Алое пламя

День после той ночи тянулся бесконечно, как предсмертная агония. Дейна не выходила из своих покоев. Она лежала в постели, отвернувшись к стене, и смотрела на серый камень, по которому змеились трещины — древние, как сам Харренхолл. Простыни всё ещё пахли им. Её кожа всё ещё хранила отпечатки его пальцев. На плече, поверх старой метки Эймонда, багровел след от укуса — Деймон пометил её, как альфа метит свою омегу, и от этого ей хотелось содрать с себя кожу. Стыд был физическим ощущением. Он лежал в животе тяжёлым, холодным камнем. Он подступал к горлу желчью каждый раз, когда она вспоминала, а вспоминала она постоянно. Как отвечала на его поцелуи. Как стонала под ним. Как кричала «да» и «ещё» и «я твоя». Её омега, её проклятая омежья сущность, предала её с потрохами. И самое ужасное — где-то в самой глубине души, под слоями вины и отвращения, теплилось воспоминание об удовольствии. Физическом. Животном. Том самом, которого она не испытывала уже много недель и по которому её изголодавшееся тело тосковало. «Я не виновата. Это течка. Это всё течка». Но от повторения этих слов не становилось легче. Потому что был момент — она помнила его с пугающей ясностью, — когда она могла остановиться. Когда его губы только коснулись её губ. Когда она могла оттолкнуть его, укусить, закричать. И она не сделала этого. Замерла. Позволила. А потом было уже поздно. Служанки принесли завтрак — она не притронулась. Принесли обед — она отослала нетронутым. К вечеру голод стал грызть внутренности, но она лишь плотнее закуталась в простыни и продолжила смотреть в стену. На следующий день она заставила себя подняться. Тело ныло. Каждый шаг отдавался болью в бёдрах — напоминанием о его грубости. Она плеснула в лицо холодной водой из таза, переоделась в чистое серое платье — такое же безликое, как и предыдущее, — и решила выйти. Не потому, что хотела. Потому что оставаться в этих четырёх стенах было больше невыносимо. Воздух во дворе Харренхолла был холодным и влажным. С озера дул пронизывающий ветер, принося запах тины и прелых листьев. Солдаты Деймона, расквартированные в замке, занимались своими делами: точили мечи, чинили сбрую, резались в кости у костровой ямы. Никто не смотрел на неё. Или, может быть, ей просто казалось, что не смотрели. Запах — её собственный запах — всё ещё был сладковатым, с остаточными нотками течки, и она знала: альфы чуют его. Просто делают вид, что нет. Она шла вдоль крепостной стены, кутаясь в шаль, когда услышала драконий крик. Он донёсся с востока — высокий, пронзительный, как звук боевого рога. Дейна замерла и подняла голову. В сером небе, среди рваных туч, она увидела его — золотисто-жёлтый силуэт, стремительно приближающийся к замку. Сиракс. Драконица Рейниры. Сердце пропустило удар. Рейнира здесь? Зачем? Она отступила в тень стены, наблюдая, как драконица опускается во внешний двор. Воины, ещё минуту назад занятые своими делами, замерли. Повисла тишина — напряжённая, звенящая. А затем в воротах появилась она. Королева Рейнира Таргариен вошла во двор Харренхолла, и ветер рвал её серебряные волосы, выбивая их из-под простого кожаного обруча. На ней не было ни короны, ни пышных одежд — только практичное платье для верховой езды, чёрное с алым, подпоясанное широким ремнём. Но даже так она выглядела королевой. Каждый шаг. Каждый поворот головы. Каждый взгляд её фиалковых глаз — твёрдый, как валирийская сталь. За ней шли несколько лордов Речных земель, присягнувших чёрным. Замыкали процессию рыцари в цветах Таргариенов. Дейна смотрела на сестру и чувствовала