Алое пламя

День начался как обычно — серый, промозглый, пропитанный сыростью древнего замка. Дейна проснулась поздно, чувствуя странную тяжесть в теле, словно она не спала вовсе, а боролась всю ночь с невидимым противником. За окном моросил мелкий дождь, и капли барабанили по каменному подоконнику с монотонной, усыпляющей размеренностью. Она списала своё состояние на погоду. На тоску. На бесконечное, изматывающее ожидание, которое тянулось уже которую неделю. Но когда она поднялась с постели и подошла к умывальному тазу, что-то заставило её замереть. Запах. Её собственный запах изменился. Она не сразу поняла это, но когда наклонилась над тазом, чтобы плеснуть водой в лицо, уловила его — тонкий, сладковатый аромат, исходивший от её кожи. Не такой сильный, как во время первой течки, но уже заметный. Уже манящий. Так пахнет нагретый солнцем мёд, когда его только начинают собирать из сот. Сердце пропустило удар. «Нет. Только не сейчас. Только не здесь.» Она отогнала эту мысль, как отгоняют назойливую муху. Может быть, ей показалось. Может быть, это от духоты. Она умылась холодной водой, растерла кожу до красноты и оделась в то самое серое платье, которое стало её ежедневной униформой. Простая шерсть, грубая на ощупь, без единого украшения. Платье пленницы. Но сегодня даже эта грубая ткань казалась ей слишком тёплой, слишком тесной. Она решила выйти на прогулку. Свежий воздух должен был помочь. Во дворе Харренхолла, как всегда, кипела жизнь. Солдаты тренировались на плацу — звон мечей, крики командиров, грубый смех. Кузнецы чинили доспехи у походных горнов. Где-то ржали лошади. Дейна шла по внешнему периметру двора, сопровождаемая двумя неизменными стражниками, и вдыхала холодный, сырой воздух. Но прохлада не приносила облегчения. Ветер дул с озера, пронизывающий, ледяной — она должна была бы мёрзнуть в своём тонком платье и шали. Но вместо этого она чувствовала, как по спине бегут струйки пота. Щёки горели. Ладони стали влажными. Она сжимала и разжимала пальцы, пытаясь унять дрожь, но дрожь не унималась. А потом она заметила кое-что ещё. Солдаты. Когда она проходила мимо них, некоторые поднимали головы. Задерживали взгляд. Один — молодой, рыжеволосый, с веснушками на носу — откровенно уставился на неё, и его ноздри раздувались, как у гончей, почуявшей дичь. Дейна быстро отвела глаза и ускорила шаг. Внутри всё похолодело. Течка. Это действительно она. И она приближается быстрее, чем в первый раз — гораздо быстрее, как лавина, набирающая скорость. Она почти бегом вернулась в Башню Вдовы. Захлопнула дверь, привалилась к ней спиной, тяжело дыша. В висках стучало. Перед глазами плыли красные круги. Что делать? Что делать?! Она в замке, полном чужих альф. Солдаты, рыцари, лорды — все они альфы, все они почуют её. И главное — Деймон. Деймон, который уже давно смотрит на неё с этим тёмным, собственническим блеском в глазах. Деймон, который не привык отказывать себе в желаниях. Деймон, который сейчас фактически её тюремщик — и единственный альфа, который имеет к ней доступ. Она не сможет противиться. Все легенды, все истории, прочитанные ею в книгах и услышанные от придворных дам, твердили одно: омега в течке не властна над собой. Инстинкт сильнее разума. Желание сильнее воли. И если рядом окажется альфа — подходящий альфа, сильный, доминантный, — она подчинится. Рано или поздно. А Деймон был подходящим альфой. Слишком подходящим. Тот самый альфа, о котором она грезила годами. Тот самый запах, который когда-то был для неё наркотиком. Если он окажется рядом, когда течка разразится в полную силу... Она застонала, прижимая ладони к пылающим щекам. Нет. Она не допустит этого. Она — жена Эймонда. Она носит его метку на плече, его прикосновения в памяти, его имя. Она не предаст его. Не предаст то хрупкое, едва зародившееся чувство, которое она даже не осмеливалась назвать по имени, но которое уже пустило корни в её сердце. Дейна рванулась к умывальному тазу и принялась обтирать тело холодной