Алое пламя

Дни после казни Стронгов превратились в бесконечную череду серых рассветов и чёрных закатов. Харренхолл, и без того мрачный, теперь казался Дейне кладбищем — огромным, продуваемым сквозняками, пропитанным запахом крови, которую так и не смогли до конца отмыть с булыжников внутреннего двора. Слуги шептались об убитых, об их призраках, что теперь бродят по коридорам, и Дейна, слыша эти разговоры, не находила в себе сил им не верить. Она сама чувствовала их присутствие — в том, как холодный ветер завывал в трещинах стен, в том, как тени плясали на камнях, когда пламя факелов колебалось от невидимого дыхания. И в том, как смотрел на неё Эймонд. Вернее — как он на неё не смотрел. Он не разговаривал с ней. Не заходил в её покои. За столом, когда они изредка встречались в Большом зале — огромном, мрачном помещении с почерневшими от копоти балками, — он сидел на противоположном конце, и его единственный глаз скользил мимо неё, словно она была пустым местом. Словно её не существовало. Когда она пыталась обратиться к нему — он отвечал односложно, не поворачивая головы. Когда она вставала у него на пути — он обходил её, как обходят лужу на дороге. Когда однажды она схватила его за рукав в коридоре, он стряхнул её пальцы с таким выражением лица, словно к нему прикоснулась прокажённая. — Эймонд, пожалуйста… — прошептала она тогда. — Не сейчас, — ответил он, и это «не сейчас» означало «никогда». Она поняла. Он не кричал на неё. Не угрожал. Не запирал в покоях. Но его молчание было страшнее любого крика. Оно было как ледяная вода, которая заполняет лёгкие — медленно, неумолимо, без единого всплеска. Каждый раз, когда он проходил мимо, не удостоив её взглядом, она чувствовала, как внутри что-то умирает. А потом появлялась она. Алис Риверс. Дейна впервые увидела её вблизи вскоре после той казни — на следующее утро, если быть точной. Она спускалась по лестнице Башни Вдовы, когда столкнулась с ней лицом к лицу. Алис поднималась навстречу, и её движения были плавными, как у кошки, — ни единого лишнего звука, ни единого шороха ткани. Она была одета в тёмно-зелёное платье, простое, но сидящее на ней так ладно, словно его сшили специально для неё. Чёрные волосы, распущенные по плечам, отливали синевой в свете факелов. Глаза — тёмные, глубокие, с тем особым блеском, который бывает только у тех, кто знает больше, чем говорит. И запах… Её запах был странным — сладковато-пряным, с оттенком дыма, сушёных трав и чего-то древнего, почти музейного. Запах омеги, но не юной, трепещущей, а зрелой, уверенной в своей силе. Омеги, которая научилась выживать в мире альф. Их взгляды встретились, и Алис улыбнулась — вежливо, чуть насмешливо, как улыбается женщина, которая знает, что заняла твоё место у камина. — Принцесса, — произнесла она, склоняя голову ровно настолько, насколько требовали приличия. Не больше. — Ведьма, — ответила Дейна, не заботясь о вежливости. Алис тихо рассмеялась — смех у неё был низким, гортанным, совершенно не вяжущимся с её стройной, почти хрупкой фигурой. — Меня так называют, да. Но вы можете звать меня Алис, принцесса. Мы ведь теперь живём под одной крышей. И спим с одним мужчиной. Дейна замерла. Это было сказано так буднично, так спокойно, словно речь шла о погоде или о новом рецепте выпечки. Она не нашлась с ответом. Просто стояла и смотрела, как Алис проходит мимо неё — плавно, как вода, обтекающая камень, — и скрывается за поворотом лестницы. И с тех пор они пересекались часто. Слишком часто. Алис была везде. В коридорах, куда Дейна выходила на прогулку. Во дворе, где она пыталась подышать свежим воздухом. В Большом зале, где Эймонд теперь ужинал не один, а с ней — она сидела по правую руку от него, и он слушал её шёпот, склоняя голову, пока Дейна глотала безвкусную похлёбку на другом конце стола. Это было нарочно. Дейна знала. Эймонд не был жесток по натуре — он был холоден и расчётлив, но не жесток без причины. Однако сейчас он был жесток. И эта жестокость была адресована ей. Вести о падении Королевской Гавани пришли через несколько дней. Дейна помнила тот