Вилена и Морок

Они ушли на рассвете, как и было сказано. Морок не прощался. Просто проверил оружие, затянул ремни и вышел на околицу, где его уже ждали пятеро — молчаливые, настороженные, с горящими в предрассветных сумерках жёлтыми глазами. Яромила стояла впереди, прямая, как древко копья, и смотрела на него долгим, жадным взглядом. Он прошёл мимо неё, не удостоив даже кивком, и она, сжав губы в тонкую линию, двинулась следом. Вилена смотрела им вслед из-за приоткрытой ставни. Сердце щемило так, будто его сжимали в кулаке. Она видела, как Морок, высокий и прямой, уходил в сторону леса, и белая прядь его волос, выбившаяся из-под маски, серебрилась в первых лучах солнца. Он не обернулся. А она и не ждала. Знала — не обернётся. Не такой он человек… или не человек вовсе. Лес поглотил их быстро, словно и не было. Только взметнулась над вершинами елей стая потревоженных воронов да прокатился по округе далёкий, тоскливый вой — не то зов, не то плач. Путь их лежал на север, в глухие, нехоженые дебри, куда и зверь не всякий забредал, а человек и подавно. Шли ходко, почти бежали, и Морок, несмотря на не до конца зажившую рану, не отставал. Тело его, привычное к тяготам, вспоминало прежнюю, звериную выносливость. Оборотни двигались молча, переглядываясь лишь изредка, и в их взглядах он читал разное: у кого — почтение, у кого — застарелую вражду, у кого — простое любопытство. Яромила держалась впереди, указывая путь, и её распущенные чёрные волосы змеились по ветру. К вечеру второго дня они вышли к стойбищу. Оно пряталось в глубокой лощине, окружённой со всех сторон скалистыми уступами и вековыми елями. Чужак прошёл бы мимо, не заметив ничего, кроме дикого леса. Но Морок знал, куда смотреть. Вот старая, дуплистая сосна с зарубкой в виде волчьей головы. Вот тропа, что уводит вниз, в заросли ольшаника. Вот первая застава — двое молодых волков в человеческом обличье, что выступили из-за деревьев, едва отряд приблизился. Увидев Морока, они замерли. Один, совсем юный, с едва пробивающимся пушком на щеках, вытаращил глаза и попятился, нашаривая рукоять ножа. Второй, постарше, с длинным шрамом через всё лицо, прищурился и сплюнул под ноги. — Гляди-ка, — протянул он хрипло. — Сам изгнанник пожаловал. И чего, Яромила, ты эту падаль приволокла? Добить хочешь? — Мать-княгиня велела, — отрезала Яромила, не удостоив его взглядом. — Пропусти, Зубар. Не тебе решать. Тот, кого назвали Зубаром, помедлил, сверля Морока ненавидящим взглядом, но всё же отступил, пропуская отряд. Морок прошёл мимо, не сказав ни слова, но спиной чувствовал этот взгляд — липкий, злой, полный старой, неперегоревшей ненависти. Стойбище встретило его запахами детства. Дым костров, дублёная кожа, мокрый мех, сырое мясо и что-то ещё — терпкое, пряное, от чего щемило в груди. Запах дома. Запах, который он почти забыл за долгие годы изгнания. Жилища оборотней были под стать им самим — полуземлянки, крытые дёрном и мхом, вросшие в землю, словно звериные норы. Но внутри, он знал, они были просторны и теплы. Над некоторыми вился дымок, у других входы были задёрнуты шкурами. Между жилищами сновали женщины в длинных рубахах, с распущенными волосами, и дети — босоногие, чумазые, с любопытными, не по-детски цепкими глазами. При виде чужака в маске они замирали, провожая его взглядами, полными страха и любопытства. В центре стойбища, на небольшом возвышении, стоял самый большой шатёр — из выделанных оленьих шкур, с шестом, увенчанным волчьим черепом. Жилище Матери-княгини. Сердце Морока сжалось. Он помнил этот шатёр с детства. Помнил, как сидел у очага и слушал сказания стариков. Помнил, как мать, ещё молодая и сильная, учила его держать нож и читать следы. Помнил, как в последний раз стоял здесь, выслушивая приговор старейшин. И как она, его мать, смотрела на него — с болью, с гневом, с тоской — и молчала. — Иди, — тихо сказала Яромила, останавливаясь