Алое пламя

Гроза пришла с залива. Весь день небо над Королевской Гаванью было свинцово-серым, тяжёлым, словно налитым грядущей бедой. К вечеру тучи сгустились, и первые раскаты грома прокатились над Красным замком, сотрясая древние камни. Ветер выл в печных трубах, дождь хлестал по стрельчатым окнам, и в покоях принцессы Дейны было темно, несмотря на ранний час. Она сидела у камина, поджав ноги под себя, и смотрела в огонь. Пламя плясало на поленьях, отбрасывая на стены длинные, извивающиеся тени. В руках она держала книгу — ту самую историю дорнийских войн, которую пыталась читать уже несколько дней, — но строки расплывались перед глазами. Мысли были далеко. Эймонд улетел три дня назад. Три дня — и ни весточки. Она знала, что он отправился в Штормовой Предел, чтобы заручиться поддержкой лорда Борроса Баратеона. Знала, что это опасное поручение, хотя сам Эймонд говорил о нём с обычной холодной уверенностью. «Баратеоны поддержат сильного», — сказал он тогда, застёгивая дублет. И всё же Дейна не могла отделаться от тревоги, которая поселилась где-то под сердцем и грызла её днём и ночью. Она сама не понимала, почему так нервничает. Какое ей дело до того, вернётся ли он? Он угрожал ей. Запирал её. Смотрел на неё с презрением, которое лишь изредка сменялось чем-то иным — тёмным, голодным, почти нежным, но всегда недолговечным. Она должна была бы радоваться его отсутствию. Должна была бы наслаждаться одиночеством и свободой — насколько свобода вообще была возможна под надзором стражи. Но вместо этого она сидела у огня, прислушиваясь к каждому звуку, и ждала. Дождь усилился. Молния расколола небо над заливом, и на мгновение спальня озарилась белым, призрачным светом. Дейна вздрогнула, и книга соскользнула с её колен на пол. Она не стала поднимать её. Где он? Почему не возвращается? Слухи в замке ползли, как змеи. Служанки шептались, что королева Алисента и король Эйгон послали Рейнире предложение мира. Что вдовствующая королева отправила на Драконий камень мейстера с условиями: Рейнира сохранит Драконий камень в своём владении, а её сыновья получат высокие должности при дворе. Но Рейнира отказалась. Говорили, что она разорвала письмо в клочья и велела мейстеру передать, что признаёт лишь одну королеву — себя. А Деймон, её муж и дядя Дейны, поклялся, что скорее сожжёт Королевскую Гавань дотла, чем позволит узурпатору сидеть на Железном троне. Война. Война неизбежна. Но, может быть... может быть, ещё можно что-то изменить? Может быть, если Эймонд вернётся с известием, что Штормовой Предел поддержал Эйгона, и другие лорды последуют за ним, Рейнира увидит, что большинство не на её стороне? Может быть, она отступит? И тогда всё будет хорошо. И они снова станут семьёй — пусть не любящей, пусть разрозненной, но семьёй. И Деймон вернётся в замок с визитом, и она сможет увидеть его хоть мельком... При этой мысли Дейна поймала себя на странном, тревожном чувстве. Она всё ещё думала о Деймоне. Всё ещё представляла его лицо, его усмешку, его серебряные волосы. Но теперь эти образы были какими-то... далёкими. Как будто она смотрела на них сквозь мутное стекло. Раньше мысли о дяде жгли её изнутри, заставляли метаться по спальне, сжимать кулаки. Теперь же они были просто... воспоминаниями. Отголосками прежней одержимости, которая куда-то ушла, оставив после себя пустоту. И в этой пустоте поселился кто-то другой. Кто-то с сапфировым глазом и холодной усмешкой. Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Снова гром. Снова молния. А затем — звук, от которого кровь застыла в жилах. Драконий крик. Он донёсся откуда-то сверху, с неба, пробиваясь сквозь шум грозы. Низкий, утробный, вибрирующий — крик древней драконицы, которая была старше самого Красного замка. Вхагар. Дейна узнала бы этот голос из тысячи. Он был похож на скрежет камней в глубине горы, на раскат далёкого землетрясения, на зов самой смерти. Она вскочила, опрокинув скамеечку для ног. