидимых часов и случайного шелеста ветра за старыми окнами. Угли в камине слабо тлели, отбрасывая мягкий мерцающий свет на гостиную, где на столе стояли два забытых бокала с вином. Они сыграли половину партии в "Монополию", затем в "Скрэббл", в котором Драко выиграл, выложив "катарсис" с тройным счетом слов ("зря старался, Поттер", фыркнул он). Потом он сослался на боль в спине и поэтическую усталость и сполз на пол, прислонившись к дивану. Гарри последовал за ним – скорее в изнеможении, чем на подъеме – с одеялом в руке. Он лениво накинул его на их вытянутые ноги, так что колени соприкоснулись под тартаном. Голова Драко покоилась на краю дивана. Гарри сидел рядом с ним на коврике, рассеянно вертя в пальцах фишку для игры в "Скрэббл" – маленькую деревянную букву "Ж", гладкую от долгого использования. Время от времени их плечи соприкасались, и кожа мягко касалась шерсти. — Скажи мне, Поттер, — протянул Драко хриплым от дремотного презрения голосом, — ты хоть помнишь, почему ты здесь? Гарри, развалившись на полу, даже не поднял глаз. Он подбросил фишку в воздух и лениво поймал ее. — Очевидно, чтобы разрушить твою жизнь. Драко нахмурился, но уголок его рта дернулся в предательской ухмылке. — У меня сложилось впечатление, что ты должен был заниматься ремонтом поместья, а не слоняться по дому, как особенно настойчивый гость. Гарри невозмутимо хмыкнул. Он взял маленькую серебряную шляпу с их заброшенной доски для игры в "Монополию", которая все еще лежала на столе, и с большой церемонностью положил ее на доску для игры в "Скрэббл". — О, но, Малфой, я работал. — Правда? — Я восстанавливаю общую атмосферу этого места. Ну, знаешь, поднимаю моральный дух. Делаю его более гостеприимным. Чтобы он меньше напоминал "склеп погибели с привидениями" и чуть больше был похож на "величественную, но очаровательную резиденцию". Драко бросил на него равнодушный взгляд. — Конечно. Я уверен, матушка наняла тебя, чтобы ты поддерживал моральную чистоту в поместье. — Моральная чистота важна. Драко закатил глаза, но в них промелькнуло веселье, что-то более теплое, чем его обычное сухое безразличие. Он покачал головой, вздохнув с притворным раздражением, потянулся за бокалом с вином и медленно отпил глоток. — Ты действительно невыносим. Их колени снова соприкоснулись, на этот раз не случайно. Ни один из них не пошевелился. Гарри посмотрел на фишку, все еще лежащую у него в пальцах. Он перевернул ее раз, другой, а затем без лишних церемоний предложил Драко. Драко взглянул на букву "Ж" и едва заметно покачал головой, но его пальцы коснулись пальцев Гарри, когда он брал ее. Сердце Гарри замерло от этого прикосновения. Всего лишь вспышка, легкое касание, но это было похоже на прикосновение, которое изменило что-то на молекулярном уровне. Все еще здесь, прошептало оно. Все еще дышит. Поэтому он продолжал говорить. Он не знал, что еще делать. Слова стали для него спасательным кругом. — Признай, — сказал он, наблюдая, как Драко потягивает вино. — Со мной это место действительно кажется менее проклятым. Драко медленно приподнял бровь. — Ты топтался в грязи по библиотеке, разбил старинную чернильницу и сломал третью ступеньку на лестничной площадке Западного крыла. — Ну да, но ты учел, какое эмоциональное богатство я привнес? — Улыбка Гарри стала кривой, усталой, но игривой. — Пролитый чай, экзистенциальный страх и убийственно привлекательная внешность. Мне бы хотелось думать об этом как о тройном факторе очарования. Драко покачал головой, но в этом движении была какая-то мягкость, что-то невесомое и полусонное, как у человека, который перестал готовиться к следующему удару. Гарри не знал, стоит ли из-за этого беспокоиться. Он наблюдал за ним, и каждая деталь невольно запечатлевалась в его памяти – как отблески огня бросали легкий румянец на скулы Драко, как изгиб его рта никогда не оставался неподвижным, когда он думал, как держал фишку для игры в "Скрэббл", словно это что-то значило. Ж. Жажда. Желание. Живи. Между ними установилась тишина, но Гарри знал, что не стоит доверять простым вещам. Они всегда исчезают, когда ты больше всего в них нуждаешься. Он взглянул на часы. 23:07. Стрелки выглядели самодовольными и