момент с пугающей ясностью — наверное, потому что это был первый раз за всё время, когда Эймонд не смог сохранить своё ледяное спокойствие. Они как раз находились в Большом зале — он, она, Кристон Коль и несколько рыцарей, — когда вбежал запыхавшийся гонец с вороном в руках. Эймонд прочитал послание, и его лицо побелело. Не от страха — от ярости. Затем покраснело. А затем он разорвал пергамент в клочья и швырнул их в камин с такой силой, что искры взметнулись до потолка. — Деймон, — прорычал он, и это имя прозвучало как проклятие. Дейна смотрела на мужа и не узнавала его. Всегда собранный, всегда контролирующий себя, он сейчас был похож на туго натянутую тетиву, готовую лопнуть в любой момент. Его единственный глаз горел бешенством, пальцы сжимались и разжимались, словно ему не терпелось схватиться за меч. И когда Кристон Коль, старый вояка с обветренным лицом и вечно нахмуренными бровями, заговорил о тактике, Эймонд взорвался. Они стояли друг напротив друга — принц-регент и Десница короля — и кричали так, что, наверное, слышно было даже во внешнем дворе. — Мы должны отступать на юг! — Коль рубанул рукой воздух. — Соединиться с армией Хайтауэров, перегруппироваться, дождаться подкрепления! Без Вхагар мы будем здесь как без рук, а ты говоришь сидеть и ждать?! — Я не буду прятаться, как крыса! — рявкнул Эймонд. — Вхагар — сама по себе армия! Твои четыре тысячи пехотинцев — балласт. Они замедлят меня, они свяжут мне руки! Деймон и Рейнира сидят в моём замке, на троне моего отца, и пока я таскаю за собой толпу голодных мужиков, они смеются надо мной! — Это не толпа, это армия твоего брата! — Мой брат валяется в отключке с ожогами от драконьего пламени! И если бы ты лучше охранял его в том сражении, он, может быть, сейчас сидел бы на Железном троне, а не дышал через трубку! Коль побагровел. Его рука легла на рукоять меча — не угрожающе, но инстинктивно, как у человека, который привык решать споры оружием. — Ты мальчишка, — прорычал он. — Ты горячий, неопытный мальчишка, который думает, что война — это поединок. Но война — это не поединок. Это логистика. Это снабжение. Это тысячи людей, которых нужно кормить, одевать и вести. А ты хочешь бросить их здесь и улететь на своей зверюге жечь деревни? — Именно это я и хочу, — ответил Эймонд, и в его голосе был лёд. — Потому что моя зверюга, как ты выразился, может сделать то, чего не могут сделать твои четыре тысячи. Ты уводишь армию на юг. Я остаюсь здесь. Так будет. — Принц Эймонд… — начал было Коль, но Эймонд перебил его. — Это приказ, сир Кристон. Или ты забыл, кто здесь регент? Повисла тишина. Тяжёлая. Звенящая. Кристон Коль смотрел на Эймонда, и в его глазах была смесь презрения и беспомощности. Затем он коротко кивнул — резко, как отрубил, — и вышел прочь, даже не поклонившись. Его сапоги прогремели по каменному полу, и дверь захлопнулась за ним с гулким, похоронным стуком. Дейна смотрела на всё это и чувствовала, как внутри неё поднимается тошнотворное чувство бессилия. Разлад. Раздор. Зелёные пожирали сами себя, и она, хоть и была женой одного из них, ничего не могла с этим поделать. Эймонд не слушал никого — и уж точно не её. Но она всё равно попыталась. В тот же вечер, собрав остатки мужества, она пришла к нему в покои — те самые, которые когда-то занимал Деймон, а теперь занял он. В камине горел огонь. На столе стоял кувшин вина — уже наполовину пустой. Эймонд сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел в пламя. Выглядел он измученным — тени под глазом, заострившиеся скулы, — но по-прежнему опасным, как раненый дракон, который ещё способен выдохнуть пламя. Рядом с ним, на подлокотнике его кресла, сидела Алис Риверс. Её пальцы лениво перебирали его волосы, а он не отстранялся. Он позволял ей. Он поощрял это. Дейна замерла в дверях. — Я хочу поговорить с тобой, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. Эймонд не повернул головы. — Говори. — Наедине. Алис улыбнулась — той самой мягкой, понимающей улыбкой, от которой у Дейны сводило скулы — и поднялась. — Я подожду в соседней комнате, мой принц, — произнесла она, и это «мой принц» прозвучало так интимно, словно она произнесла нечто гораздо более непристойное. Проходя мимо Дейны, она задержалась на мгновение и прошептала — так тихо, что слышала только она: — Не задерживай его надолго. Он сегодня устал. Дверь за ней закрылась. Дейна осталась наедине с мужем. — Зачем ты пришла? