Вилена и Морок

День тот прошёл в трудах и молчании. Вилена меняла повязки, поила Морока отваром из коры ивы и зверобоя, прикладывала к ране свежие травы. Он уже не метался в бреду, но был слаб, как дитя, и больше спал, чем бодрствовал. Только иногда, когда она склонялась над ним, он открывал глаза — вернее, то, что было под маской, — и смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Она чувствовала этот взгляд кожей, как чувствуют приближение грозы — ещё и ветра нет, а уже душно и тревожно. К вечеру она так умаялась, что едва дотащилась до лавки в горнице, свернулась калачиком под тулупом и провалилась в сон, чёрный и глубокий, как омут. Проснулась она среди ночи от звука. Не крик, не стон даже — глухой, утробный рык, какой издаёт загнанный в угол зверь. Вилена села на лавке, сердце сразу зашлось частым, испуганным боем. Прислушалась. Тишина. И снова — этот звук, полный такой муки, что у неё самой слёзы навернулись на глаза. Морок. Она встала, нащупала босыми ногами чуни и, не зажигая лучины, пошла на голос. В той половине избы, где он лежал, было почти совсем темно, только сквозь волоковое оконце сочился бледный, мертвенный свет ущербной луны. Стражник, что караулил его раньше, отбыл с остальными — сотник, уезжая, сказал, что теперь, когда воин при памяти, караулить его незачем. Она подошла к лавке. Морок лежал, запрокинув голову, и дышал тяжело, с хрипом. Тело под рогожей напряглось, как тетива лука. Сквозь стиснутые зубы вырывались отрывистые, горькие слова: — Уходи… Не смей… Это не я… Это не я, слышишь?!.. Я не хотел… Вилена склонилась над ним, хотела поправить сползшую рогожу, коснуться лба — проверить, не вернулся ли жар. Но в тот же миг его рука взметнулась вверх и с нечеловеческой, звериной силой сжала её запястье. Она охнуть не успела, как он рванул её на себя и в одно мгновение перевернул, подминая под себя, вжимая в жёсткие доски лавки. — Ты пришла, — прохрипел он, и в голосе его не было ничего человеческого — только боль, и ярость, и тоска. — Зачем ты пришла?.. Я же просил… Я же велел тебе уйти… Вилена замерла, боясь пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала его всего — горячего, тяжёлого, пропахшего травами, потом и чем-то звериным, диким. Его грудь давила на её грудь, его бёдра вжимались в её бёдра, и сквозь тонкую ткань рубахи она ощущала каждую мышцу его тела, напряжённую, каменную. Страх — острый, первобытный — плеснулся в груди, но следом за ним пришло что-то иное, чего она не знала прежде и чему не могла дать имени. Жар. Не лихорадочный, а иной, растекающийся по низу живота сладкой, томительной истомой. — Пусти… — прошептала она, но голос её прозвучал жалко и неубедительно. — Ты во сне… Это я, Вилена… Пусти… Он не слышал. Или слышал, но не её. Его лицо — вернее, маска — было совсем близко, и в лунном свете деревянный череп казался живым, скалящимся в жуткой усмешке. А потом он вдруг дёрнул головой, словно ему мешала узда, и свободной рукой сорвал маску. Вилена зажмурилась. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Она ждала — сама не зная чего. Того, о чём говорил сотник? Что она упадёт замертво? Что явится нечистая сила и утащит её в Навь? Ничего не произошло. Она открыла глаза. И обмерла. Лицо его было… красивым. Иного слова она не находила, хоть и видела красивых лиц не так много в своей жизни. Тонкие, резкие черты, словно вырезанные из светлого камня умелым резчиком. Высокие скулы, твёрдый подбородок, прямой нос с лёгкой горбинкой. И глаза — распахнутые, нездешние, цвета зимнего льда на озере, когда небо уже голубое, а вода ещё держит стылый, прозрачный холод. На левой скуле, от виска до угла рта, тянулся старый, выбеленный временем шрам. Ещё один — поменьше — пересекал бровь. Но они не уродовали его, а делали ещё более… настоящим. Живым. Волосы, светлые, почти белые, рассыпались по лбу, прилипли к влажной коже. Он был прекрасен и страшен одновременно — как зимняя ночь, как лесной пожар, как дикий зверь, застигнутый врасплох. — Ты… — выдохнула она и осеклась, потому что он вдруг склонился и накрыл её губы своими. Это не