водой. Шея. Грудь. Запястья. Она тёрла кожу с такой силой, что та покраснела и начала саднить. Но этого было мало. Запах проступал снова, едва она успевала высохнуть. Тогда она вспомнила о травах. В углу комнаты, на дубовом столике, стояла небольшая бронзовая курильница — высокая, на тонкой ножке, с прорезями в крышке, через которые выходил дым. Такие использовали в септах и богатых домах для благовоний, и здесь, в Харренхолле, эта курильница, должно быть, служила прежним владельцам для маскировки запаха сырости. Дейна схватила пучок сушёных трав, что нашёлся в шкафу — шалфей, лаванда, что-то горьковатое, напоминавшее полынь, — и бросила его на тлеющие угли, которые ещё теплились в курильнице после утренней растопки камина. Густой, ароматный дым повалил из прорезей, заполняя комнату. Запах был резким, почти удушающим, но он перебивал её собственный аромат — по крайней мере, частично. Дейна выдохнула с облегчением и принялась мерить шагами комнату. Это временная мера. Травы сгорят, и запах вернётся. Ей нужно что-то ещё. Что-то, что сможет подавить течку или хотя бы отсрочить её. Она вспомнила, как Мирра когда-то рассказывала о женщинах в Блошином дне, которые использовали особые снадобья, чтобы пережить течку без альфы. Отвары, притупляющие желание. Мази, охлаждающие жар. Это было опасно — такие снадобья часто имели побочные эффекты, — но что ей оставалось? Она схватила за руку служанку-бету, которая принесла ей обед — немолодую, сухопарую женщину с испуганными глазами по имени Бетта. — Скажи мне, — проговорила Дейна, припирая женщину к стене и понижая голос до шёпота, — здесь есть кто-то, кто может помочь омеге в течке? Какая-нибудь знахарка? Ведьма? Глаза Бетты расширились. — Принцесса... я... не знаю... — Знаешь. — Дейна сжала пальцы на её плече. — Говори. — Есть... есть одна, — прошептала служанка, дрожа. — Алис Риверс. Она живёт в лесу, у озера. Говорят, она бастард дома Стронгов, бывшая любовница... кого-то важного. Она знает травы, зелья, заговоры. Но, принцесса, она опасна! Она не в своём уме, люди боятся её! — Мне плевать, в своём она уме или нет! — отрезала Дейна. — Ты пойдёшь к ней и принесёшь мне снадобье от течки. Скажешь, что это для... для подруги. Для сестры. Кого угодно. Главное — принеси. Бетта побледнела. — Принцесса, я не могу! Если принц Деймон узнает... если кто-то узнает, что я вмешиваюсь в течку омеги... меня повесят! И вас тоже... вы не понимаете, течка — это дар, её нельзя подавлять, омега может заболеть, может умереть, и... — Если ты не пойдёшь, — перебила Дейна, и в её голосе зазвенела сталь, — я скажу Деймону, что ты пыталась меня отравить. Кому он поверит — принцессе крови или служанке-бете? Бетта замерла. Её губы побелели. — Принцесса... — прошептала она, и в её глазах стояли слёзы. — Это жестоко. — Война жестока, — ответила Дейна. — И я не собираюсь терять своего мужа из-за того, что мой дядя не умеет держать себя в руках. Иди. Немедленно. Служанка сглотнула, коротко кивнула и выскользнула за дверь. Дейна осталась одна. Время тянулось бесконечно. Она продолжала мерить шагами комнату, останавливаясь только для того, чтобы подбросить трав в курильницу. Дым ел глаза, щекотал горло, но она терпела. Главное — запах. Запах не должен просочиться наружу. Но тело предавало её. Жар нарастал. То, что утром было лёгким дискомфортом, к вечеру превратилось в настоящую лихорадку. Кожа горела, одежда казалась наждачной бумагой, грудь налилась тяжестью, а между ног стало влажно. Сладкий, мускусный аромат пробивался даже сквозь дым курильницы — сильнее, настойчивее, требовательнее. Омега внутри неё просыпалась. И она была голодна. «Альфа, — шептал внутренний голос. — Альфа. Где альфа? Мне нужен альфа. Позови альфу.» — Заткнись, — прошипела Дейна, сжимая виски ладонями. — Заткнись, заткнись, заткнись. Но голос не замолкал. Он становился громче — низкий, утробный, первобытный. Он расползался по телу жаркими волнами, скручивал мышцы, заставлял бёдра сжиматься