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он вернулся. Эймонд вернулся. Не помня себя, она бросилась к двери. — Принцесса, — стражник, стоявший у входа в её покои, вытянулся по стойке смирно. — Принц Эймонд приказал вам оставаться... — К чёрту приказы! — выкрикнула она. — Мой муж вернулся из дальнего полёта, и я хочу видеть его! Ты проводишь меня в Малый зал, или я пойду одна, а ты будешь объяснять принцу, почему его жена бродила по замку без сопровождения. Стражник колебался лишь мгновение. Затем коротко кивнул. — Следуйте за мной, принцесса. Они шли через тёмные коридоры, освещённые лишь редкими факелами. Где-то за окнами выла буря. Дождь хлестал по стёклам, ветер завывал в бойницах. Красный замок, обычно полный жизни, казался вымершим — только стража на постах да редкие слуги, жавшиеся к стенам. Все словно чувствовали: что-то случилось. Что-то страшное. Когда Дейна вошла в Малый зал, её встретила тишина. Не обычная тишина королевских покоев, а тяжёлая, гнетущая, пропитанная напряжением. Свечи горели в канделябрах, отбрасывая дрожащий свет на каменные стены. За высокими окнами сверкали молнии. И посреди зала, мокрый с головы до ног, стоял Эймонд. Она едва узнала его. Не потому, что он изменился внешне — тот же чёрный дублет, те же серебряные волосы, хоть и прилипшие к лицу и шее от дождя, та же чёрная кожаная повязка на левом глазу. Но что-то в нём было иначе. Он стоял, широко расставив ноги, словно пытался удержать равновесие на качающейся палубе корабля. Его лицо было бледным, как мел. А в единственном глазу горело что-то такое, чего Дейна никогда не видела раньше. Смесь. Дикая, невообразимая смесь ужаса и удовлетворения. Он выглядел как человек, который совершил нечто чудовищное и ещё не до конца осознал это. Как человек, который горит изнутри — то ли от триумфа, то ли от муки. Рядом с ним стояли Алисента и Отто Хайтауэр. Вдовствующая королева казалась ещё белее на фоне своего траурного платья. Её рука прижималась к губам, глаза были расширены от шока. Она выглядела так, словно ей только что сообщили о смерти ещё кого-то близкого. А Отто Хайтауэр, Десница короля, стоял с каменным лицом, но в его глазах кипела едва сдерживаемая ярость. Его руки, сжатые за спиной, побелели от напряжения. А вот Эйгон — король Эйгон Второй — сиял. Он стоял возле окна, с кубком вина в одной руке и надкусанным яблоком в другой, и улыбался. Улыбался так широко и неприкрыто, что у Дейны внутри всё похолодело. — Что... — начала она, но голос сорвался. Она откашлялась и попыталась снова. — Что случилось? Алисента повернулась к ней, и в её глазах мелькнула тень раздражения — или, может быть, боли. — Ты не должна здесь находиться, — произнесла она глухо. — Это не для женских ушей. — Я спросила: что случилось? — повторила Дейна, не обращая внимания на слова свекрови. Её взгляд был прикован к Эймонду. Он посмотрел на неё. Их глаза встретились, и в этот миг Дейна почувствовала, как что-то рушится внутри неё. Что-то, чего она не могла назвать. Предчувствие? Надежда? Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Словно она была не его женой, а зеркалом, в котором отразилось его собственное чудовище. — Люцерис мёртв, — произнёс Эймонд. Голос его был хриплым, надтреснутым. — Я убил его. Мир покачнулся. Дейна отступила на шаг, хватаясь за спинку ближайшего кресла. Воздух стал густым, как вода, и она не могла вдохнуть. Люк? Люцерис? Их племянник? Тот самый мальчик, который когда-то выбил Эймонду глаз на Дрифтмарке — но это было в детстве, в нелепой, глупой детской драке! Сын Рейниры, юный, живой... теперь мёртв? — Быть того не может, — прошептала она. — Ты... ты лжёшь. — Я не лгу, — отозвался Эймонд. Он всё ещё смотрел на неё, и в его глазу горел тот самый странный, пугающий огонь. — Я убил его. Его и его дракона. Там, над Штормовым Пределом. В грозе. — Хороший зачин! — провозгласил Эйгон, поднимая кубок. Его голос был полон почти неприличного восторга. — Ты слышала, сестра? Мой