Вилена и Морок

На следующий день Морок впервые встал с лавки и прошёлся по избе. Нетвёрдо, держась рукой за стену, но сам. Вилена, вошедшая с охапкой дров, замерла на пороге и чуть не выронила свою ношу. Он стоял у окна, высокий, широкоплечий, в чистой рубахе, что она ему дала (старая отцовская, с чужого плеча, но сидела ладно), и смотрел на лес. Маска, как всегда, скрывала лицо, но по тому, как напряглись его плечи, она поняла — он что-то решил. — Завтра поутру уеду, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, но твёрдо. — Рана уже не кровит, до города доберусь. А здесь оставаться — только беду накликать. Вилена опустила дрова у печи, выпрямилась и посмотрела на его широкую спину. В груди что-то сжалось — не то обида, не то облегчение, она и сама не разобрала. С одной стороны — верно говорил. Чужак в деревне, да ещё такой, за которым тянется кровавый след. Селяне и так шарахаются, бабы у колодца уже не просто косятся, а открыто плюют через левое плечо, когда она проходит. С другой стороны… Она вспомнила ту ночь, его руки, его губы, его глаза цвета зимнего льда — и щёки помимо воли заалели. — Дело твоё, — ответила она ровно, стараясь не выдать голосом того смятения, что творилось внутри. — Только до города путь неблизкий. В седле-то усидишь ли? Растрясёт рану — опять сляжешь. — Усижу, — коротко бросил он и повернулся. Маска глядела на неё пустыми провалами глазниц, и Вилене вдруг нестерпимо захотелось увидеть под ней живое лицо. То самое, которое она уже видела и которое, вопреки всем россказням, не принесло ей смерти. — Ты мне жизнь спасла, Вилена. Я этого не забуду. И коли доведётся — отплачу. — Не надо мне платы, — она отвернулась к печи, делая вид, что поправляет горшки. — Ты живи. И… будь осторожен. Он ничего не ответил. Только снова повернулся к окну, и в избе повисло тяжёлое, горькое молчание. Так они и простояли — он у окна, она у печи, разделённые всего несколькими шагами, но на самом деле — целой пропастью невысказанных слов и несбыточных желаний. День тянулся долго, как последний день перед зимой. Вилена хлопотала по хозяйству, но мысли её были далеко. Она вышла за водой — и у колодца снова шептались. Бабы косились на лес, крестились и говорили вполголоса: — Ночью опять выли. Ближе уже. У самой околицы, почитай. — А Михеев пёс вчерась сорвался с цепи и в лес убег. Так и не воротился. Хороший был кобель, умный… — Ох, не к добру это, бабоньки. Чует моё сердце — идёт беда. Вилена набрала воды и ушла, не сказав ни слова. Дома она застала Морока за странным занятием: он сидел на лавке и перебирал своё оружие, что принесли от сотника. Длинный нож с костяной рукоятью, короткий меч в простых, без украшений, ножнах, и что-то ещё, завёрнутое в промасленную тряпицу. Он развернул её — и Вилена увидела странный предмет: не то короткую палицу, не то кистень на короткой рукояти, но весь утыканный острыми шипами из тёмного, почти чёрного железа. От него тянуло холодом и чем-то древним, нездешним. — Что это? — спросила она, не удержавшись. — Память, — коротко ответил он и снова завернул оружие в тряпицу. — О том, кем я был до того, как стал Мороком. Она хотела спросить ещё, но он вдруг поднял голову, и ей почудилось, что за прорезями маски блеснули его глаза — светлые, льдистые, полные такой тоски, что у неё дыхание перехватило. — Ты бы сегодня легла спать пораньше, — сказал он тихо. — И засов покрепче заложила. Что бы ни услышала — не выходи. Поняла? — Почему? — спросила она, хотя сердце уже забилось тревожно, предчувствуя недоброе. — Потому что они близко. Я чую. И он не ошибся. Ночь опустилась на Выселки быстро, словно кто-то накрыл деревню чёрным платком. Луна ещё не взошла, и тьма стояла такая, что хоть глаз