четкими, как будто они отсчитывали не только время, но и шанс. Он все еще не знал, что произойдет, когда день закончится. Встанет ли Драко с коврика, пожелает ему спокойной ночи и пойдет наверх. Или он каким-то образом тихо ускользнет, бесшумный, как дым, уже на полпути к цели. Он не знал, что считать успехом – просто выживание? Всего через мгновение после полуночи? Что, если он переживет сегодняшний день только для того, чтобы развалиться на части завтра? Что, если бы нет ни правил, ни пощады? Ему бы не помешал маркер или табличка, может быть, перечень. Вместо этого все, что дала ему Смерть – это фишки для игры в "Скрэббл", дорогое вино и целую кучу "почти". Минуты текли в коротком, заговорщицком молчании; уголь все глубже оседал в каминной решетке, стук дождя по стеклу и свинцу перешел в мягкую аритмию. Одеяло лежало у них на коленях, словно соглашение, которое никто из них не подписывал, но оба соблюдали, теплая шерсть источала слабый аромат древесного дыма и тимьяна. Драко сидел, прислонившись спиной к дивану, запрокинув голову так, что на его шею падал свет камина. Выбившаяся из тщательно уложенной прически прядь волос непослушно упала ему на лоб. Он выглядел невероятно собранным в своем изнеможении, элегантным, как музейный экспонат за мгновение до того, как стекло витрины запотеет – скулы очерчены, глаза полуприкрыты, губы приоткрыты на ширину вопроса, который он отказывался озвучить. Почти пустой бокал с вином болтался у него на кончиках пальцев, вращаясь раз, другой, по крошечной орбите над ковром. Гарри осторожно протянул руку и отвел выбившийся локон в сторону, едва коснувшись кожи кончиками пальцев. Драко не вздрогнул, только моргнул, словно вернулся из далекой страны, и позволил пряди остаться там, куда Гарри ее направил. Что-то внутри Гарри, казалось, тихо раскололось и преобразилось. — Поттер, — пробормотал Драко, все еще глядя в потолок, а не на Гарри. — Ты что, собираешься пересчитать каждый волосок на моей голове? Гарри посмотрел на фишку для игры в "Скрэббл", перекочевавшую на колени Драко, на бледную букву "Ж", теперь испачканную капелькой вина. — Ты поблагодаришь меня, когда, неизбежно, будет заказан твой портрет. Историческая достоверность и все такое. — Хм. Я обязательно отмечу тебя, "как постоянный гость дома". Гарри улыбнулся, глядя на огонь в камине, хотя его взгляд то и дело возвращался к каминным часам. 23:18. Тихий скрежет шестеренок. Почти на все. Почти безопасно (если безопасность вообще существует). — А как бы ты его назвал? — лениво поинтересовался Драко, взбалтывая гранатовую жидкость. — "Исследование катастрофы: Два идиота у камина"? — Я бы выбрал что-нибудь более загадочное, — ответил Гарри. — "Час После Дождя". — Он остановился — Думаю, это хорошо смотрелось бы на плакате. Драко издал звук, который мог бы сойти за смешок, если бы у него хватило сил на это. — Очень тонко, Поттер. Никто никогда не заподозрит, что это метафора. Их одеяло сдвинулось при малейшем движении ноги Драко. Голые лодыжки соприкоснулись, тело к телу – слишком быстро, чтобы назвать, слишком громко, чтобы не заметить. Во взгляде Драко медленно проступило осознание, и Гарри почувствовал, как оно эхом отдалось у него в груди. — Ты когда-нибудь задумывался, — начал Драко, понизив голос, — почему некоторые комнаты помнят больше, чем другие? Гарри огляделся: в углу поблескивало пианино, под лампой все еще были разбросаны шахматные фигуры, наполовину исписанный лист с партитурой для игры в "Скрэббл" ("катарсис", "задержаться", "погасить", все еще написанные кривым почерком). — Возможно, памяти нужна опора, — тихо сказал он. — Мебель, кафельные полы, потертые перила. Места, где мы проливали кровь или смеялись. Драко провел большим пальцем по краю своего бокала. — Или умоляли, — добавил он так тихо, что Гарри едва не пропустил это мимо ушей. У Гарри сжалось сердце. Он не осмелился заговорить в этой тишине, но все же подвинул еще одну фишку по одеялу, пока она не уперлась Драко в бедро – по причинам, которые он не мог сформулировать. Драко опустил на нее взгляд, и дыхание вырвалось у него, как разматывающийся шелк. После этого Драко ничего не сказал. Огонь отбрасывал полосатые тени