брат показал этим бастардам, что бывает с теми, кто смеет поднимать руку на принца крови. Один из сыновей Рейниры мёртв. Её позиции ослаблены. Теперь все увидят, что «зелёные» не шутят! — Замолчи! — голос Алисенты прозвенел, как удар хлыста. Она повернулась к Эйгону, и её лицо исказилось гневом. — Ты не понимаешь, что он наделал! Ты вообще ничего не понимаешь! Эйгон моргнул, явно не ожидая такой реакции от матери. — Но матушка... — Ты убил не только мальчика! — Алисента снова повернулась к Эймонду, и теперь её голос дрожал — не от страха, а от бессильной ярости. — Ты убил всякую надежду на мир! Ты понимаешь это? Всякую надежду! Я пыталась договориться с Рейнирой. Я посылала ей письма. Я предлагала условия. А теперь... теперь она никогда не простит нас. Никогда! Война из политического спора превратилась в личную кровную месть, и виноват в этом ты! Эймонд молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но Дейна видела, как дрогнули его пальцы, сжимавшие ремень дублета. — Ты потерял только один глаз, — произнёс Отто Хайтауэр, и его голос был холоден, как зимний ветер. — Как же ты мог быть настолько слеп? Старый Десница шагнул вперёд, и в его глазах, устремлённых на внука, не было ни капли тепла. Только разочарование. Только гнев. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты дал Рейнире мученика. Ты дал ей повод мстить — и не просто мстить, а мстить с яростью матери, потерявшей сына. Колеблющиеся лорды, которые ещё не решили, кого поддержать, теперь будут сочувствовать ей. А мы... мы будем выглядеть убийцами детей. — Он заслужил это, — произнёс Эймонд глухо. — Он выбил мне глаз. — Он был мальчишкой! — рявкнул Отто. — Ему было четырнадцать! А ты — взрослый мужчина, принц крови, на самом большом драконе в мире! Ты погнался за ним, как ястреб за воробьём, и разорвал его на куски! И ты думаешь, это победа? Ты думаешь, это честь? — Довольно, — перебил Эйгон, вставая между дедом и братом. Его собственная улыбка померкла, но не исчезла. — Дед, ты слишком мрачен. Да, это война. Да, будут жертвы. Но лучше пусть гибнут их дети, чем наши! — Ты не понимаешь, — повторила Алисента, качая головой. — Ты не понимаешь, что теперь будет. — Будет пир! — отрезал Эйгон. — Я закачу пир в честь моего брата, который показал этим выродкам, что такое Таргариенская ярость. Ты слышишь, Эймонд? Сегодня мы празднуем! Эймонд не ответил. Он всё ещё смотрел на Дейну. И она видела — видела за бравадой, за холодом, за этим горячечным, пугающим блеском в глазу — что-то другое. Что-то, что он пытался спрятать. Он дрожал. Не от холода — от чего-то иного. Его пальцы, сжимавшие ремень, побелели. На виске билась жилка. — Иди переоденься в сухое, брат, — сказал Эйгон, хлопая его по плечу. — А потом приходи в Большой зал. Мы выпьем за твою победу. Эймонд молча развернулся. Его взгляд всё ещё был прикован к Дейне. Он подошёл к ней, взял под локоть — и его пальцы были ледяными, жёсткими, как стальные клещи. — Идём, — произнёс он тихо. И она пошла. Они шли через коридоры в полной тишине. За окнами бушевала гроза. Гром сотрясал стены замка. Факелы чадили на сквозняках, отбрасывая пляшущие тени. Стража вытягивалась перед ними, но Эймонд не замечал никого. Он шагал, глядя прямо перед собой, и его лицо было маской, за которой клокотало что-то страшное. Когда дверь их спальни захлопнулась за ними, тишина стала ещё глубже. Эймонд отпустил её локоть и, не говоря ни слова, подошёл к столу. Там стоял кувшин с вином. Он взял его, не стал наливать в кубок — просто поднёс к губам и пил. Долго. Жадно. Кадык дёргался на горле. Вино текло по подбородку, капало на дублет. Дейна стояла у двери, не зная, что сказать. Что вообще можно сказать человеку, который только что признался в убийстве их племянника? Он опустил кувшин — тот был уже наполовину пуст. Повернулся к ней. Его глаз блестел — от вина ли, от грозы ли, от чего-то иного. — Зачем ты пришла? — спросил он. — В зал. Зачем? — Я хотела