странный, болезненный укол. Зависть? Нет. Скорее, осознание разницы между ними. Рейнира была королевой — настоящей, воюющей за свой трон, ведущей за собой людей. А она, Дейна... она была пленницей. Женой врага. Омегой, которую использовали и бросили. Армия, собранная Деймоном, выстроилась во дворе. Сотни людей в доспехах, с мечами и копьями. Многие из них никогда не видели Рейниру вживую — только слышали рассказы. И теперь они смотрели на неё с любопытством, с ожиданием, с затаённым напряжением. Деймон стоял в центре двора, у подножия лестницы, ведущей в главную башню. Его лицо было непроницаемым. Их взгляды встретились. Рейнира и Деймон. А затем он прошёл к ней и опустился на колено. Медленно, величественно, с той особой грацией, что была присуща только ему. Принц Деймон Таргариен, Порочный Принц, альфа, который никогда и ни перед кем не склонял головы, преклонил колено перед своей королевой. И весь двор, все воины, все лорды — все как один последовали его примеру. Сотни людей опустились на колени перед женщиной в чёрном платье, и тишина стояла такая, что слышно было, как ветер свистит в трещинах древних стен. — Моя королева, — произнёс Деймон, и его голос разнёсся по всему двору. Рейнира смотрела на него сверху вниз, и в её глазах Дейна увидела многое. Любовь. Боль. Прощение. И что-то ещё — что-то похожее на торжество. — Поднимись, мой муж, — сказала она. И он поднялся. И поцеловал её — при всех, не стесняясь, как целовал когда-то в Красном замке, когда они были моложе и мир ещё не рухнул. Дейна смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Не ревность. Нет, не ревность. Осознание. Вот она, правда, которую она всегда знала, но отказывалась признавать. Деймон любит Рейниру. Любит так, как никогда не любил и не полюбит никого другого. Всё, что было между ними в ту ночь — это была похоть. Месть. Инстинкт. Желание забыться. Но не любовь. Никогда не любовь. И в этот момент Дейна поняла окончательно: её подростковая влюблённость в дядю умерла. Не в ту ночь, когда она узнала о Джехейрисе. Не в ту ночь, когда он трахнул её, а потом бросил. А сейчас. Глядя, как он смотрит на Рейниру. Как его лицо — обычно надменное, насмешливое — становится открытым и уязвимым. Так смотрят только на ту, кого действительно любят. Она отвернулась и медленно пошла прочь. Ей не нужно было видеть остальное. Вечером её позвали к королеве. Она ожидала этого. И боялась. Когда стражник пришёл за ней и проводил её в один из уединённых залов замка — небольшую комнату с камином, гобеленами и дубовым столом, за которым сидела Рейнира, — сердце Дейны колотилось, как пойманная птица. Рейнира была одна. Она сидела в кресле у огня, с кубком подогретого вина в руках, и выглядела уставшей. Глубокие тени залегли под её глазами. Морщинки у губ стали заметнее. Но когда она увидела сестру, её лицо осветилось улыбкой — искренней, тёплой. — Дейна! Она встала и шагнула навстречу. Мгновение — и они обнялись. Дейна почувствовала запах сестры: драконья амбра, что-то сладковатое, почти как ваниль, и соль моря. Запах дома. Запах детства. — Я так рада тебя видеть, — прошептала Рейнира, отстраняясь и держа сестру за плечи. — Когда я узнала, что ты была там, в ту ночь... когда убили... — она осеклась, сглотнула. — Я боялась за тебя. А потом Деймон сказал, что вытащил тебя. Что ты здесь, в безопасности. Я так рада. — Я тоже рада тебя видеть, — ответила Дейна, и это было правдой. Несмотря на всё — на Деймона, на Джехейриса, на войну — Рейнира была её сестрой. Единственной сестрой от покойной матери. И последней