в тщетной попытке унять зуд. Она села на кровать, обхватив колени руками, и принялась раскачиваться из стороны в сторону, как ребёнок в лихорадке. Где Бетта? Почему её так долго нет? Дверь отворилась. Дейна вскинула голову, и её сердце подпрыгнуло к горлу. Но это была не служанка. Это был Деймон. Он вошёл, пригнувшись под низкой притолокой, и сразу же остановился. Его ноздри раздулись. Бровь поползла вверх. — Что за вонь? — произнёс он, оглядывая комнату. Его взгляд наткнулся на курильницу, из которой всё ещё валил густой, ароматный дым. — Ты решила задохнуться? Я учуял это ещё с лестницы. — Это... благовония, — выдавила Дейна, не поднимая глаз. — Я молилась. — Молилась? — он усмехнулся и шагнул ближе. — С каких пор ты стала набожной? Он подошёл к курильнице, наклонился, втянул носом дым. Затем закашлялся и отмахнулся от дыма рукой. — Полынь и шалфей. Это не для молитв. Это для... — он осёкся. Его ноздри снова раздулись — на этот раз не от дыма. Он медленно выпрямился, повернулся к ней, и его глаза пристально уставились на неё из-под полуопущенных век. Он снова вдохнул — медленно, глубоко, как гончая, берущая след. И тогда его губы растянулись в улыбке. Не холодной, не насмешливой. Греховной. Хищной. Улыбке альфы, который только что обнаружил, что его добыча созрела. — Течка, — произнёс он. Это был не вопрос. Дейна замерла. Её сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит рёбра. Она хотела солгать, но её тело не умело лгать. Запах говорил за неё. Влажные, полуоткрытые губы. Расширенные зрачки. Испарина на лбу. — Боишься? — спросил он, делая шаг к ней. — Нет, — ответила она, и голос её предательски дрогнул. — Мне просто противно. — Противно? — он рассмеялся негромко, грудным смехом. — А пахнет иначе. — Держись от меня подальше, — прошептала она, отступая к стене. — Или что? — он шагнул ближе, отрезая ей пути к отступлению. — Ты боишься не меня. Ты боишься себя. Она хотела возразить, но он был уже рядом. Его запах — мускус, раскалённый металл, драконье пламя — ударил ей в ноздри, пробивая даже плотную завесу дыма. И омега внутри неё застонала. В прямом смысле застонала, и Дейна прикусила язык, чтобы этот стон не вырвался наружу. — Ты дрожишь, — произнёс он, и его голос стал низким, вкрадчивым, обволакивающим. — Твоё тело горит. Твоя омега зовёт альфу. Так зачем мучиться? — У меня есть альфа, — выдавила она. — Эймонд. Мой муж. — Твой муж далеко. — Он провёл пальцами по её щеке, и она вздрогнула, как от удара током. — А я — здесь. Я тот альфа, которого ты хотела всю свою жизнь. Скажи мне, маленькая племянница: разве ты не мечтала об этом? Разве не представляла себе, как я буду прикасаться к тебе? — Это было... до того, как я узнала тебя настоящего. — Настоящего? — он усмехнулся. — Я всегда был таким. Ты просто не хотела видеть. — Его пальцы скользнули по её шее, по плечу, по руке. — Но сейчас это не важно. Сейчас важно только то, что происходит с тобой. Ты не выдержишь, Дейна. Ты не сможешь бороться. Зачем сопротивляться неизбежному? Она зажмурилась. Голова кружилась. Его пальцы вырисовывали на её коже невидимые узоры, и каждое прикосновение разжигало внутри неё пожар. Омега внутри билась в экстазе: «Это он! Тот самый альфа! Он здесь, он хочет нас, сдайся, сдайся, сдайся!» — Прими это, — прошептал Деймон, склоняясь к её уху. — Ты хочешь этого. Ты всегда хотела. И я хочу тебя — сейчас, здесь, немедленно. Всё остальное — просто слова. Политика. Война. Это всё не важно. Важно только то, что между нами. — Между нами ничего нет, — выдохнула она, но её губы сами потянулись к нему. — Лгунья. И он поцеловал её. Не грубо, не насильно — настойчиво, но с какой-то странной, почти звериной нежностью, от которой у неё подогнулись колени. Его язык раздвинул её губы, и она ответила — потому что не могла не ответить. Течка заполнила каждую клеточку её тела, превратив волю в дым, а разум — в шёпот, который омега легко заглушила. Его руки скользнули вниз, подхватили её под ягодицы