увидеть тебя, — ответила она. Голос её дрогнул, хотя она изо всех сил старалась говорить ровно. — Я слышала Вхагар. Я... я беспокоилась. Он коротко, зло рассмеялся. — Беспокоилась? Обо мне? О, это нечто новое. — Он снова поднёс кувшин к губам. — И что же ты увидела? Ты довольна? — Я... — Дейна запнулась. — Я не знаю, что я увидела. Расскажи мне, что произошло. Расскажи, как это случилось. Он молчал. Пил. Потом ещё. Дейна видела, как вино действует на него: щёки раскраснелись, движения стали более резкими, а в глазу появилась та особенная, пьяная прозрачность, за которой уже не спрятать чувства. — Не хочешь отвечать? — спросила она тихо. — Или не можешь? — Я могу! — рявкнул он, ударяя кувшином по столу. Вино выплеснулось через край. — Я могу, и я расскажу. Ты хочешь знать? Ты правда хочешь знать, что случилось с твоим драгоценным племянником? — Он был и твоим племянником тоже. — Он был бастардом! — выкрикнул Эймонд, и его глаз сверкнул. — Бастардом, который выбил мне глаз и остался безнаказанным! Ни наказания, ни извинения, ничего! Мать говорила, что он должен понести кару, а наш отец... наш любящий отец просто отмахнулся! Потому что Рейнира — его любимица, а её щенки — неприкасаемые! Он тяжело дышал, сжимая край стола. Затем заговорил — медленно, спотыкаясь, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Я прилетел в Штормовой Предел первым. Лорд Боррос принял меня. Он согласился поддержать Эйгона. Потом прилетел Люцерис. Он был посланником своей матери. Хотел просить Борроса о поддержке. Но было поздно — я уже заключил союз. Боррос не позволил нам сражаться в его зале — законы гостеприимства священны. Но одна из его дочерей посмеялась над Люком. Сказала, что он даже не настоящий Веларион. А я... я потребовал, чтобы Люк отдал мне свой глаз. Долг, сказал я. Долг, который он задолжал мне десять лет назад. Эймонд замолчал, глядя куда-то в стену. За окном сверкнула молния, на мгновение осветив его лицо — искажённое, мучительное, прекрасное в своём страдании. — Он отказался, — продолжил он глухо. — Сказал, что обещал матери не сражаться. И ушёл. Сел на своего дракона и улетел. А я... я не мог позволить ему уйти. Я полетел за ним. Я хотел напугать его. Хотел поглумиться. Хотел, чтобы он знал, что я могу его догнать, могу раздавить, могу сделать с ним всё, что захочу. Мы летели над заливом, в грозе. Я кричал ему, смеялся, требовал, чтобы он вернул мне глаз. А потом... Потом Арракс, его дракон, испугался. Он атаковал Вхагар — плюнул пламенем ей в морду. И Вхагар... Вхагар взбесилась. Он сглотнул. Его пальцы сжались в кулак. — Ты знаешь, что бывает, когда дразнишь самого большого дракона в мире? Она просто... разорвала их. Арракса и Люка. Я пытался остановить её. Я кричал ей команды на валирийском. Но она не слушала. Вхагар не слушает никого — она слишком стара, слишком велика, слишком своевольна. Они упали в море. Я видел, как они падают. Я видел, как вода смыкается над ними. И я ничего не мог сделать. Он замолчал. Тишина в комнате стала такой густой, что Дейна слышала биение собственного сердца. — Ты хотел его убить? — спросила она тихо. — Там, в небе. Когда ты летел за ним. Ты хотел, чтобы он умер? Эймонд дёрнулся, как от удара. Его рука метнулась к кувшину — но вместо того, чтобы поднести его к губам, он швырнул кувшин в стену. Глиняные осколки брызнули во все стороны. Вино растеклось по камню тёмной, кровавой лужей. — Да! — заорал он. — Да, я хотел! Я мечтал об этом! Каждый день после того, как он выбил мне глаз! Ты думаешь, я не представлял, как он умрёт? Я представлял это во всех подробностях! И мечом, и огнём, и драконьими когтями! Я хотел, чтобы он страдал! Я хотел, чтобы он знал: расплата придёт, и она будет страшной! Он повернулся к ней, и его лицо было лицом безумца — искажённое, красное, с горящим глазом. Грудь тяжело вздымалась. Дыхание было хриплым. — Ты думаешь, я чудовище? — выкрикнул он. — Ты сомневалась? Ты, которая называла меня