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты совершаешь ошибку, — сказала она, делая шаг вперёд. — То, что ты задумал — жечь Речные земли, выманивать Деймона, — это безумие. Ты не можешь вести войну в одиночку. — Ты пришла, чтобы давать мне военные советы? — в его голосе прозвучала насмешка. — Женщина, которая путает боевой порядок с вышивкой, будет учить меня тактике? — Я не путаю. Я вижу, что ты зол, что ты хочешь мести, но это ослепляет тебя. Ты регент! У тебя есть обязанности перед королевством, перед… — Перед кем? — он наконец повернулся к ней. Его глаз сверкнул. — Перед моей женой, может быть? Которая наставила мне рога с нашим дядей? Слова ударили, как пощёчина. Дейна отшатнулась, но заставила себя не отводить взгляд. — Это не твоя тактика, Эймонд. Это её идея. — Она кивнула в сторону двери, за которой скрылась Алис. — Это она нашёптывает тебе, что нужно остаться. Что здесь тебя ждёт триумф. Я знаю. Я слышала, как она говорит с тобой. — Алис видит то, чего не видят другие, — холодно ответил он. — Алис — ведьма. Она манипулирует тобой, а ты не замечаешь этого, потому что ослеплён гневом. Ты пленён этим, Эймонд. Пленён ненавистью к Деймону. И она использует это. — Мои чувства к Деймону — не твоя забота, — отрезал он, поднимаясь с кресла. Теперь он возвышался над ней, напряжённый, опасный. — Твоя забота — думать о том, что будет, если ты уже понесла от него. Дейна замерла. Комната качнулась. — Что? — прошептала она. — Ты слышала. — Его голос был холоден, как сталь на морозе. — Ты переспала с ним. В течку, как ты утверждаешь. Сколько раз? Одну ночь? Две? Я не знаю. И мне плевать. Но если ты понесла, если в тебе растёт бастард Деймона, то, клянусь богами, я… — Я не беременна, — выдохнула она, и слова эти были почти молитвой. — Я не… я не знаю. Нет. Я не беременна. — Может и так, — он горько рассмеялся. — У нас ведь тоже не было ребёнка, Дейна. Ты прошла через первую течку со мной, а твоя утроба так и осталась пуста. Ты прошла через течку с ним — и кто знает, что теперь? Может быть, ты вообще порченая. Может быть, твоя утроба не способна выносить дитя. — Что?! — она шагнула назад, словно её толкнули. — Ты… ты не можешь так говорить… — Я говорю правду. — Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с выражением, от которого у неё кровь застыла в жилах. Не с гневом. Не с ненавистью. А с холодным, отстранённым любопытством. Словно она была не женщиной, а сломанной вещью, которую интересно рассмотреть, прежде чем выбросить. — Ты не понесла после меня. Почему? В чём причина? В тебе — или во мне? Или в том, что боги решили наказать тебя за гордыню и похоть? — Это не моя вина! Ты просто хочешь сделать мне больно, потому что больно тебе! Потому что ты думаешь, что я легла с ним ради удовольствия! — выкрикнула она, и голос её сорвался. — А это не так! Это всё течка! Я не могла сопротивляться! — Конечно, не могла. — Он повернулся к камину, давая понять, что разговор окончен. — Омеги никогда не могут. Это их суть. Подчиняться тому, кто сильнее. Тому, кто рядом. Если бы рядом оказался другой альфа — ты бы легла под него точно так же. Такова твоя природа. Дейна стояла, не в силах пошевелиться. Её грудь вздымалась. Слёзы жгли глаза, но она не позволяла им пролиться. Не здесь. Не сейчас. Не перед ним. — Ты жесток, — прошептала она. — А ты — предательница, — ответил он, не оборачиваясь. — И мы друг другу подходим. Дверь за ней захлопнулась, и Дейна оказалась в коридоре — одна, дрожащая, с разбитым сердцем и горьким осадком его слов во рту. Порченая. Пустая утроба. Предательница. Он вывернул её наизнанку, выпотрошил и бросил здесь, как тряпичную куклу. И она не знала, что хуже: то, что он сказал, или то, что где-то в глубине души она