у входа. — Она ждёт тебя. Одна. Морок откинул полог и вошёл. Внутри было полутемно, только в очаге, сложенном из камней посреди шатра, тлели угли, бросая на стены багровые отблески. Воздух был густым от запаха трав, воска и чего-то сладковатого, тленного — запаха умирающей плоти. На низком ложе, устланном волчьими шкурами, лежала женщина. Он помнил её высокой, статной, с гордой осанкой и глазами, что горели жёлтым огнём, как у всех женщин в их роду. Теперь перед ним лежала иссохшая, почти невесомая старуха с пергаментной кожей, туго обтянувшей острые скулы, и седыми, спутанными волосами, размётанными по подушке. Только глаза — те же самые, жёлтые, звериные, — горели прежним, неугасимым огнём, в котором светились и боль, и власть, и что-то ещё, глубоко запрятанное. — Пришёл, — прошелестела она, и голос её был похож на шорох сухих листьев. — Сними маску. Дай взглянуть на тебя. Он помедлил. Потом медленно поднёс руки к лицу и снял маску. Мать смотрела на него долго, жадно, и в её глазах что-то дрогнуло. — Ты стал похож на отца, — прошептала она. — Такой же… упрямый. Такой же… красивый. Иди сюда. Ближе. Он опустился на колени у её ложа. Она протянула дрожащую, костлявую руку и коснулась его лица — шрама на скуле, брови, губ. Пальцы её были холодными и сухими, как осенние листья. — Я ждала тебя, — сказала она. — Все эти годы. Знала, что придёшь. Знала, что не бросишь клан в беде. — Ты изгнала меня, — ответил он глухо. — Ты не сказала ни слова в мою защиту. Ты позволила старейшинам вышвырнуть меня, как шелудивого пса. И теперь зовёшь обратно? — Я была связана Законом, — её голос дрогнул. — Я — Мать-княгиня. Я не могу ставить свою кровь выше Закона. Ты нарушил его. Ты пощадил врага. Ты знал, что за это полагается изгнание. И всё равно сделал по-своему. — Я пощадил ребёнка, — прорычал он. — Девчонку, которой едва минуло десять зим. Она не была врагом. Она просто оказалась не в том месте не в то время. И вы хотели, чтобы я перерезал ей горло, как жертвенной овце? За что? За то, что её отец пошёл против клана? — Она была кровью врага, — упрямо повторила мать. — А кровь врага должна быть пролита. Таков Закон. Ты знал это. — Я знал, — он отвернулся. — И я сделал свой выбор. Как и ты — свой. В шатре повисло молчание. Потрескивали угли в очаге, да где-то снаружи доносился приглушённый вой — часовые перекликались на заставах. — Ты звала меня, — сказал он наконец. — Я здесь. Чего ты хочешь? Мать-княгиня прикрыла глаза, собираясь с силами. Когда она заговорила снова, голос её окреп, хоть и оставался тихим. — Чужая стая, — проговорила она. — Они пришли с востока, из-за Каменного Кряжа. Их много, и они сильны. Их вожак зовёт себя Волкодавом и говорит, что наш род должен склониться перед ним или умереть. Старейшины убиты — все, кто пытался дать отпор. Я ранена и умираю. Клан обезглавлен. Нам нужен вождь. Она открыла глаза и посмотрела на него в упор. — Ты — мой единственный сын. Моя кровь. По Закону, после моей смерти место Матери-княгини займёт Яромила — она дочь моей сестры, в ней течёт наша кровь. Но она не сможет удержать клан. Она сильна, но в ней нет того… стержня. Того, что есть в тебе. Того, что было в твоём отце. Клан пойдёт за тобой, Морок. Если ты примешь власть. Он молчал. Смотрел на неё, на её иссохшее лицо, на угасающий огонь в жёлтых глазах, и в груди у него ворочалось что-то тяжёлое, тёмное. Обида. Боль. И — против воли — жалость. — Я не хочу власти, — сказал он наконец. — Я ушёл от вас. Я живу среди людей. Я дал клятву служить князю. Я не могу её нарушить. — Ты дал клятву и мне, — напомнила она. — Кровью и Законом. Что вернёшься и примешь мою волю. Или ты забыл? Он стиснул зубы. Нет, он не забыл. Клятва, данная на крови, — не пустой звук. Особенно для их рода. — Я вернулся, — проговорил он медленно. — Я выслушал тебя. Но я не приму власть. Найди другого. — Другого нет, — отрезала она, и