чудовищем с тех пор, как нас поженили? Так вот — я чудовище! Я убил мальчишку! Я разорвал его на куски в небе над Штормовым Пределом! И знаешь что? Мне плевать! Он рухнул на колени. Это произошло так внезапно, что Дейна вздрогнула. Одно мгновение он стоял перед ней — высокий, грозный, полный ярости. А в следующее — уже стоял на коленях, уткнувшись лицом в её живот, и его руки сжимали её бёдра с такой силой, что она чувствовала каждый палец через ткань платья. — Я не хотел, — прошептал он. Голос его был надломленным, хриплым, пьяным. — Я не хотел. Я хотел напугать его. Только напугать. Но Вхагар... я не смог остановить её... я не смог... Он прижался лицом к её животу, и она почувствовала, как его плечи вздрагивают. Он не плакал — нет, Эймонд Таргариен не плакал. Но он дрожал. Дрожал так, словно его тело разваливалось на части. Дейна замерла. Она не знала, что делать. Перед ней на коленях стоял человек, который только что признался в убийстве. Человек, который угрожал ей, запирал её, унижал. Человек, которого она клялась ненавидеть. И вместе с тем — её муж. Её альфа. Человек, который держал её в своих объятиях и заставлял забывать обо всём на свете. Что-то внутри неё дрогнуло. — Это неправда, — сказала она тихо. Он замер. — Что? — Неправда, — повторила она, и её пальцы сами потянулись к его волосам. — Ты не хотел. Ты не хотел его убивать. Ты говоришь «да», но твои глаза говорят «нет». Я вижу тебя, Эймонд. Я вижу тебя. Он поднял лицо. Его глаз — сапфировый, пьяный, полный муки — впился в неё. — Ты не знаешь... — Я знаю, — перебила она мягко. — Я знаю, каково это — хотеть того, чего на самом деле не хочешь. Я знаю, каково это — сделать что-то ужасное, а потом не знать, как с этим жить. Ты не чудовище, Эймонд. Ты человек, который совершил чудовищный поступок. Это разные вещи. Он смотрел на неё долго. Потом его веки опустились, и он снова прижался лицом к её животу — но теперь уже не с силой, а с отчаянием, как утопающий прижимается к обломку корабля. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. Не уходи. — Я не уйду, — сказала она, гладя его по мокрым волосам. — Я здесь. Они просидели так несколько минут. Может быть, дольше. За окнами выла гроза, дождь хлестал по стёклам, гром сотрясал небеса. А в спальне, на коленях, принц Таргариенов держался за свою жену, как за единственную опору в мире, который он сам разрушил. Потом он поднял голову. Его лицо было другим — не безумным, не яростным, а просто измученным. Глаз покраснел от вина и от того, что он не позволял себе назвать слезами. — Пир, — произнёс он хрипло. — Эйгон хочет пира. — К чёрту пир, — сказала Дейна. — К чёрту пир, — повторил он, и что-то похожее на усмешку мелькнуло в уголке его губ. — Моя жена говорит мудрые вещи. Он поднялся — медленно, тяжело, держась за неё. Его руки всё ещё дрожали. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде было что-то новое. Что-то, чему Дейна не могла подобрать названия. — Я пьян, — сказал он. — Я заметила. — Я, наверное, не должен... — Заткнись, — сказала она. И поцеловала его. Поцелуй был горьким — с привкусом вина и пепла. Но под горечью скрывалось что-то ещё. Отчаяние. Потребность. Жажда забытья. Он отвечал на поцелуй яростно, словно надеясь утопить в нём свою боль. Его руки скользнули по её спине, притягивая ближе. Её пальцы запутались в его волосах, всё ещё мокрых от дождя. Он подхватил её на руки — так же, как в ту первую ночь после течки, — и понёс к кровати. Она не сопротивлялась. Она не хотела сопротивляться. Она хотела того же, чего хотел он: забыться. Исчезнуть. Раствориться в чём-то, что не было болью. Он опустил её на простыни — те самые простыни, которые ещё хранили запах их тел. Его дублет полетел на пол. Его рубашка — следом. Свет камина играл на его обнажённой груди, на шрамах, на напряжённых мышцах. Он был прекрасен и страшен одновременно — воин, убийца, альфа, муж. — Ты уверена? — спросил он, нависая над ней. — Да, — выдохнула