Снейп, любовь и парочка Непреложных обетов

Он продержался рекордно долго. Целый месяц с тех пор, как Люпин молча покинул школу, даже не попрощавшись с ним. Он даже одолжил у Дамблдора Омут памяти, чтоб восстановить свои воспоминания. А сделав это, впал в максимально депрессивное состояние. Смотреть, как абсолютно разбитый Римус рассказывает про ненависть к лучшему другу, было сложно. Голос Люпина дрожал, срывался на хрип, а руки безостановочно сжимались в кулаки, будто он пытался удержать рассыпающийся мир. Как говорит, что видел на карте другого друга, которого давно считал мертвым — ещё сложнее. В этот момент его глаза, обычно тёплые и уставшие, стали какими-то чужими. Однако когда волк в воспоминаниях заявил, что надеется пойти и самостоятельно выследить Блэка, чтоб узнать правду, Северус понял почему. Почему он его схватил, почему пьяный он не давал Римусу никуда пойти, и почему лицо Люпина тогда показалось ему ахуительно сексуальным в своей ярости. В ту секунду, когда Римус зарычал сквозь зубы, пообещав найти предателя своими руками, в его глазах мелькнул не человек — сам оборотень, готовый рвать глотки за то, что его наебали. Северус тогда вцепился в его плечи, прижал к стене, чувствуя, как под пальцами бьётся бешеный пульс, словно ощущая огонь, который излучал Римус в тот момент. Как будто у его жизни на мгновение появился смысл. И он даже вспомнил, как в его пьяной голове проскочила тогда мысль, что не это должно быть смыслом жизни, даже для такого как Люпин. Они смотрели друг на друга долгое мгновение. Яростный и почти трезвый Римус и пьяный, запыхавшийся Северус, который зачем-то всё держал его за руки, будто действительно боялся, что тот сейчас убежит искать Блэка. — Я ничего не знаю, понимаешь, Северус? О том, что Блэк — хранитель тайны, я узнал только после их смерти. Я не виделся с ними на тот момент уже несколько месяцев. Они думали, что предатель в Ордене — это я. А когда мне сказали, что предатель — Сириус, я почему-то даже не усомнился. — Блэк из тёмной семьи. И мы до сих пор не знаем, что он невиновен, — прошипел Северус. — Вот поэтому я и должен выя… Договорить, само собой, он не успел. Вообще сложно разговаривать, когда твой рот сминают в поцелуе. Собственно сопротивления, которое ждал Северус, так и не последовало. Напротив, после секундного замешательства, Римус не только ответил на поцелуй, но еще и перехватил инициативу. Он просто играючи освободил руки из хватки Снейпа. И тот подумал, что не смог бы удержать оборотня, если бы тот действительно захотел убежать. А потом эти руки… Дальше Северус смотрел урывками. Потому что с одной стороны было стыдно за своё пьяное поведение, а с другой, воспоминания сами начали смазываться. В этом случае, правда, заклинание памяти было не при чем. Во всем виноват был явно алкоголь. Однако сцену, где он размещается между ног Римуса, явно собираясь ему отсосать, выкинуть из головы так и не смог. И вот теперь, спустя месяц после отъезда из школы, это воспоминание преследовало его даже во снах. Оно врезалось под кожу, пульсировало в висках, заставляя просыпаться посреди ночи с бешено колотящимся сердцем и чувством чужого жара на собственных ладонях. Он уж думал, что сны такого типа проходят с окончанием подросткового периода, но очевидно ошибался. Каждую ночь одно и то же: жёлтые глаза, хриплый голос, пальцы, вцепившиеся в чужую мантию. Гребанный оборотень захватил его мысли и исчезать оттуда не собирался. Он поселился где-то в извилинах мозга, пустил корни и теперь прорастал то ли навязчивой идеей, то ли одержимостью, которую Северус боялся называть своим именем. Первую сову Северус отправил в начале июля. Без лишних слов. Просто сухой клочок пергамента с единственной фразой: «Нам нужно встретиться». Никаких подписей, никаких объяснений — только адрес, выведенный чётким, почти педантичным почерком, за которым угадывалось отчаянное желание хоть как-то контролировать ситуацию. Он даже не удивился, когда сова вернулась без ответа. Сидел на подоконнике в хогсмидской