и подняли, как пушинку. Она ахнула и вцепилась ему в плечи, когда он усадил её на дубовый стол у стены. Бумаги и книга, которую она читала, полетели на пол. Он встал между её разведённых бёдер, и она почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, прижатое к её животу через ткань штанов. — Вот так, — прошептал он, задирая её платье. Грубая шерсть скользнула вверх, обнажая бедра. — Так гораздо лучше. Его пальцы скользнули по внутренней стороне её бедра, и она застонала, запрокидывая голову. Он целовал её шею, ключицы, плечи. Затем его руки рванули вырез платья вниз, оголяя грудь. Холодный воздух коснулся сосков, заставив их сжаться, но уже через мгновение его рот накрыл один из них, и она вскрикнула. Его язык, его зубы, его пальцы, сжимающие вторую грудь, — всё это сводило с ума. — Твоя кожа на вкус как мёд, — прорычал он, отрываясь от неё на мгновение. — Я знал, что ты будешь сладкой. Но не настолько. Она хотела ответить что-то дерзкое, но с губ сорвался только стон. Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе. Тело выгибалось навстречу, таз подавался вперёд, и она сама, не осознавая этого, тёрлась о его напряжённую плоть через одежду. — Нетерпеливая, — усмехнулся он, и его пальцы скользнули туда, где она была горячей и влажной. — Такая влажная... и это всё для меня? — Деймон... — выдохнула она, и это было и мольбой, и приказом одновременно. — Скажи, что ты хочешь. — Я... я хочу... — Скажи это! — Я хочу тебя! — выкрикнула она. — Да, я хочу тебя, будь ты проклят! Он рассмеялся — низко, торжествующе. Затем освободил себя от шнуровки штанов, и в следующую секунду вошёл в неё одним мощным, глубоким толчком. Дейна закричала — не от боли, а от удовольствия, которое было слишком сильным, слишком острым, почти невыносимым. Стол задрожал под ними, что-то упало и разбилось — но ей было всё равно. Он брал её грубо, без нежности, без колебаний — так, как берут то, что принадлежит по праву. И она отвечала — подавалась навстречу, царапала его спину, кусала его плечо, оставляя метки на коже. — Вот так, — рычал он, вколачиваясь в неё. — Принимай меня. Всего до капли. — Да... да... да... Он кончил в неё с гортанным стоном, и она почувствовала жар, разливающийся внутри. Но он не остановился. Даже не дал ей перевести дух. Подхватил её со стола, развернул и поставил на четвереньки на кровать. Сорвал остатки платья, отшвырнул их в угол. — Поза покорности, — прошептал он ей на ухо, накрывая её тело своим. — Ты знаешь, что это значит? — Я... — она задохнулась, когда он снова вошёл в неё сзади, глубоко, до упора. — Это значит, что ты моя. — Его пальцы сжали её ягодицы до синяков, и он начал двигаться — ещё быстрее, ещё мощнее, вжимая её грудью в простыни. — Ты принадлежишь мне. Сейчас. Всегда. Скажи! — Я... твоя... — простонала она, не узнавая свой собственный голос. — Громче! — Твоя! Я твоя! Шлепок по ягодице заставил её взвизгнуть. Он наклонился и укусил её в основание шеи — то самое место, где у омег находится чувствительное место для метки. Не прокусил до крови, но достаточно сильно, чтобы оставить след поверх метки Эймонда. Чтобы перекрыть её. Чтобы заявить свои права. Она чувствовала себя разорванной на части. Разум кричал одно, тело — другое. Но голос разума становился всё тише, заглушаемый волнами наслаждения, которые Деймон выбивал из неё с каждым толчком. Ночь превратилась в череду вспышек. Кровать. Пол. Снова кровать. Его руки на её теле. Его губы на её коже. Его запах, заполнивший всё вокруг. Он брал её снова и снова — в разных позах, в разных ритмах, с разной степенью грубости. И она принимала всё. Просила ещё. Её тело, измученное течкой, ненасытно требовало альфы, и он давал ей то, что она требовала. Где-то в середине ночи она на мгновение пришла в себя — когда он переворачивал её на спину, чтобы войти снова. В камине догорали угли. В курильнице давно погас последний уголёк. И комната была пропитана уже не дымом трав, а запахом секса. Их общим запахом. — Ты