выколи. Вилена, послушавшись Морока, заложила дверной засов, закрыла ставни и легла на лавку в горнице, но сон не шёл. Она лежала, прислушиваясь к тишине, и тишина эта была нехорошей, напряжённой, будто сам воздух сгустился в ожидании чего-то страшного. А потом в деревне завыли собаки. Не залаяли, не заскулили — именно завыли, все разом, истошно и жутко, а потом так же разом смолкли. И в наступившей тишине послышалось другое: мягкие, крадущиеся шаги. Не человеческие — слишком лёгкие, слишком быстрые, словно по утоптанной земле ступали звериные лапы. И ещё — дыхание. Частое, глубокое, с лёгким присвистом. Вилена замерла на лавке, боясь пошевелиться. Она слышала, как в соседней избе заплакал ребёнок и тут же смолк — видно, мать зажала ему рот ладонью. Слышала, как скрипнула дверь у Будимира, и старый дед, кажется, выглянул наружу, но тут же захлопнул дверь обратно, да ещё и засовом загремел. А потом они прошли мимо окна. Она не видела их — ставни были закрыты, — но почуяла. Запах зверя, густой и терпкий, смешанный с запахом железа и сырой земли. И ещё что-то, от чего волосы на затылке встали дыбом — запах силы. Древней, дикой, нечеловеческой силы, что не знает ни жалости, ни страха. Они не таились. Шли через деревню открыто, нагло, не опасаясь ни собак, ни мужицких топоров. И по тому, как стихли все звуки в избах, как замерли даже сверчки в подпечьях, Вилена поняла: селяне тоже чуют. И умирают от страха. Она не выдержала. Встала с лавки, на цыпочках подошла к двери и чуть приоткрыла её — ровно настолько, чтобы выглянуть в щель. То, что она увидела, заставило её прикусить губу, чтобы не вскрикнуть. По деревенской улице, освещённой первыми лучами восходящей луны, шли они. Пятеро. Высокие, гибкие, одетые не по-людски. Одежда их была из тёмной, грубо выделанной кожи и меха, но не такого, как носят охотники, — а словно вывернутого изнутри, с длинным ворсом, что серебрился в лунном свете. На плечах у каждого — плащи из волчьих шкур, с головой зверя на плече, так что издали казалось, будто у каждого на плечах по второй, звериной голове, что скалится в вечном оскале. Оружие их тоже было чужим, нездешним. У двоих — длинные, изогнутые, как месяц, клинки, заткнутые за широкие пояса без ножен. У одного, самого рослого и плечистого, — тяжёлая секира на длинном топорище, вся в зазубринах и тёмных, застарелых пятнах. А у того, что шёл первым… Вилена перевела взгляд и обмерла. Впереди шла женщина. Высокая, статная, с длинными, распущенными волосами цвета воронова крыла, что падали на плечи и спину тяжёлой, блестящей волной. Лицо её было прекрасно и страшно одновременно: резкие, хищные черты, высокие скулы, пухлые губы, тронутые тёмной краской, и глаза — жёлтые, звериные, с вертикальным зрачком, что горели в темноте собственным, внутренним светом. Она была одета иначе, чем мужчины: длинная, до пят, рубаха из тонкой, почти прозрачной ткани, подпоясанная широким кожаным поясом с серебряными бляхами, и поверх неё — короткая безрукавка из волчьего меха, расшитая каким-то странным, незнакомым узором. На ногах — высокие сапоги из мягкой кожи, с загнутыми кверху носами, а на руках, от запястий до локтей, — множество тонких серебряных браслетов, что позвякивали при каждом её шаге. Оружия при ней, на первый взгляд, не было. Но Вилена сразу поняла: эта женщина и есть самое опасное оружие. От неё исходила такая волна силы и власти, что даже воздух вокруг неё, казалось, дрожал и плавился. Они остановились прямо напротив дома старосты — её дома. И женщина, вскинув голову, проговорила звенящим, как натянутая тетива, голосом: — Выходи, брат! Хватит прятаться за чужими стенами. Мы знаем, что ты здесь. Мы чуем твою кровь. В избе за её спиной скрипнула половица. Вилена