ниточкой, связывающей её с покойным отцом. Они сели у камина. Рейнира налила ей вина. — Жаль, что ты не осталась на Драконьем камне, — сказала она. — Деймон должен был оставить тебя там. Но, как я понимаю, обстоятельства сложились иначе. — Да, — коротко ответила Дейна. — Иначе. Рейнира подняла кубок, сделала глоток. Её ноздри дрогнули. Она втянула воздух — и тут Дейна увидела, как меняется её лицо. Уходит тепло. Появляется что-то другое. Что-то острое. Запах. Рейнира почуяла его. Непонятно, почему не уловила раньше, но сейчас она четко разобрала это. Это было видно по её лицу. Запах Деймона на её коже. Запах секса, въевшийся в неё после той ночи. А потом её взгляд упал на плечо Дейны, где из-под выреза платья выглядывал край багрового следа — метка, перекрывающая старую метку Эймонда. Тишина стала ощутимой, как натянутая струна. — Понятно, — произнесла Рейнира. Всего одно слово. Но в нём было всё. — Рейнира, я... — Не нужно. — Королева подняла руку, и её голос стал холоднее. — Не нужно ничего объяснять. Ты, вероятно, была в течке. Он — альфа. Я знаю, как это работает. — Она помолчала, глядя в огонь. — Я не виню тебя. — Я не хотела... — Я сказала: не нужно. Дейна закрыла рот. Рейнира допила вино и поставила кубок на стол, и когда она снова заговорила, её голос был деловым, официальным, лишённым прежней теплоты. — У меня есть для тебя новости, сестра. Важные новости. — Какие? — Твой муж, Эймонд, и Кристон Коль выдвинулись на Харренхолл с армией. Четыре тысячи человек. Они идут сюда, чтобы разбить Деймона. Сердце Дейны сжалось. Эймонд идёт сюда? За ней? Или за Деймоном? Или просто чтобы наконец положить конец войне? — Но есть кое-что ещё, — продолжала Рейнира, не замечая смятения сестры. — Пока Вхагар и основная армия зелёных здесь, в Речных землях, Королевская Гавань осталась без защиты. Без дракона. Без армии. И мы намерены воспользоваться этим. — Что ты имеешь в виду? — Завтра мы с Деймоном улетаем. Мы возьмём столицу. Сиракс и Караксес — против горстки Золотых плащей. Они не смогут противостоять нам. Дейна побледнела. — Ты хочешь захватить Королевскую Гавань? А как же... как же Алисента? Дети? — Алисента — моя подданная. Если она преклонит колено, ей сохранят жизнь. Если нет... — Рейнира не закончила фразу. — А что насчёт меня? — тихо спросила Дейна. — Ты возьмёшь меня с собой? Или отправишь на Драконий камень? В этот момент дверь отворилась, и вошёл Деймон. Он выглядел довольным — тем особенным, хищным довольством, которое появлялось у него перед большой битвой. Его взгляд скользнул по Дейне, и в нём мелькнуло что-то — узнавание, тень воспоминания о прошедшей ночи, — но он тут же отвёл глаза. — Мы возьмём её с собой, — сказал он, обращаясь к Рейнире. — На Драконий камень. Или в столицу — пусть увидит, как её муж проигрывает. — Нет, — ответила Рейнира. Деймон замер. Дейна тоже. — Что? — переспросил он. — Она останется здесь, — произнесла королева, и её голос был твёрд, как алмаз. — В Харренхолле. Ждать своего мужа. — Рейнира... — начал Деймон. — Ты слышал меня. — Королева повернулась к нему, и в её взгляде было то, чего Дейна раньше не видела. Ревность. Холодная, расчётливая, мстительная ревность. Не к Дейне — к тому, что произошло. И Дейна была не причиной, а лишь поводом. Пешкой в их супружеской игре. — Принцесса — жена Эймонда. Она останется здесь. Когда её муж придёт за ней, пусть забирает. Если захочет. Деймон хмыкнул. Что-то мелькнуло в его глазах — недовольство, но он не стал спорить. Возможно, потому что сейчас ему было важнее воссоединение с женой, чем