был поцелуй — не тот, о котором украдкой шепчутся девки у колодца, краснея и прыская в ладони. Это было что-то иное — жадное, голодное, отчаянное. Он пил её дыхание, как пьют воду в пустыне, он вжимался в неё всем телом, и его руки — горячие, шершавые, сильные — скользнули вниз, по её плечам, по бокам, сминая тонкую ткань рубахи. Вилена задохнулась. Страх ушёл, сменившись оглушительным, всепоглощающим смятением. Ей хотелось оттолкнуть его — и не было сил. Ей хотелось закричать — и не было голоса. Она чувствовала, как его ладонь легла на её бедро, сжала его сквозь понёву, и по телу прошла дрожь — не от холода, а от того самого, неведомого жара, что теперь разливался по жилам расплавленным воском. Его пальцы скользнули выше, по животу, по рёбрам, и замерли на мгновение у её груди, а потом накрыли её, и Вилена всхлипнула, вцепившись пальцами в его плечи. — Моя… — прошептал он хрипло, оторвавшись от её губ и глядя ей прямо в глаза. И в этом взгляде она увидела не себя — Вилену, дочь старосты, странную девку с лесными глазами. Он смотрел сквозь неё, в какую-то иную даль, и видел там кого-то другого. — Ты вернулась… Я знал… Я ждал… Он снова поцеловал её — на этот раз мягче, почти нежно, и его большой палец выводил круги на её коже, заставляя её извиваться и кусать губы, чтобы не застонать в голос. Стыд жёг щёки, но тело предавало её — оно льнуло к нему, отвечало на каждое прикосновение, и между ног стало влажно и горячо. Она никогда не знала такого. И не хотела, чтобы это заканчивалось. А потом он вдруг обмяк. Видение, державшее его в своём плену, ушло так же внезапно, как и явилось. Его тело налилось свинцовой тяжестью, голова упала ей на грудь, и он задышал ровно, глубоко — заснул. Просто уснул, придавив её собой, и даже во сне его руки не разжались, всё ещё удерживая её в кольце своих объятий. Вилена лежала, боясь пошевелиться. Сердце постепенно успокаивалось. Она смотрела в тёмный потолок, чувствуя, как по щекам текут слёзы — она и сама не знала, отчего. От пережитого страха? От стыда? Или от того, что ей было жаль, что всё кончилось так быстро? Она осторожно высвободила одну руку и коснулась его лица — того самого, которое, по слухам, нельзя было видеть живым. Провела пальцами по шраму на скуле, по светлой щетине на подбородке. Он был настоящий. Живой. Тёплый. И он не убил её. Она выбралась из-под него с великим трудом, укрыла рогожей, подобрала с полу деревянную маску и положила рядом, на лавку. Посмотрела ещё раз на его лицо — теперь безмятежное, почти детское во сне — и, пошатываясь, вышла в сени. Там она долго стояла, прижавшись лбом к холодной стене, и слушала, как колотится сердце. «Враки, — думала она, глядя в предрассветный сумрак. — Всё враки. Лицо его я видела. И ничего со мной не сталось. Никакая нечисть меня не утащила». И от этой мысли становилось и легко, и горько. Легко — потому что он был человек. Горько — потому что во сне он целовал не её. А ту, другую, что являлась ему в бреду. И от этого в груди саднило, словно туда плеснули уксусу. Утром Вилена встала затемно, как всегда. Растопила печь, подоила корову, вынесла пойло свиньям. Двигалась привычно, размеренно, но внутри всё звенело, как натянутая струна. Она старалась не думать о том, что было ночью. Не получалось. Когда она вошла в избу с крынкой молока, Морок уже сидел на лавке. Маска снова была на лице. Он повернул голову на звук её шагов и спросил глухо: — Я ночью… кричал? — Кричал, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Во сне метался. Видно, кошмар привиделся. Он помолчал, потом кивнул: — Бывает. Ты… прости, если напугал. — Ничего, — она пожала плечами и прошла к печи, делая вид, что занята горшками. — Я привычная. Ты лучше скажи, как рана? Не болит? — Терпимо, — ответил он. — Твои травы помогают. Спасибо. И всё. Больше ни слова. Вилена чувствовала его взгляд спиной, но не оборачивалась. Делала вид, что всё как всегда. День прошёл в обычных хлопотах. Она ходила за водой к колодцу, и тётка Любава, встретив её, снова завела своё: — Слышь, девка, а правду бают, что у тебя в избе сам Навий