обернулась — Морок стоял в двух шагах от неё, уже одетый, с тем самым длинным ножом в одной руке и странным шипастым оружием в другой. Маска была на месте, но она видела, как напряглось всё его тело, как побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоять. — Уйди от двери, — сказал он тихо, но так, что у неё мороз по коже прошёл. — И не высовывайся, что бы ни случилось. Он отодвинул её в сторону мягко, но властно, и вышел на крыльцо. Вилена, вопреки его приказу, снова прильнула к щели. Морок вышел под лунный свет, и оборотни при виде его издали странный, утробный звук — не то рык, не то стон. Женщина сделала шаг вперёд, и на её лице отразилась целая буря чувств: радость, боль, гнев, тоска — всё смешалось в её жёлтых, звериных глазах. — Ты, — выдохнула она. — Живой. Я знала. Я всегда знала. — Здравствуй, Яромила, — ответил Морок глухо, и в его голосе не было ни радости, ни тепла. Только холод. — Зачем пришла? Я не звал. — Не звал, — согласилась она, и губы её искривились в горькой усмешке. — Ты никогда не звал. Ты просто ушёл. Бросил клан. Бросил… меня. — Ты сама сделала свой выбор, — отрезал он. — Когда старейшины изгоняли меня, ты стояла и молчала. Ты не сказала ни слова в мою защиту. Ты выбрала клан. А я выбрал свободу. Яромила вздрогнула, словно от пощёчины. Жёлтые глаза её полыхнули яростью, но она сдержалась. — Я не могла иначе, — проговорила она тихо, и в голосе её зазвенела боль. — Ты нарушил Закон. Ты пощадил врага. Ты знал, чем это грозит. — Я знал, — кивнул он. — И я заплатил свою цену. Что тебе нужно теперь? Говори и уходи. Она выпрямилась, и лицо её снова стало жёстким, властным. — Клан в беде, — сказала она. — На наши земли пришла чужая стая. Они сильны, их много. Старейшины убиты. Мать-княгиня тяжело ранена. Она умирает, Морок. И перед смертью она хочет видеть тебя. Она зовёт тебя обратно. Морок молчал. Вилена видела, как дрогнула его рука, сжимающая нож. — Я не вернусь, — сказал он наконец. — Я дал клятву служить другому господину. И я не нарушу её. — Клятву? — Яромила рассмеялась, и смех её был похож на вороний грай. — Ты дал клятву людям? Этим… червям, что живут в своих норах и дрожат от страха при одном нашем запахе? Ты, сын Стаи, потомок Первых Волков — служишь им? — Я служу тому, кому хочу, — отрезал он. — И ты мне не указ. Уходи, Яромила. Забирай своих воинов и уходи. Мне нечего делать в клане. Она сузила глаза, и в них загорелся опасный, хищный огонь. — Ты пойдёшь, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — По доброй воле или силой — но пойдёшь. Мать-княгиня велела привести тебя. Живым. И я приведу. — Попробуй, — тихо ответил он, и в его голосе Вилена услышала ту самую, звериную угрозу, от которой кровь стыла в жилах. Оборотни за спиной Яромилы зашевелились, заворчали. Тот, что с секирой, шагнул вперёд, но она остановила его властным жестом. — Не глупи, брат, — проговорила она мягче. — Ты ранен, я чую кровь и травы. Ты слаб. Против нас пятерых тебе не выстоять. Пойдём с миром. Мать-княгиня простит тебя. Она всегда тебя любила больше всех. — Она изгнала меня, — напомнил он. — Она жалела об этом каждый день, — возразила Яромила, и в голосе её послышалась искренняя горечь. — Мы все жалели. Особенно я. Она сделала ещё шаг вперёд, и теперь они стояли совсем близко — только протяни руку. Вилена видела, как напрягся Морок, как его пальцы сильнее сжали оружие. — Уходи, — повторил он. — Последний раз прошу по-хорошему. Яромила покачала головой. — Нет, брат. Не уйду. И тут она вдруг вскинула голову и повела носом. Её ноздри затрепетали, втягивая воздух, и жёлтые глаза расширились. Она медленно, очень медленно повернула голову в сторону двери — туда, где в щёлку смотрела Вилена. — Что это? — прошептала