спор о пленнице. — Как скажешь, моя королева, — произнёс он, отвешивая лёгкий поклон. Рейнира снова повернулась к Дейне, и на мгновение в её глазах мелькнула тень прежней сестринской теплоты. Но лишь на мгновение. — Прощай, сестра, — сказала она. — Я надеюсь, что твой муж не заставит тебя долго ждать. И вышла. Деймон последовал за ней, бросив на Дейну последний взгляд — то ли прощальный, то ли предупреждающий. Дейна осталась одна. Утром следующего дня армия Деймона покинула Харренхолл. Дейна наблюдала за этим из окна Башни Вдовы. Солдаты маршировали через внешний двор — сотни людей в доспехах, с развевающимися знамёнами чёрных. Лорды Речных земель во главе своих отрядов. А в небе, над озером, кружили два дракона — золотой Сиракс и кроваво-красный Караксес. Рейнира и Деймон улетали на войну. Она осталась. В замке было пусто и тихо. Служанки сказали, что с ней остался старый лорд Саймон Стронг — кастелян Харренхолла, который когда-то присягнул чёрным. Он должен был охранять её. «Пока не прибудет её муж», — так сказала Рейнира. Сир Саймон, грузный седовласый старик с усталыми глазами, заверил принцессу, что она в безопасности. Но Дейна не чувствовала себя в безопасности. Она ждала. И с каждым днём ожидания страх становился всё сильнее. Если бы у неё была Моргулья... Если бы её драконица была здесь, а не в Драконьей яме Королевской Гавани... она могла бы улететь. Она могла бы не встречаться с Эймондом. Не смотреть ему в глаза. Не объяснять, откуда у неё на плече метка Деймона. Она могла бы просто исчезнуть — улететь на восток, в Вольные города, начать новую жизнь. Но Моргульи не было. А сир Саймон получил приказ — охранять принцессу. И он выполнял его. Дни тянулись. Дейна почти не спала. Еда не лезла в горло. Она часами стояла у окна, глядя на дорогу, что вела от ворот замка через поля и леса к далёкому горизонту. И однажды утром она увидела их. Армия. Четыре тысячи человек, как и говорила Рейнира. Они шли маршем со стороны Королевской Гавани: колонны пехоты, отряды конницы, обозы с провизией. Над ними развевались зелёные знамёна Эйгона II — золотой дракон на чёрном поле. А в небе, заслоняя солнце, парила Вхагар. Огромная, древняя, чудовищная. Её тень скользила по полям, как предвестница бури. Дейна смотрела на это и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Он здесь. Эймонд здесь. Сир Саймон Стронг открыл ворота. Она слышала, как старый кастелян говорит своим людям, что сопротивляться бессмысленно. Против Вхагар нет защиты. Против четырёх тысяч солдат — нет смысла. Он решил сдать замок без боя. И это было правильное решение. Но Дейна знала: Эймонд этого не оценит. Она стояла во дворе, когда ворота распахнулись. Первыми вошли рыцари в зелёных плащах. За ними — солдаты. А затем, в сопровождении отряда личной гвардии, въехал он. Эймонд Таргариен. Её муж. Он спешился медленно, не глядя по сторонам. Его чёрный дублет был покрыт дорожной пылью. Серебряные волосы, заплетённые в тугой узел, открывали лицо — бледное, осунувшееся, острое как лезвие. Его единственный глаз смотрел прямо перед собой, и в нём была пустота. Холодная, безжизненная пустота, которую Дейна не видела раньше. Их взгляды встретились. Она сделала шаг вперёд — и замерла. Слова застряли в горле. Он смотрел на неё, и она понимала: он уже всё знает. Или думает, что знает. — Эймонд... — прошептала она. Он ничего не ответил. Просто прошёл мимо неё, как мимо пустого места, во внутренний двор, где уже собирали всех обитателей замка. То, что произошло дальше, Дейна запомнила навсегда. Эймонд стоял посреди