на потолочные балки. Снаружи ветер завывал в высоких каминных трубах, насвистывая минорную мелодию, которая соответствовала более ранней жалобе фортепиано. Вместо этого Гарри попытался запомнить каждую деталь позы Драко: наклон его запястья, легкое дрожание, когда он ставил бокал на стол, то, как на его ресницах отражались тлеющие угли. — Открой мне секрет, — внезапно произнес Гарри слегка хрипловатым голосом. Драко откинул голову на диванную подушку. — Говори точнее, Поттер. — Что-то, чего ты никогда не говорил вслух. Что-то безобидное, — ответил Гарри. Что-то, что заставит тебя говорить со мной, пока не наступит завтра и я убедился, что ты еще дышишь. Драко надолго задумался, и казалось, что пауза может никогда не закончиться. — Иногда… когда поместье пустует, я хожу босиком по мрамору, просто чтобы услышать, как эхо следует за мной. Полагаю, это доказательство. Что я все еще… настоящий. — Он коротко рассмеялся, сухо выдохнув. — Знаю, это нелепо. Гарри сдержанно улыбнулся. — Это не нелепо. — А что насчет тебя? — спросил Драко, возвращая вопрос, словно клинок, брошенный рукоятью вперед. Взгляд Гарри снова упал на часы. 23:29. Он наблюдал, как секундная стрелка выписывает идеальные, бессмысленные круги. Снова и снова. — Я храню в сундуке все обломки школьных метел. Не могу сказать почему. Может быть, мне просто нравится видеть, что вещи ломаются, но это не мешает мне летать. Драко хмыкнул тихо и задумчиво, словно пряча признание в какой-то потайной ящик внутри себя, в место, где он хранил странные, нежные истины. Его взгляд смягчился, и на мгновение мелкая пыль печали проплыла в свете лампы. В камине потрескивали угли, и где-то дальше по коридору в тишине хлопнула дверь. — Поттер? — наконец пробормотал Драко. — Да? — Если ты восстанавливаешь обстановку в поместье... что насчет моей? Гарри позволил этому острому вопросу пронзить его легкие. — Я бы начал со света, — сказал он. — Раздвинул шторы, покрасил потолки в небесно-голубой цвет, сжег письма, в которых говорилось, что ты не заслуживаешь окон, выходящих на север. Губы Драко скривились. — Очень архитектурно с твоей стороны. — Я бы, — голос Гарри понизился, — оставил библиотеку не тронутой. С пылью. Некоторые места предназначены для того, чтобы сохранять свое эхо. Рука Драко почти бессознательно скользнула к колену Гарри под одеялом. Подушечки пальцев постучали раз, другой, словно проверяя, правда ли это. Гарри не пошевелился, только наклонил голову, позволив локону собственных волос упасть на очки. — Что ж, если ты настаиваешь на восстановлении атмосферы, — пробормотал Драко неожиданно тихим голосом, — у меня есть просьба. — Говори. — Побольше таких ночей. — Он вдохнул дым, мох и легкий лимонный привкус. — И меньше рассветов, похожих на… госпитали. Горло Гарри сжалось так сильно, что он едва не лишился дара речи. — Я... могу попробовать это устроить, — выдавил он, каждое слово звучало как сквозь стекло. Больше ночей. Больше рассветов. Он считал удары пульса Драко по своему собственному, гадая, не было ли это невысказанной просьбой задержаться. 23:35. Прикосновение Драко задержалось – ни приглашение, ни отступление, просто якорь. Он лениво провел кончиком пальца по одинокой букве "Ж", лежащей на ковре. — У тебя есть еще какие-то трюки, Поттер? Или весь этот проект по реконструкции основан на потере и затишье? Гарри, который не был до конца уверен, когда его плечо стало опорой для головы Драко, издал тихий смешок. — Я избирателен. Качество важнее количества. — Очевидно. — Голос Драко был мягким, в нем слышались дразнящие нотки, но его большой палец продолжал водить по скошенному краю фишки, как будто это был антистрессовый камешек. — Возможно, ты ждешь букву "Т". Из нее получается хорошие слова – тис, театр, тоска. У Гарри участился пульс. Он полез в мешочек на шнурке, позвякивая фишками, и вытащил букву "Т". Она приземлилась рядом с ботинком Драко. — Твоя очередь. Добавь что-нибудь. — Был это вызов или приглашение, он не был уверен. Губы Драко скривились. Не глядя, он вытащил фишку и положил ее лицевой стороной вниз, отказываясь показывать. — Секреты полезны для души, — заявил он, скрестив ноги так, что их икры оказались на