Шестой круг

В то утро, когда Драко Малфой вошел в Большой зал и направился прямиком к нему с улыбкой, какой Том не видел уже несколько недель, что-то в груди Реддла щелкнуло. Не сердце — он был почти уверен, что оно давно атрофировалось за ненадобностью, — а скорее некий внутренний механизм, который отвечал за распознавание угроз и возможностей. Малфой сел рядом. Не через три места, не на безопасной дистанции, а прямо рядом, так что Том мог ощущать исходящий от него запах — дорогой парфюм, ноты бергамота и чего-то древнего, наверное старое наследие Малфоев. — Доброе утро, Том, — проворковал Драко, и его голос был слаще патаки. — Надеюсь, ты хорошо спал? Выглядишь сегодня просто превосходно. Эта мантия тебе удивительно идет. Надеюсь, ты хорошо спал? Ах, я так устал от этих дурацких домашних заданий! Ты, конечно, уже всё сделал, ты ведь у нас гений. Может, подскажешь бедному несчастному мне пару идей? Том медленно опустил кубок с тыквенным соком. Он смотрел на Драко — на его сияющие серые глаза, на светлые ресницы, на губы, растянутые в улыбке, которую сам Драко, очевидно, считал обезоруживающей. И он видел. Он видел напряженные плечи под безупречной мантией. Видел, как пульсирует жилка на шее — слишком часто, слишком нервно. Видел, как пальцы Драко, сжимающие край скамьи, побелели от усилия. Легилименция была излишней. Малфой кричал о своем притворстве каждой клеточкой тела. Интересно, — подумал Том. — Разумеется, Драко, — ответил он мягко, чуть растягивая гласные. — Я всегда рад помочь… друзьям. — Ты просто не представляешь, как я рад наконец-то сидеть здесь с тобой. Честно говоря, я вел себя так глупо в последнее время. Но теперь я понял — ты невероятный, Том. Просто невероятный. Эйвери, сидевший напротив, издал какой-то странный звук — не то кашель, не то сдавленный смешок. Лестрейндж уставился на Малфоя с отвисшей челюстью. Том проигнорировал обоих. Все его внимание было сосредоточено на белокуром слизеринце, который внезапно решил стать его лучшим другом. Что-то изменилось. Том чувствовал это с той же безошибочной точностью, с какой змея чувствует приближение добычи. Драко, который неделями ускользал от него, как вода сквозь пальцы, вдруг сам прыгнул в ладонь. Это было… подозрительно. И восхитительно. — Отрадно слышать, — произнес Том. — Я тоже считаю, Драко, что ты… невероятный. Он намеренно использовал то же слово, что и Драко. Проверка. Реакция Малфоя была мгновенной — зрачки чуть расширились, дыхание сбилось на долю секунды. Страх. Замаскированный под восторг. Он что-то задумал. Эта мысль должна была вызвать раздражение. Вместо этого Том ощутил странный трепет, почти предвкушение. Драко Малфой, с его аристократической надменностью и острым языком, решил поиграть. Что ж. Том всегда ценил хорошую игру. *** Дни превратились в недели, и Том наблюдал. Он наблюдал за тем, как Драко каждое утро появляется рядом с ним с новой порцией комплиментов. О, они были восхитительны. Не своим содержанием — содержание было настолько абсурдным, что любой на месте Тома давно бы оскорбился или как минимум заподозрил неладное. Но сам Том находил их… забавными. Очаровательными, в своей извращенной манере. — Том, это просто гениально, — говорил Драко, заглядывая в его эссе, и его голос сочился такой неприкрытой иронией, что даже туповатый Эйвери, кажется, начал что-то подозревать. — Честное слово, если бы у меня была хотя бы десятая часть твоего интеллекта, я бы уже правил магическим миром. — Ты льстишь мне, Драко, — отвечал Том. — Ничуть. Я вообще не умею льстить. Я — воплощение честности и прямоты. Все Малфои такие. Спроси кого угодно. Том не спрашивал. Ему было достаточно посмотреть на Поттера, который на другом конце стола едва не подавился едой. Поттер. Вечная заноза, вечный свидетель их маленького спектакля. Том замечал, как они с Драко переглядываются украдкой, как иногда исчезают в одних и тех же коридорах. Это вызывало глухое, темное раздражение, но Том подавлял его. Поттер был проблемой, которую он решит позже. Сейчас его интересовал только Драко. Потому что Драко был великолепен. Он играл свою роль с энергией, достойной театральной сцены. Его насмешки был настолько густым, что их можно было резать ножом и намазывать на тосты. Когда он говорил «Том, ты — свет во тьме», его глаза говорили «я скорее сдохну, чем поверю в это». Когда он восклицал «каково это — быть настолько совершенным?», его тон добавлял «ответь мне, самовлюбленный психопат». И Тому это нравилось. Вот в чем была ирония, которую сам Драко, кажется, не осознавал. Эйвери и Лестрейндж годами пели Тому дифирамбы, но их лесть была пресной, как несоленая каша. Они говорили то, что он хотел слышать, и ничего больше. Они были зеркалами, отражающими его величие, — плоскими, скучными, предсказуемыми. С