гостинице, смотрел, как дождь хлещет по стёклам, и тихо ненавидел себя за то, что вообще надеялся. Расстроился и разозлился — это да, но не удивился. Будь на месте Римуса он сам, поступил бы точно так же. Со второй совой улетела информация о том, что Северус восстановил стёртые воспоминания. Эта новость должна была стать козырем. Но козырь лёг на стол — и никто его не взял. Тишина длилась неделю. Целых семь дней Снейп мерил шагами скрипучие половицы, перебирал старые книги на полках, рассеянно водил пальцем по корешкам, делая вид, что его не гложет глухое раздражение. Он ждал. Но терпение никогда не было его добродетелью. На восьмой день он снова сел за письмо — за стол, покрытый слоем пыли и пятнами от пролитых когда-то зелий. Однако на сей раз в ход пошли не выверенные фразы и не холодные факты — перо выплёскивало на пергамент всё, что копилось годами. Проклятия, ругательства, ядовитые упрёки — слова лились чёрной смолой, запечатывая конверт злобой, а не сургучом. Сова унеслась в темноту за окном, растворившись в сыром воздухе Тупика Прядильщиков. И почти сразу — как только стук когтей затих — Снейп замер. Пальцы, ещё сжимавшие перо, дрогнули. Вспышка гнева схлынула, оставив после себя лишь горький привкус сожаления. Слишком поздно. Проклятие уже летело в ночи, и отозвать его было нельзя. Он медленно опустился в продавленное кресло, уставившись в тёмный, давно не белённый потолок. Ответа не последовало и на этот раз. Но теперь Снейп понимал: молчание в ответ на оскорбления — это тоже ответ. Где-то наверху, на втором этаже, скрипнула половица — старый дом вздохнул, словно разделяя его горечь. Тупик Прядильщиков никогда не отличался жизнерадостностью, так же, как и сам Северус. Но это лето било все рекорды. Зелья варились из рук вон плохо. Книги, которые он прикупил себе на отпуск, были отвратительно скучными. Он даже выбрался прогуляться по Коукворту, но понял, что занятие это абсолютно бессмысленное. Вылазка в Лондон и то оказалась полезнее. Сменив одежду на маггловскую, Северус было сунулся в знакомый своей толерантностью бар. Однако все представители мужского пола, что там ошивались, были абсолютно непривлекательны. Зато привлекательностью отличился виски со льдом. На пьяную голову Снейп хотел было снова написать Люпину, но отсутствие совы его остановило. Чему он очень обрадовался, когда протрезвел. Потому что, кажется, он хотел написать что-то гневное, а потом что-то сопливое. Вроде нытья о том, что хоть и ненавидит Люпина, но очень скучает и вообще заебался видеть сны с его участием. Спустя пару дней после вылазки в Лондон Снейп сидел в продавленном кресле, закатав левый рукав рубашки до локтя, и смотрел на свою метку. Свет от тусклой лампы иногда мигал, бросая на бледную кожу угрожающие тени. Он всматривался в череп и змею, выжженные на внутренней стороне предплечья, — и ему казалось, или они вправду стали темнее, чем были вчера? Контур проступил отчётливее, словно кто-то обвёл его тушью поверх старой татуировки. Снейп провёл пальцем по рисунку — кожа под подушечкой была горячей. Совсем чуть-чуть, почти незаметно, но горячее, чем должна быть. Или ему только казалось? Он отдёрнул руку, откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Мысль пришла неожиданно — острая, как заноза. А что, если молчание Люпина связано не с тем, что он поступил как полный мудак? Раньше эта версия казалась единственно верной. Логичной. Ожидаемой. Даже заслуженной. Но теперь, глядя на потемневшую метку, Снейп впервые допустил мысль, что причина может быть совсем другой. Он резко сел прямо. Сердце пропустило удар — и затем забилось чаще, тяжелее, гулко отдаваясь в висках. А что, если Темный Лорд возвращается? Он снова посмотрел на метку. В памяти всплыли обрывки старых снов — безжалостные глаза, шипящий голос, холод, пронизывающий до костей. Он сглотнул. В горле пересохло. А что, если пока он сидит здесь, как затворник, в этой маггловской дыре, в магическом мире происходит что-то важное? Взгляд заметался по комнате. Пыльные книги