лежит? Глазищи-то у тебя красные, не спала, что ль? Гляди, высосет он из тебя все соки, помяни моё слово! Вилена отмахнулась, но уши навострила. У колодца всегда судачили о последних новостях. И сегодня разговор был тревожный. — …а я тебе говорю, видела! — горячилась молодая бабёнка, жена охотника Нежаты. — Сама, своими глазами! Иду вчерась по ягоды к Чёрному ручью, а там — следы! Волчьи, да только больно уж крупные. И не звериные какие-то… Будто шёл кто-то на двух ногах, а потом на четыре упал. И пахнет там… железом и гарью. — Волкодлаки, — убеждённо сказала старуха Всемила, что приплелась к колодцу с клюкой. — Не иначе. К худу это. Давно их в наших краях не было, а тут, видать, чуют кого-то. Идут по чей-то душу. У Вилены похолодели пальцы. Она вспомнила слова Морока: «За мной придут. Уже скоро». И его же, сказанные в бреду: «Мой народ. Моя кровь. Моя охота». Она набрала воды и пошла обратно, но у самой околицы её окликнул старый Будимир, что сидел на завалинке и плёл лапти. — Вилена, — прошамкал он, — ты там поосторожней со своим постояльцем. Я нынче ночью не спал, всё слушал. В лесу-то, за оврагом, выли. Долго выли, протяжно. И не волки то были, нет. Волки по-другому поют. А эти… будто зовут кого. — Кого зовут, дедушка? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А кто ж их знает? — он пожал плечами. — Может, своего кого потеряли. А может, ищут кого. Ты вот что, девонька… Ты бы его, как на ноги встанет, спровадила подобру-поздорову. Не к добру он тут. Вилена ничего не ответила. Пошла домой, и в голове её вертелись обрывки услышанного. Волчьи следы. Волкодлаки. Воют, зовут. Ищут. Она вошла в избу, поставила ведро у печи и взглянула на Морока. Он сидел на лавке, прислонившись спиной к стене, и точил нож — длинный, хищный, с костяной рукоятью. Двигался медленно, но уверенно, и в каждом его движении чувствовалась та самая звериная сила, которую она испытала на себе ночью. — Ты говорил, за тобой придут, — сказала она тихо. — Кто они? Твой… народ? Он замер. Нож застыл в его руке. Потом он медленно поднял голову и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. — Мой народ, — повторил он глухо. — Да. Мой клан. Моя кровь. Я ушёл от них много лет назад. Думал, забыли. Думал, оставили гнить в изгнании. — За что тебя изгнали? — спросила она, сама не зная, зачем. Но ей нужно было знать. Он помолчал, потом усмехнулся — горько, зло. — За то, что не смог убить того, кого велели. За то, что пожалел. А наша кровь, Вилена, жалости не знает. Мы — волки. Мы живём по Закону Стаи. И тот, кто нарушает Закон, становится изгоем. Без рода, без племени, без права на смерть в кругу своих. — Но теперь они ищут тебя. Зачем? — Не знаю, — он покачал головой. — Может, хотят закончить то, что не доделали тогда. А может… — он замолчал, глядя куда-то в стену. — Может, что-то случилось. Там, в клане. И им нужен даже такой, как я. — Ты не хочешь возвращаться. Это был не вопрос. — Нет, — отрезал он. — Я дал клятву служить князю. И этой клятвы не нарушу. А клан… Пусть живут, как знают. У меня свой путь. Он снова взялся за нож, давая понять, что разговор окончен. Но Вилена успела заметить, как дрогнула его рука. И поняла: он боится. Не за себя — за неё. За деревню. За всех, кто окажется на пути у тех, кто идёт по его следу. Ночью она долго не могла уснуть. Лежала с открытыми глазами, слушая, как за окном шумит ветер, как скрипят старые сосны, как где-то далеко, на самой грани слышимости, раздаётся протяжный, тоскливый вой. И думала о том, что лес, который всегда был ей другом и убежищем, теперь таит в себе угрозу. И о том, что человек с лицом зимней ночи и глазами цвета льда стал ей почему-то дороже, чем она сама могла предположить. А наутро в деревню пришла весть: у Чёрного ручья нашли мёртвого оленя. Разодранного так, будто его рвали не волки, а кто-то гораздо крупнее и злее. И рядом со следами оленя отпечатались в грязи следы босых человеческих ног. Очень больших. Селяне зашептались, крестились, запирали на ночь ставни. А Вилена смотрела на лес и ждала. Чего — она и сама не знала. Но чуяла: что-то грядёт.