в голосе её на миг прорезалась прежняя, властная сталь. — Есть только ты. И если ты откажешься, клан погибнет. Твоя кровь, твой род — всё, что я строила и берегла долгие годы, — обратится в прах. Ты этого хочешь? Он поднялся с колен. Стоял над ней, высокий, мрачный, с лицом, искажённым внутренней борьбой. — Я не хочу этого, — сказал он глухо. — И я не стану тем, кем вы хотите меня видеть. Я не буду убивать детей, чтобы соблюсти Закон. Я не буду вести стаю в бой, чтобы отстоять клочок земли, который можно просто оставить и уйти в другие края. Я не вы. — Ты — лучше нас, — вдруг тихо сказала она, и в голосе её послышалась такая тоска, что у него сжалось сердце. — Ты всегда был лучше. Сильнее. Чище. Потому я и… позволила тебе уйти. Я знала: если ты останешься, Закон сломает тебя. Или ты сломаешь Закон. И то, и другое — гибель. Я думала, вдали от клана ты найдёшь свой путь. И ты нашёл. Она замолчала, переводя дыхание. Потом добавила еле слышно: — Но теперь ты нужен здесь. Не как вождь. Как воин. Как защитник. Помоги нам отбиться от чужой стаи. А потом… потом делай, что хочешь. Я не стану тебя держать. Он долго смотрел на неё. Потом медленно кивнул. — Хорошо. Я помогу. Но власть не приму. И когда всё закончится — уйду. Мать-княгиня прикрыла глаза. По её щеке скатилась одинокая слеза, но губы тронула слабая, едва заметная улыбка. — Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, сын. Он вышел из шатра, и холодный ночной воздух ударил в лицо. У входа его ждала Яромила. Она стояла, прислонившись к шесту с волчьим черепом, и смотрела на него испытующе. — Ну что? — спросила она. — Ты согласился? — Я помогу отбиться от чужой стаи, — ответил он. — Но власть не приму. Княгиней станешь ты, как и должно по Закону. Лицо Яромилы дёрнулось. В жёлтых глазах мелькнула целая гамма чувств — облегчение, разочарование, злость. — Ты… отказываешься? — переспросила она недоверчиво. — От власти? От клана? От всего, что тебе принадлежит по праву крови? — Мне ничего здесь не принадлежит, — отрезал он. — Я изгнанник. Я сам выбрал этот путь. И менять его не намерен. Яромила выпрямилась. Лицо её заострилось, стало хищным, жёстким. — Тогда ты — слабак, — бросила она звонко, и голос её разнёсся по всему стойбищу. Оборотни, что сновали между жилищами, начали останавливаться, прислушиваться. — Ты отказываешься от своего права не из благородства, а из трусости. Ты боишься. Боишься власти, боишься ответственности, боишься стать тем, кем рождён. Ты — позор для нашей крови. Морок медленно повернулся к ней. Глаза его, цвета зимнего льда, смотрели холодно и спокойно. — Думай, что хочешь, — сказал он. — Мне нет дела до твоих мыслей. — А по Закону должно быть! — она шагнула вперёд, и в голосе её зазвенела сталь. — По Закону, если наследник отказывается от власти, любой из клана может вызвать его на поединок. Чтобы доказать, что он достоин править вместо него. Или чтобы просто смыть позор с рода. Вокруг них уже собралась толпа. Оборотни выходили из жилищ, обступали их полукольцом, перешёптывались. Зубар, тот самый, что встретил их на заставе, скалился в злорадной усмешке. — Я вызываю тебя, — громко, чтобы слышали все, произнесла Яромила. — Здесь и сейчас. Поединок по Закону. До смерти или до признания поражения. Если ты победишь — уйдёшь с миром, и никто не посмеет тебя задержать. Если проиграешь… что ж, тогда клан избавится от позора. Морок смотрел на неё долго, изучающе. Видел, как горят её глаза, как дрожат от напряжения руки, сжатые в кулаки. Видел за этим не только ярость и уязвлённую гордость. Видел боль. И ревность. И отчаянную, безнадёжную любовь, что жгла её изнутри все эти годы. — Ты этого хочешь? — спросил он тихо. — Да, — выдохнула она. Он кивнул. — Хорошо. Пусть будет поединок. Толпа загудела. Кто-то одобрительно, кто-то встревоженно. Зубар хохотнул и хлопнул себя по ляжкам. Яромила сбросила с плеч безрукавку из