прекрасна, — прошептал Деймон, глядя на неё сверху. Его волосы прилипли к вискам. На груди блестели капельки пота. В свете углей его лицо казалось почти демоническим. — Я и не знал, что ты можешь быть такой. — Ты... ты не... — она попыталась что-то сказать, но он снова начал двигаться, и слова застряли у неё в горле. На рассвете он наконец затих. Дейна лежала на боку, прижавшись щекой к влажной от пота подушке. Каждая мышца в теле ныла. Между ног саднило. На бёдрах расцветали синяки от его пальцев. На плече, поверх старой метки, багровел его укус. Но течка отступила. Впервые за сутки она чувствовала не голод, а пустоту. Холодную, ноющую пустоту внутри. Деймон спал рядом — на животе, раскинув руки, как человек, который полностью удовлетворён. Дейна смотрела на него и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Что она наделала. Что она наделала. Что она наделала. Эймонд. Его лицо встало перед глазами — холодное, с этим вечным сапфировым прищуром, с этой едва заметной усмешкой в уголке губ. Его руки, которые когда-то обнимали её. Его голос, который когда-то называл её «моя омега». Она предала его. Хуже — она предала себя. Она закаталась в простыни, словно пытаясь спрятаться от реальности. Слёзы жгли глаза, но не проливались. Она не заслужила слёз. Она заслужила только этого — стыда и грязи. Деймон пошевелился. Его веки дрогнули и открылись. Он увидел её лицо, её позу, её глаза, полные отчаяния, и вздохнул. — Ты собираешься драматизировать, — произнёс он лениво. — Убирайся, — прошептала она. — Что, даже спасибо не скажешь? — он сел на кровати, потягиваясь. — Я провёл с тобой лучшую ночь за последние несколько лет. — Ты воспользовался мной. — Я помог тебе, — поправил он. — Ты была в течке. Ты бы не выдержала без альфы. Или, ещё хуже, тебя бы изнасиловал какой-нибудь солдат из моего гарнизона. Я оказал тебе услугу. — Услугу?! — она села, прижимая простыню к груди. Глаза её метали молнии. — Ты — мой дядя! Ты — муж моей сестры! Ты — мой похититель! И ты... ты... — И я дал тебе то, чего ты хотела, — закончил он, поднимаясь. — Твоя омега меня звала. Твоё тело меня умоляло. Ты кончила подо мной раз пятнадцать за ночь, я считал. Так что не надо теперь строить из себя оскорблённую невинность. — Я жена Эймонда! — Твоего Эймонда здесь нет. — Деймон натянул штаны, и его голос стал жёстче. — И он никогда не узнает. Если ты сама ему не расскажешь. А ты не расскажешь — потому что это разрушит всё. — Ты не понимаешь... — Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Он повернулся и посмотрел на неё в упор. — Я понимаю, что Рейнира меня отвергла. Что она смотрит на меня как на чудовище. Что ей плевать на всё, что я для неё сделал. И я понимаю, что ты — единственная женщина в этом проклятом замке, которая хоть что-то чувствует ко мне. Пусть это и остатки подростковой влюблённости. Пусть это и просто инстинкт. Но сегодня ночью... хотя бы на одну ночь... я не чувствовал себя одиноким. Дейна замерла. Она хотела выкрикнуть что-то язвительное, но слова застряли в горле. Потому что в его голосе — на одно короткое мгновение — прозвучало что-то настоящее. Что-то уязвимое. Но оно исчезло. Деймон усмехнулся, и маска вернулась на место. — Но не волнуйся, маленькая племянница. Я не собираюсь держать тебя при себе насильно. Твоя течка прошла. Теперь ты можешь снова ненавидеть меня. — Он набросил рубашку. — А я займусь делами. Война не ждёт. Он подошёл к двери и на мгновение задержался. — И кстати, — бросил он через плечо. — Твоя служанка вернулась ещё вчера вечером от ведьмы. Я встретил её на лестнице. Она несла тебе какое-то снадобье. Но я велел ей убраться. Ты была... занята. И вышел. Дейна осталась одна. Она сидела, сжимая простыню, и слёзы наконец прорвались — горячие, обжигающие, полные стыда и горечи. Тело всё ещё помнило его прикосновения. Кожа всё ещё пахла им. А душа... душа была пуста. Всё безвозвратно изменилось. И она не знала, сможет ли когда-нибудь посмотреть в глаза своему мужу.