ними было удобно. С ними было… никак. Драко был другим. Каждая его фраза была битвой. Каждый комплимент — замаскированным оскорблением. Каждая улыбка — вызовом. Он сидел рядом с Томом, касался его плечом, шептал ему в ухо сладкие глупости, и все это время его разум был закрыт, как сейф Гринготтса, а глаза метали молнии. Он думал, что обманывает Тома. Он думал, что его восхищение — это щит. На самом деле это было самое захватывающее представление, которое Том видел за все свои годы в Хогвартсе. Однажды вечером, в библиотеке, Драко зашел особенно далеко. — Знаешь, Том, я тут подумал… Тебе нужен фан-клуб. Серьезно. Официальный. С членскими карточками, значками и ежемесячными собраниями, где мы будем обсуждать твои достижения. Я уже даже название придумал: «Реддлисты» или «Томоманы». Или, о, вот это шикарно — «Томофилы». Как тебе? Лестрейндж смотрел на Малфоя с таким выражением, будто тот отрастил вторую голову и обе они пели гимн магловской королеве. Но Том лишь отложил перо и посмотрел на Драко — долгим, изучающим взглядом. — Ты сегодня в особенно игривом настроении, Драко, — заметил он. — Я просто осознал, что ты — величайший волшебник нашего поколения! — провозгласил Малфой, драматично взмахивая рукой и едва не сшибая чернильницу. — Это прозрение, Том. Я был слеп, а теперь вижу. Ты — свет во тьме, маяк надежды, путеводная звезда для всех нас, жалких смертных. Он продолжал в том же духе еще несколько минут, выдавая одну напыщенную фразу за другой, и Том слушал. Он слушал каждое слово. И с каждым словом его улыбка становилась шире. Потому что он понимал: Драко пытается ему наскучить. Вот в чем был план. Не просто сдаться, не просто прекратить избегать. Нет, это было бы слишком просто для Малфоя. Драко решил переиграть его. Стать настолько приторным, настолько скучным, настолько невыносимо льстивым, чтобы Том сам потерял к нему интерес. Это было элегантное решение. Умное. Хитрое. В своем роде — гениальное. И оно провалилось. Провалилось с треском, грохотом и фейерверками, хотя сам Драко этого еще не понял. Потому что чем больше Малфой изощрялся в своем притворном восхищении, тем сильнее Том хотел его удержать. Чем слаще становились его речи, тем отчетливее Том слышал скрытый за ними вызов. Чем ближе Драко сидел, касаясь его плечом и шепча свои ядовитые дифирамбы, тем меньше Тому хотелось отпускать его куда-либо ещё. Это чувство удивляло его самого. Почему? Почему этот конкретный слизеринец вызывал в нем такое… собственничество? Том перебирал варианты. Внешность? Да, Драко был красив той утонченной, почти хрупкой красотой, которая выгодно отличалась от грубоватых черт Лестрейнджа или блеклой внешности Эйвери. Родословная? Малфои были древним, богатым, влиятельным родом — полезный актив. Характер? Острый ум, язвительный язык, неспособность долго ходить с нейтральным лицом — все это делало Драко чертовски интересным. Но было что-то еще. Что-то, что Том не мог определить словами. Какая-то искра в глубине этих серых глаз, которая заставляла его, Тома Марволо Реддла, будущего величайшего мага столетия, ждать каждого утра с нетерпением, потому что за завтраком его будет ждать новый раунд этой изысканной словесной дуэли. Это было непривычно. Это было неудобно. Это было… волнующе. На третью неделю этого маленького представления Том решил, что пора немного скорректировать правила игры. После ужина он догнал Драко у дверей Большого зала. Его пальцы легко обхватили запястье Малфоя — тонкое, изящное, с голубыми ниточками вен под бледной кожей. Драко замер. Его пульс ускорился, и Том почувствовал это кончиками пальцев. — Знаешь, Драко, — произнес он, глядя в расширившиеся серые глаза, — многие пытались мне льстить. Улыбаться, когда не смешно. Поддакивать, когда не согласны. Но ты… ты делаешь это с таким энтузиазмом и… творческим подходом, что я почти очарован. Он сделал крошечную паузу на слове «почти». Достаточно, чтобы Малфой занервничал. — Что ж, я просто очень стараюсь, — выдохнул Драко, и его голос дрогнул. — Ради тебя, Том. — Я знаю. Я очень это ценю. Продолжай. Том отпустил его запястье — не сразу, позволив пальцам скользнуть по коже чуть дольше, чем требовали приличия — и ушел. Он улыбался. Он знал, что Драко стоит в дверях и смотрит ему вслед, пытаясь понять, что сейчас произошло. Бедный, глупый, великолепный Малфой. Он думал, что его план работает. Он думал, что переигрывает Тома. Он не понимал, что каждая секунда, проведенная рядом, каждый саркастичный комплимент, каждый язвительный взгляд из-под светлых ресниц лишь туже затягивал невидимую петлю вокруг его собственной шеи. Том Реддл не любил, когда его вещи пытались сбежать. А Драко Малфой, нравилось ему это или нет, становился его вещью. Оставалось лишь дождаться, когда он сам это осознает.