на полках, потухший камин, часы, мерно отсчитывающие секунды, — всё это вдруг показалось ловушкой. Стены давили. Он сидел в этом доме, пил остывший чай, перебирал старые бумаги, пока где-то там, за горизонтом, возможно, собирались тучи. А что, если он пропустил знак? А что, если… Додумать он не успел. Беспокойство и паранойя оказались быстрее. Тело среагировало раньше, чем разум успел включить тормоза. Он уже стоял у стола, уже доставал чистый пергамент, уже макал перо в чернильницу. Он не проверял, ровно ли ложатся буквы, не задумывался над формулировками — писал коротко, резко, требовательно: «Люпин, ответь. Срочно. Это важно». Больше ничего. Подпись, конверт… нахуй конверт. Где сова? Сова — та самая серая, с усталым взглядом — вздохнула, но послушно подставила лапку. Снейп привязал письмо, распахнул окно, и птица нырнула в сумерки, растворившись в сыром вечернем воздухе. И только когда стук крыльев затих, Северус замер. Рука всё ещё сжимала подоконник. Он смотрел в тёмную улицу, и до него медленно доходило: он отправил письмо, даже не попытавшись сначала связаться с кем-нибудь ещё. Не проверил новости. Не написал никому из старых знакомых. Не отправил Патронуса. Ничего. — Мог бы для начала разведать обстановку, параноик, — пробормотал он себе под нос. Голос прозвучал хрипло, почти раздражённо — но раздражение было направлено на самого себя. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами щетину — он забыл побриться. Уже второй день, кажется. Или третий. — Ладно. — Он выдохнул, заставляя себя успокоиться. — С этим можно что-то сделать. Он подошёл к камину. Долго смотрел на остывший пепел, прежде чем набрал в руку Летучего пороха. Каминная сеть вспыхнула изумрудным пламенем, и лицо Альбуса Дамблдора проявилось в языках зелёного огня — спокойное, но глаза смотрели настороженно. Снейп стоял на коленях перед камином, чувствуя, как жар лижет щёки, и говорил. Он рассказывал о метке. О том, как она потемнела. О том, что кожа под ней стала горячее. О том, что это может значить. Голос звучал ровно, без лишних эмоций — он давно научился докладывать факты, словно речь шла о погоде или состоянии ингредиентов в подвале. Но Дамблдор, кажется, слышал больше, чем было сказано. Он выслушал, не перебивая. Поправил очки-полумесяцы, и в их стёклах на миг отразился огонь камина. Когда Снейп закончил, директор помолчал несколько секунд — и только потом заговорил. — Следи за изменениями, Северус. Записывай всё: когда темнеет, когда светлеет, при каких обстоятельствах. Если почувствуешь жжение — сообщи мне немедленно. И будь готов ко всему. Снейп кивнул. Слов больше не требовалось. Зелёное пламя погасло, и гостиная снова погрузилась в полумрак. Он ещё несколько секунд стоял на коленях перед пустым камином, глядя на остывающие угли. Слова Дамблдора — «будь готов ко всему» — повисли в воздухе. Он поднялся, отряхнул колени и закрыл заслонку камина. Металлический лязг прозвучал в тишине особенно гулко. На следующий день он решился на ещё один контакт. Сова улетела в поместье Малфоев с письмом, составленным так осторожно, что даже при перехвате в нём нельзя было найти ничего предосудительного. Простые вопросы о здоровье семьи, о делах в Министерстве, о том, не случилось ли чего примечательного в последнее время. Между строк — тонкий, почти невидимый намёк на то, что Северус кое-что заметил и хотел бы сверить наблюдения. Ответ пришёл через два дня. Люциус, как всегда, был само воплощение аристократической невозмутимости. Пергамент пах дорогими духами и воском с фамильным гербом. Почерк — плавный, уверенный, ни одной лишней буквы. Малфой писал о погоде, о последних новостях с биржи, о том, что Нарцисса чувствует себя хорошо, а Драко радует успехами в учёбе. И между этими светскими любезностями — едва уловимые подтверждения. «Вы правы, в последнее время погода действительно переменчива. Стоит запастись зонтами. Особенно на юге.» Юг. Он имел в виду не погоду. «Я слышал, некоторые садоводы уже готовят теплицы к ранней весне. Говорят, зима