она. — Да. Он не стал медлить. Его губы впились в её шею, руки скользнули по её телу, срывая одежду. Она выгнулась под ним, чувствуя, как желание — жгучее, неумолимое — поднимается из глубины её существа. Это было не так, как раньше. Не игра, не страсть, не инстинкт. Это было... другое. Горькое. Отчаянное. Словно они оба пытались спастись — и тонули вместе. Их тела двигались в унисон — влажные от пота, освещённые лишь огнём камина. За окнами выла гроза, но здесь, в спальне, бушевала своя буря. Толчки его бёдер были мощными, почти грубыми — словно он пытался вытрахать из себя вину. А может, так и было. Дейна чувствовала каждое его движение, каждый стон, каждый хриплый вдох, и отвечала тем же — с яростью, с нежностью, с отчаянием, которое было зеркальным отражением его собственного. — Мой, — прошептала она, не узнавая свой голос. — Мой альфа. — Твой, — ответил он. — Моя омега. Волна накрыла их одновременно — ослепительная, разрушительная, как молния, что расколола небо за окном. Они рухнули в объятия друг друга, мокрые от пота, тяжело дышащие. И впервые за эту ночь Эймонд не выглядел как человек, который хочет умереть. Он выглядел как человек, который только что понял, что жить всё-таки стоит. Позже, когда гроза утихла, а догорающие угли камина едва освещали комнату, Дейна лежала на спине, глядя в потолок. Эймонд спал, уткнувшись лицом в её грудь. Его рука была перекинута через её талию — собственнически, тяжело. Его дыхание было ровным и спокойным. Во сне он снова выглядел моложе. Беззащитнее. Человечнее. Она гладила его по волосам и думала. Он убил Люка. Их племянника. Сына Рейниры. Это не изменить, не исправить, не отменить. Война, которая раньше была лишь угрозой на горизонте, теперь стояла у дверей. И Эймонд, её муж, стал её первой кровью. Что теперь будет? Рейнира никогда не простит этого. Деймон — тем более. «Сын за сына» — так, кажется, всегда говорил дядя, когда отправлялся давить очередное восстание на Ступенях. Теперь он не остановится, пока не отомстит. И Эйгон, этот безмозглый павлин, радуется убийству, не понимая, что навлёк на их семью бурю, которую нельзя будет пережить. А она, Дейна, застряла между двух огней. Сестра королевы — и жена врага. Омега, которая ненавидела своего альфу, а теперь... что? Она посмотрела на спящего Эймонда. На его расслабленное лицо. На шрам под повязкой. На серебряные волосы, разметавшиеся по подушке. Она вспомнила то, что он говорил — «не уходи, пожалуйста, не уходи». Вспомнила, как он дрожал в её руках. Вспомнила, как он смотрел на неё там, в Малом зале, когда признался в убийстве. В этом взгляде было всё: ужас, вызов, мольба. Он ждал, что она отвернётся. Ждал, что она в ужасе отшатнётся от него — чудовища, убийцы детей. И когда она не отшатнулась, что-то в нём сломалось. Что-то, что он строил годами — стена, за которой он прятал свою боль. «Ты потерял только один глаз. Как же ты мог быть настолько слеп?» — спросил его дед. Но, может быть, дело было не в слепоте. Может быть, он видел слишком хорошо. Видел ту несправедливость, которую пережил в детстве. Видел насмешки, презрение, безразличие отца. Видел всё это — и носил в себе, пока оно не прорвалось. И прорвалось оно в самое неподходящее время, в самом неподходящем месте, с самыми страшными последствиями. Кто он теперь? Чудовище, как он сам сказал? Или сломленный человек, который совершил ужасную ошибку? Она не знала. Но одно она знала точно: когда он рухнул перед ней на колени, она не увидела чудовища. Она увидела своего мужа. Своего альфу. Своего... кого? Она не могла заставить себя произнести это слово даже мысленно. Оно было слишком опасным. Слишком уязвимым. Слишком похожим на капитуляцию. Но оно уже жило в ней. И она не могла избавиться от него. Она закрыла глаза и прижалась щекой к его макушке. Запах перца и металла, ставший почти родным, окутал её. Где-то за окнами, над заливом, рассеивались последние тучи. Гроза ушла — но буря только начиналась.