она, и голос её из властного стал вдруг свистящим, полным ядовитой угрозы. — От тебя пахнет… человеком. Женщиной. И не просто запахом дома — её запах на тебе. На твоей коже. В твоих волосах. В твоей… Она не договорила. Лицо её исказилось яростью, губы оскалились, обнажив острые, нечеловеческие зубы. Глаза вспыхнули нестерпимым жёлтым огнём. — Ты! — выдохнула она, и в этом слове было всё: ревность, гнев, боль, унижение. — Ты был с ней! С этой… человеческой самкой! Она метнулась к двери быстрее, чем Вилена успела отшатнуться. Дверь с треском распахнулась, и Яромила оказалась внутри. Её длинные пальцы с острыми, загнутыми когтями сомкнулись на горле Вилены, и девушка вскрикнула, чувствуя, как когти царапают кожу. — Стой! — рявкнул Морок, бросаясь следом. Яромила развернула Вилену лицом к нему, прижимая к себе спиной и держа за горло. Её горячее дыхание обжигало ухо Вилены, а острые когти чуть заметно впивались в нежную кожу шеи. — Так вот ты какая, — прошептала Яромила, склоняясь к её волосам и вдыхая их запах. — Простая. Глупая. Человеческая. И что ты в ней нашёл, брат? Чем она лучше меня? — Отпусти её, — прорычал Морок, и в его голосе Вилена услышала не только гнев, но и страх. Страх за неё. — Она не имеет к этому никакого отношения. Она просто знахарка. Лечила мою рану. — Лечила? — Яромила рассмеялась хрипло. — Я чую не только травы, брат. Я чую твой запах. На ней. Внутри неё. Ты касался её. Ты хотел её. Ты… ты целовал её! Её когти сильнее сжались на горле Вилены, и девушка захрипела, пытаясь вдохнуть. Морок шагнул вперёд, но Яромила предупреждающе рыкнула: — Ещё шаг — и я сломаю ей шею. Он замер. Маска глядела на Яромилу пустыми глазницами, но Вилена знала: под ней его глаза полыхают такой яростью, какой она ещё не видела. — Что ты хочешь? — спросил он глухо. — Я хочу, — медленно проговорила Яромила, и голос её сочился ядом, — чтобы ты пошёл со мной. Добровольно. И тогда, может быть, я оставлю эту… человечку жить. А если нет… Она провела когтем по шее Вилены, оставляя тонкую, горячую царапину, и девушка зажмурилась, чувствуя, как по коже бежит струйка крови. — Я пойду, — сказал Морок. — Отпусти её. Яромила торжествующе улыбнулась. Но хватку не ослабила. — Сперва поклянись. Кровью и Законом. Что вернёшься в клан и примешь волю Матери-княгини. Он помолчал. Потом медленно поднёс нож к своей ладони, полоснул по коже и сжал руку в кулак. Тёмные капли упали на земляной пол. — Клянусь кровью и Законом, — проговорил он тяжело. — Я вернусь. Отпусти её. Яромила разжала пальцы, и Вилена, хватая ртом воздух, упала на колени. Морок бросился к ней, но Яромила преградила ему путь. — Завтра на рассвете, — сказала она жёстко. — Ты идёшь с нами. А сейчас… Она бросила на Вилену взгляд, полный презрения и злой ревности. — Скажи спасибо, что жива осталась, человечка. И молись своим богам, чтобы я больше никогда не почуяла его запах на тебе. Она развернулась и вышла в ночь. Оборотни, словно тени, двинулись за ней, и вскоре их шаги стихли где-то за околицей. Вилена сидела на полу, прижимая ладонь к царапине на шее, и смотрела на Морока. Он опустился рядом с ней на корточки, и впервые за всё время она видела его растерянным. — Прости, — сказал он глухо. — Я не должен был втягивать тебя в это. — Ты уйдёшь? — спросила она тихо. Он помолчал. Потом кивнул. — У меня нет выбора. Клятва дана. Но… — он вдруг взял её за подбородок и заставил поднять голову. — Я вернусь. Слышишь? Я вернусь за тобой. Он резко поднялся и вышел вон, оставив её одну в тёмной избе, с кровоточащей царапиной на шее и сердцем, что колотилось как бешеное. А снаружи, из леса, снова донёсся протяжный, тоскливый вой. Но теперь в нём слышалось не только угроза. В нём слышалась печаль. И зов.