одной линии под одеялом. При этом движении его лодыжка скользнула по обнаженной коже Гарри, неспешное трение. Новое тепло разлилось по груди Гарри, медленно и тревожно. Гарри мысленно каталогизировал все: слабую цитрусовую нотку, все еще остававшуюся на пальце Драко от тимьяна, тихий скрежет, когда усталость придавала этому изысканному протяжному говору грубость, то, как элегантно выглядела усталость на Драко, точно так же, как потрескавшийся мрамор иногда выглядел более древним, более бесценным. Он хотел спросить о тысяче вещей: Ты устал? Тебе больно? Ты остаешься? –но вопросы казались громкими и навязчивыми. Вместо этого он сказал: — Кстати, ты пропустил слона раньше. В шахматах. Безрассудно. — Я отвлекся. — Драко не стал вдаваться в подробности, но его взгляд быстро метнулся к губам Гарри, прежде чем вернуться к огню. Жар остался, как отпечаток большого пальца. Гарри не был уверен, не почудилось ли ему это. Он надеялся, что нет. Часы на каминной полке показывали 23:40 Гарри сглотнул. Он подумал о четырнадцатилетнем Драко, с волосами, прилипшими к вискам после тренировки по квиддичу, и издевательски подумал, что время нужно только для подсчета проигрышей. Какая ирония судьбы, размышлял он, что само время теперь стало самым длинным полем, которое им когда-либо приходилось пересекать, стойки ворот невидимы, а снитч – всего лишь секундная стрелка, описывающая круги. Между пальцами Драко появилась еще одна фишка. Он перевернул ее: "И". Затем он сложил три буквы в свободную, бессмысленную линию – Ж, Т и И – и переставлял их местами, пока Гарри наблюдал. — Есть какие-нибудь предположения?” Спросил Драко. Гарри нахмурился. — Из Ж, Т, И можно составить слово "жить", если ты вытянешь мягкий знак. Улыбка Драко скривилась. Он достал букву, – ей оказалась "А" – и заменил ею букву "И". Ж, Т, А. Он подтолкнул их к Гарри. — Твой ход. Гарри наклонился вперед, пошарил вслепую и вытащил букву "В". Он поставил ее после Ж, А и Т. Ж А Т В — Почти слово, — пробормотал Драко. — Не хватает одной буквы. — Какой же? Драко изучал его, в серых зрачках мерцали отблески свечей, и у Гарри возникло странное ощущение, что Драко может прочитать каждое невысказанное предложение, нацарапанное у него за пазухой. — Тебе решать, — выдохнул Драко. Рука Гарри снова нырнула в бархатный мешочек. Он вытащил. Посмотрел. "И". Он чуть не рассмеялся – тихо и ошеломленно, затем положил букву. Ж А Т В И. Не совсем правильно, но достаточно похоже, чтобы передать смысл. Драко провел кончиком пальца по буквам, крошечным кружочкам, как будто открыл для себя азбуку Брайля. — Жатви – не слово, — мягко сказал он. Гарри пожал плечами. — Но может быть. Означает, что урожай можно собрать и оставить на какое-то время. Тень боли – или удивления? – промелькнула на лице Драко. — Ты и твои метафоры, Поттер, — рассмеялся он, качая головой. Драко начал переставлять фишки, медленно и почти рассеянно. Он составил Ж И Т А В, потом вернулся к Ж А Т В И, потом составил Ж И В. Он разметал буквы, достал новые фишки и без комментариев начал составлять их. Э С С Е Й Он откинулся на спинку дивана, рассматривая свою работу так, как ювелир рассматривает изъян, который мог бы повысить ценность камня. — Еще одна анаграмма? — спросил Гарри, склонив голову набок. В его голосе звучало почти облегчение от того, что он мог сосредоточиться на головоломке, а не на часах. — Пиратский сленг? Драко без особого энтузиазма фыркнул. — Разбирайся, герой. Гарри прокручивал в голове варианты, но ни один из них не подходил. Слово казалось ему иностранным – Флер, вероятно, знала бы его, подумал он. Он беззвучно произносил гласные, пытаясь вспомнить английский корень, но расстановка отказывалась переводиться. — Что это за язык? Драко только пожал плечами. — Возможно, ты узнаешь завтра. Завтра. Это слово было ниточкой, за которую Гарри ухватился, хотя она и раздражала его кожу. Он выдавил улыбку, которая не коснулась его глаз. — Хорошо. Завтра я вернусь со словарем. — Собирайся налегке, — сказал Драко, голос его был едва слышен в тишине угасающего камина. — Тебе понадобится только одно слово. Часы показывали 23:56. Гарри наклонился, натянул одеяло повыше на колени Драко. Их