двора, возвышаясь над коленопреклонённым сиром Саймоном Стронгом. Старик говорил что-то о капитуляции, о том, что замок сдаётся добровольно, что сопротивления не было и не будет. Эймонд слушал молча. Его лицо ничего не выражало. А затем он отдал приказ. — Казнить всех. Голос его был ровным, будничным, как если бы он приказывал подать вино. — Всех членов дома Стронгов, — повторил он. — До единого. — Принц Эймонд, умоляю... — начал сир Саймон, но договорить не успел. Дейна смотрела, как стражники хватают старика, как его ставят на колени, как меч описывает дугу. Она слышала влажный, чавкающий звук — тот самый, который преследовал её в кошмарах после смерти Джехейриса. Тело кастеляна рухнуло на булыжники. Кровь растеклась по камням чёрной лужей. Другие Стронги — их было несколько, слуг и дальних родственников, — последовали за ним. Одного за другим их ставили на колени. Один за другим меч опускался. Дейна стояла, вжавшись в стену, и не могла отвести глаз. Ей казалось, что она снова в детской Хелейны. Снова слышит крики. Снова чувствует запах крови. Только теперь это делал не Кровь, а её собственный муж. Её альфа. А потом она увидела её. Женщина вышла из тени башни — высокая, стройная, с длинными чёрными волосами, развевающимися на ветру. Она была одета в простое тёмно-зелёное платье, без украшений, но даже так от неё исходила странная, притягательная сила. Её глаза — тёмные, глубокие, как затянутое ряской болото, — смотрели на Эймонда с выражением, которое Дейна сразу узнала. Так смотрит омега на альфу. Так смотрит женщина, которая знает, как приручить зверя. Алис Риверс. Ведьма Харренхолла. Дейна слышала о ней от служанок, уже после того, как в глупой надежде на избавление посылала к ней за зельем от течки. Бастард дома Стронгов. Предсказательница. Колдунья. Женщина, которая старше, чем выглядит, и знает то, чего не знают другие. Её запах был сладковато-пряным, с оттенком дыма и каких-то незнакомых трав. Омега. Сильная омега. Эймонд повернулся к ней. Их взгляды встретились. — Всех? — спросила Алис, и её голос был низким, чувственным, как шёпот ветра в ночи. — Кроме тебя, — ответил Эймонд. Он сказал это так просто, так буднично, как будто обсуждал погоду. А затем он подошёл к ней. Ближе, чем следовало бы. И она положила руку ему на грудь — собственническим, интимным жестом, который не оставлял сомнений. Дейна смотрела на это и чувствовала, как её сердце раскалывается. Он делал это нарочно. Она знала. Каждая секунда, каждый жест — всё было рассчитано. Он хотел, чтобы она видела. Хотел, чтобы она знала: у него теперь другая. Женщина, которая не предавала его. Женщина, которая не отдавалась Деймону. Она отвернулась и пошла прочь, но он догнал её уже в коридоре, ведущем к Башне Вдовы. Схватил за локоть, развернул к себе. — Куда же ты, жена? — произнёс он, и его голос был полон яда. — Не хочешь поприветствовать мужа после долгой разлуки? — Отпусти меня, — прошептала она. — Отпустить? — он горько усмехнулся. — Как ты отпустила себя? Как ты отпустила себя с нашим дядей? Сердце Дейны рухнуло. — Ты не понимаешь... — Я всё понимаю, — перебил он. — Ты любила его. Ты всегда его любила. Ты сохла по нему, как сука по кобелю, с тех пор как стала омегой. И как только представился случай — ты прыгнула к нему в постель. — Это была течка! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из глаз. — Ты думаешь, я хотела этого?! Ты думаешь, я могла сопротивляться?! Меня похитили! Меня украли из замка, как вещь! Я пыталась защитить детей! Я пыталась... — Пыталась? — его голос стал ледяным. — Сначала, когда я узнал о том, что случилось в покоях Хелейны, я был в ужасе. Хелейна рассказала, как ты бросилась на убийц. Как пыталась спасти детей. Я рвал и метал. Я искал тебя как одержимый. Я думал: моя жена в опасности. Моя жена, возможно, мертва. А потом пришла весть. — Он сделал паузу, и его глаз сверкнул. — Тебя видели с Деймоном. Ты сидела с ним верхом на Караксесе. Ты отправилась с ним на Драконий камень. Ты жила с ним в Харренхолле. Не как пленница — как гостья. Как женщина, которая наконец получила того альфу, которого всегда хотела. — Это неправда! Он держал меня взаперти! Он... — А это? — Эймонд рванул вырез её платья, обнажая плечо. Багровая метка Деймона горела на коже, как клеймо. — Это он тоже поставил взаперти? Это ты тоже не хотела? Дейна замолчала. Слёзы текли по щекам, и она не могла найти слов. Потому что оправданий не было. Метка была. И как бы она ни объясняла, как бы ни говорила про течку, про инстинкты, про невозможность сопротивляться — этого было не изменить. — Ты моя жена, — произнёс Эймонд, и в его голосе была не ярость, а что-то гораздо более страшное. Пустота. — По закону. По вере. По долгу. Но между нами больше ничего нет. Ты предала меня. Ты предала нашу семью. Ты предала всё, что между нами было. — Между нами ничего и не было! — выкрикнула она в отчаянии. — Ты сам говорил, что это просто физиология! Что между нами нет и не может быть ничего, кроме инстинкта! А теперь ты... — А теперь я говорю, что поверил, — перебил он. — Поверил, что может. Что ты изменилась. Что мы... — Он осёкся, сжал челюсти. — Не важно. Всё кончено. Он отпустил её и отступил на шаг. — Ты останешься в замке, — произнёс он. — Как моя жена — номинально. Как моя пленница — фактически. Я не причиню тебе вреда. Я не стану бить тебя или запирать в темнице. Но ты больше никогда не будешь моей омегой. Моей женщиной. Моей. — Эймонд... — Довольно. И он ушёл. В ту ночь Дейна лежала в постели одна. Впервые с тех пор, как они поженились, она чувствовала себя по-настоящему одинокой. Его запах ещё витал в воздухе — перец и металл, — но теперь к нему примешивался другой. Сладковато-пряный запах трав и дыма. Запах Алис Риверс. Она слышала их голоса через стену. Его — низкий, хрипловатый. Её — мягкий, вкрадчивый, обволакивающий. А потом наступила тишина. И эта тишина была хуже любых звуков. Дейна лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё что-то умирает. Последняя надежда. Последняя вера в то, что они смогут всё исправить. Всё было кончено. Безвозвратно. Окончательно. Она закрыла глаза, и перед ней встало лицо Эймонда — такое, каким она видела его в то утро во время течки. Когда он смотрел на неё с нежностью, которую сам не ожидал от себя. Когда он называл её «моя». Когда всё ещё было возможно. Теперь ничего не было возможно. А за стеной, в покоях принца, горел камин, и Алис Риверс сидела на подлокотнике его кресла, запуская пальцы в его серебряные волосы, что-то нашёптывая ему на ухо. И он не отталкивал её. Потому что это было его наказание для Дейны. И, может быть, его собственное наказание. Для самого себя. За то, что позволил себе чувствовать. А где-то далеко, над Королевской Гаванью, кружили два дракона — золотой и красный. Столица пала. Война ещё не закончилась, но одна битва была проиграна. И никто ещё не знал, какой ценой. Дейна перевернулась на бок и беззвучно заплакала. Впервые в жизни она плакала не от злости, не от обиды, не от унижения. А от горя. От настоящего, глубокого, бездонного горя по тому, что у неё отняли. По тому, что она сама у себя отняла.