будет тёплой.» Теплицы. Ранняя весна. Снейп перечитал эту фразу трижды, вглядываясь в каждую букву. Люциус не стал бы упоминать садоводство без причины — он терпеть не мог возиться с землёй. Значит, информация подтверждалась. Что-то действительно происходило. Где-то там, в магическом мире, под поверхностью повседневной жизни уже начинали шевелиться тени. Снейп сложил письмо, убрал его в ящик стола и запер на ключ. Беспокойство, которое он надеялся унять этим разговором, только усилилось. Он попробовал искать ответы в прессе. С утра следующего дня Снейп отправился в маггловский киоск на углу и купил стопку газет — «Ежедневный пророк», «Придира», даже несколько номеров «Ведьминского еженедельника», хотя терпеть его не мог. Вернулся домой, разложил всё на кухонном столе и принялся перелистывать страницу за страницей. Ничего. «Пророк» пестрел заголовками о предстоящем Чемпионате Мира по квиддичу. Ирландия против Болгарии — аналитика, прогнозы, интервью с игроками. Кто-то сломал метлу, кто-то поставил крупную сумму, кто-то предсказывал победу Виктора Крама. Статьи были длинными, пафосными и абсолютно бесполезными. Снейп переворачивал страницы с нарастающим раздражением. Шуршание газетной бумаги казалось особенно громким в тишине дома. Он пробегал глазами колонки, выискивая хоть что-то — о странных происшествиях, о необъяснимых исчезновениях. Но вместо этого находил лишь рекламу мазей от ушибов и объявления о продаже подержанных котлов. «Придира» оказался ещё хуже — очередная порция теорий заговора о мозгошмыгах и гнилозубов в Министерстве. Снейп отбросил его в сторону с таким видом, будто тот был заражён драконьей оспой. К концу дня он сидел за столом, окружённый разворотами газет, и чувствовал, как внутри закипает глухая злость. Информации не было. Мир, казалось, жил своей жизнью — шумной, яркой, занятой квиддичем и летними распродажами. Он отодвинул стопку газет локтем, и несколько страниц соскользнули на пол. Он не стал их поднимать. На следующий день Снейп сидел на своей кухне, отстранённо перечитывая «Ежедневный пророк». Мог ли он что-то упустить? Кофе раздражающе кислил, сквозняк противно облизывал ноги, а газета всё ещё годилась только на растопку камина. Настроение было хуже, чем на Рождество. Взгляд лениво перемещался по строчкам статьи о «повышении цен на ингредиенты растительного происхождения в связи с распространением новых вредителей». Мысли же были где-то далеко от сельскохозяйственных проблем. Стук в окно буквально выдернул Северуса обратно в реальность, и он поёжился от сквозняка, которого до этого почти не чувствовал. Серая сипуха недовольно смотрела на него сквозь стекло, ожидая, пока глупый человек заберёт послание и даст уже какой-нибудь еды. Северус высыпал перед птицей горсть совиного печенья и с тревогой развернул клочок пергамента. Содержание ответного письма от Люпина в основном сводилось к вопросу — нахрена ты мне пишешь — и сухому уверению в том, что он в безопасности. Но и этого оказалось достаточно. Достаточно для того, чтобы кофе уже не казался таким мерзким, сквозняк — раздражающим, а собственное настроение — отвратительным. Северус улыбнулся только разомлевшей от еды сове. Та в ответ округлила глаза, будто пытаясь сказать человеку: «Не смей! Никуда я не полечу прямо сейчас!» Но Снейпу было не до жалости к птице. Собравшись с духом, он всё-таки решился написать Римусу то, что следовало сказать ещё в первом письме. «Прости меня» Два слова, которые он ненавидел. Память подбросила ему воспоминания школьного времени, когда он говорил их своему единственному лучшему другу, а та в ответ разворачивалась и уходила. Поэтому, чтобы в этот раз не наступить на те же грабли, одними извинениями он решил не ограничиваться. «Кое-что происходит, о чём я не могу написать в письме. Что-то действительно опасное. Мы можем встретиться?» Северус надеялся, что в этих строчках достаточно интриги, чтобы замотивировать осторожного оборотня ответить на его приглашение. К тому же он действительно хотел его предупредить.