волчьего меха, оставшись в одной тонкой рубахе, и вытащила из-за пояса два длинных, изогнутых ножа — тех самых, что он видел у неё раньше. Лезвия их были тёмными, воронёными, с хищными зазубринами у основания. — Выбирай оружие, — бросила она. — Или будешь голыми руками? Морок не спеша снял плащ, аккуратно сложил его и положил на землю. Потом вытащил свой длинный нож с костяной рукоятью и то самое, странное оружие, завёрнутое в промасленную тряпицу. Развернул. В лунном свете блеснули острые шипы на короткой рукояти. — Этого довольно, — сказал он. Они встали друг против друга на утоптанной площадке в центре стойбища. Толпа расступилась, давая им место. Луна взошла высоко и заливала всё вокруг мертвенным, серебристым светом. Яромила пригнулась, по-звериному оскалилась, и её жёлтые глаза полыхнули нестерпимым огнём. Она была прекрасна и страшна в этот миг — дикая, неукротимая, готовая убивать. — Ну давай, брат, — прошептала она. — Покажи, чему ты научился среди людей. И бросилась вперёд. Она двигалась стремительно, как атакующая змея. Два ножа в её руках описывали сверкающие дуги, целясь то в горло, то в живот, то в пах. Морок уходил, уклонялся, блокировал её удары своим оружием, и каждый раз сталь встречалась со сталью, высекая искры. Толпа ревела, подбадривая то одного, то другого. Зубар что-то орал, размахивая руками, но Морок не слышал. Он был весь сосредоточен на противнице. Яромила была хороша. Очень хороша. Быстрая, гибкая, беспощадная. Она знала его слабые места — рана на боку ещё давала о себе знать, и она била именно туда, раз за разом, заставляя его тратить силы на защиту. Но он ждал. Он знал её манеру боя с детства — знал, что в ярости она теряет осторожность, начинает рисковать, забывает о защите. И вот — она сделала слишком широкий замах правой рукой, открываясь на долю мгновения. Морок рванулся вперёд, уходя под её нож, и ударил своим шипастым оружием по её запястью. Хрустнула кость. Яромила вскрикнула, выронила нож, но не отступила — наоборот, с рёвом бросилась на него, целясь оставшимся ножом в горло. Он перехватил её руку, вывернул, и она упала на колени, а его нож упёрся ей в горло — туда, где под тонкой кожей билась синяя жилка. Толпа замерла. Слышно было только тяжёлое, прерывистое дыхание Яромилы да потрескивание костра. — Ты победил, — прохрипела она, глядя на него снизу вверх. В её жёлтых глазах стояли слёзы — не от боли, от унижения. — Добей. Так будет правильно. Морок смотрел на неё сверху вниз. Видел её сломанное запястье, её дрожащие губы, её отчаянную, гордую красоту. И убрал нож. — Нет, — сказал он тихо. — Я не убиваю своих. Он протянул ей руку. Она посмотрела на его ладонь так, будто та была раскалённым железом. Потом, помедлив, приняла помощь и поднялась на ноги, прижимая к груди раненую руку. — Ты… пожалел меня? — спросила она, и в голосе её смешались гнев и недоверие. — Я пощадил тебя, — поправил он. — Так же, как когда-то пощадил ту девчонку. Потому что ты — моя кровь. И потому что ты нужна клану живой. Станешь ты княгиней или нет — решать не мне. Но мёртвой ты клану не поможешь. Он подобрал свой плащ, закинул на плечо и, не оглядываясь, пошёл прочь — туда, где за стойбищем начинался лес. Толпа расступалась перед ним молча, и в их взглядах он читал то же, что и всегда: страх, смешанный с уважением. Яромила осталась стоять посреди круга, глядя ему вслед, и по её щекам текли слёзы — злые, горькие, бессильные. А в Выселках, за много вёрст от стойбища, Вилена в ту ночь не спала. Сидела у окна, смотрела на лес и слушала, как где-то далеко-далеко, на самой грани слышимости, перекликаются волки. И чуяло её сердце: он жив. И он вернётся. Обязательно вернётся. Она коснулась пальцами тонкой царапины на шее — той, что оставила Яромила, — и улыбнулась. Улыбнулась впервые за много дней. Потому что знала: он не тот, кто нарушает клятвы. А он поклялся вернуться. За ней.