руки встретились, затем задержались. Драко не отстранился, просто повернул руку ладонью вверх, и костяшки их пальцев плавно соприкоснулись – без переплетения, без обещания. Просто с теплом, которым они делились, как контрабандой. — Расскажи мне что-нибудь еще, — попросил Драко сонным голосом. — Что, например? — Что угодно. Желательно не о метлах. Гарри улыбнулся – едва заметно, больше выдыхая. Его взгляд скользнул по наклонному ряду фишек для игры в "Скрэббл" между ними. — Когда я был ребенком, то думал, что звезды – это дыры в небе. Как будто кто-то просунул в него соломинку, и оттуда просачивался свет. Откуда-то из лучшего места. Я часто задавался вопросом, смогут ли люди, по которым я скучаю, пролезть через нее. Смогут ли они увидеть меня оттуда. Голова Драко снова упала на плечо Гарри, как будто ей всегда было там место. Гарри боялся, что один его вздох может заставить Драко отдернуть голову. Его глаза были полуприкрыты, а рука лежала где-то рядом с рукой Гарри поверх одеяла. Гарри взглянул на него сверху вниз. Золотистый свет от камина подчеркивал острый изгиб его носа и почти прозрачную кожу на шее, изгиб потертого воротничка в том месте, где он разошелся по шву. Все в нем выглядело ухоженным, но в то же время ненадежным. Как нечто, что держится вместе только благодаря памяти и хорошему пошиву. Когда Драко ничего не ответил, Гарри добавил: — Еще я ненавижу часы. Драко раздраженно вздохнул. — Я всегда предпочитал их календарям. По крайней мере, часы честны. Они никогда не притворяются, что дают тебе больше времени. У Гарри перехватило горло. Он не мог ответить на это. Итак, он сидел очень тихо рядом с самым медленно дышащим юношей, которого он когда-либо любил, в тишине и старался не смотреть на часы. Он старался не думать о том, что случилось бы, если бы вообще ничего не произошло. Если бы не было всплеска магии. Никакого внезапного спасения. Никого знака от Смерти, судьбы, или какой-либо другой силы, которая отбросила его назад во времени, не оставив ничего, кроме даты в его памяти и имени Драко на устах. Что, если время истекло, и Драко все еще… — Расскажи мне что-нибудь, — поспешно попросил Гарри. Ресницы Драко скользнули по его щеке, когда он устроился на плече Гарри. — Твои правила в "Монополии" просто варварские, — пробормотал он хриплым со сна голосом. — Ни джекпота за бесплатную парковку, ни процентов по ипотеке. Гоблины поднимали бунт и из-за меньшего. — Он тихонько зевнул и придвинулся ближе. Гарри обнял его одной рукой. — Традиционалист, я такой. Но ты все равно обанкротил меня. Дважды. Драко уткнулся носом Гарри в ухо. — Только потому, что ты скупил все железные дороги, как влюбленный маггл. Гарри провел кончиком пальца по волосам Драко, удивленный сонной улыбкой, появившейся на его губах. — Чья бы корова мычала. Улыбка Драко смягчилась, превратившись в легкую сонную ухмылку. — Я ценю собственность. Что я могу сказать? Часы на каминной полке мерно тикали. Гарри потянулся за серебряным цилиндром, лежащим на доске для игры в "Скрэббл". Он повертел его в ладони. — Забавный маленький сувенир. Большая шляпа, но без головы. Драко моргнул и между его бровей пролегла морщинка, когда он заметил, что Гарри держит в руке. Гарри вложил его ему в ладонь. — Оставь себе… арендная плата за Парк-Лейн, — сказал он дрожащим, как пламя свечи, голосом. Драко сунул жетон в карман рубашки, обещающе коснувшись Гарри кончиками пальцев. — Сентиментально и безрассудно. Ужасное сочетание. — Он сел чуть прямее, взгляд стал мягким. — С тобой все в порядке, Поттер? Гарри приложил руку к сердцу, чувствуя, как оно ровно бьется. Он встретился с обеспокоенным взглядом Драко и одарил его нежнейшей улыбкой. — Спроси меня через... примерно тридцать секунд. Он наблюдал, как поднимается и опускается грудь Драко, считая медленные вдохи. Мир сузился до тихого ритма, до тепла ладони Драко, лежащей поверх его собственной. Тик... тик… Что-то холодное – пальцы Драко – сомкнулось вокруг беспокойных пальцев Гарри, удерживая его. — Какого бы апокалипсиса ты ни ждал, — пробормотал Драко, — он может подождать, пока... Дзинь. Полночь наступила с единственным серебристым звоном, который разнесся по всему дому…