верила, что заслужила это. Алис ждала её в конце коридора, прислонившись к стене. Её лицо в свете факелов казалось почти неземным — бледное, прекрасное, с лёгкой улыбкой на губах. Она ничего не сказала. Просто посмотрела на Дейну — долгим, оценивающим взглядом, — а затем плавно скользнула в дверь покоев принца, откуда Дейна только что вышла. Как змея, вползающая в нору. И Дейна услышала через дверь: — Мой принц, вы расстроены. Дайте мне успокоить вас… Её голос был мягким, обволакивающим, как шёлк. И Дейна, услышав его, побежала прочь — в свою холодную, одинокую спальню, где никто не ждал её и никто не собирался успокаивать. В последующие недели всё стало только хуже. Эймонд начал свой террор. Он поднимался на Вхагар и взмывал в небо над Речными землями, оставляя за собой выжженную землю и обугленные остовы деревень. Деревни, посмевшие присягнуть Рейнире, пылали. Поля, кормившие чёрных, превращались в пепел. Замки мелких лордов, заподозренных в поддержке узурпаторши, брались штурмом и сжигались дотла. Жителей вешали, если они отказывались присягнуть зелёным — но чаще Эймонд просто сжигал их заживо. Говорили, что Речные земли теперь называют «Землями Пепла». Говорили, что беженцы текут на юг бесконечными вереницами — женщины с детьми, старики, потерявшие всё. Говорили, что Вхагар видна за многие мили, и её тень на полях — это последнее, что видят люди перед тем, как обратиться в факелы. Говорили, что Одноглазый Принц превратился в Бич Божий. Слухи доходили до Дейны через слуг. Сама она была заперта в Харренхолле, и каждый раз, когда Эймонд возвращался из своих налётов — пропахший дымом, с пеплом в волосах и с лихорадочным блеском в единственном глазу, — она пыталась говорить с ним. И каждый раз это заканчивалось одинаково. — Ты не можешь так продолжать, — сказала она в один из вечеров, когда он вернулся особенно мрачным. Его дублет был прожжён в нескольких местах, а на щеке краснел свежий ожог. — Это не война, Эймонд. Это террор. Ты убиваешь невинных. Ты жжёшь тех, кто даже не держал в руках меча. — Они поддерживают узурпаторов, — ответил он, наливая себе вина. — Они заслужили. — Они крестьяне! Им всё равно, кто сидит на троне! Они просто хотят жить! — Значит, они не будут жить. — Он отпил вина. — Мне нужно выманить Деймона. Если он такой защитник народа, пусть выйдет и защитит его. А если нет — пусть смотрит, как его подданные горят. И знает, что это он виноват. — Ты обезумел, — прошептала она. — Возможно. — Он посмотрел на неё в упор. — Но кто меня до этого довёл? — Я?! Ты винишь меня в том, что ты жжёшь невинных людей?! — Я виню тебя в гораздо большем, Дейна, — ответил он, и его голос был тих и страшен. — Но сейчас меня больше заботит Деймон, чем ты. Он вышел, и вскоре за стеной снова послышался голос Алис — низкий, успокаивающий, нашёптывающий что-то, чего Дейна не могла разобрать. Она сидела в своей спальне, сжимая край простыни, и чувствовала, как внутри неё что-то рушится — камень за камнем, стена за стеной. Она не знала, что делать. Она была заперта в замке с мужем, который ненавидел её, с ведьмой, которая заняла её место, и с призраками людей, которых этот муж казнил. У неё не было ни власти, ни влияния, ни дракона. Только горькое осознание того, что всё, что когда-то теплилось между ней и Эймондом, обратилось в пепел. Он всё ещё что-то чувствовал к ней. Она знала это. Где-то глубоко, под слоями ярости и боли, под жгучей ненавистью к Деймону, под ревностью и чувством предательства — где-то там ещё тлел уголёк. Она видела это в том, как он иногда задерживал на ней взгляд — не холодный, не презрительный, а просто… долгий. Словно он хотел что-то сказать, но не мог. Или не позволял себе. Но он не мог её простить. Не мог перестать наказывать. И она не могла перестать наказывать себя. В тот вечер, когда до замка дошла весть о «Бале Мясника» — так назвали битву, в которой армия Кристона Коля была полностью уничтожена объединёнными силами Старков и Талли, — Дейна сидела в Большом зале и смотрела, как Эймонд читает письмо. Его лицо не дрогнуло. Он просто сложил пергамент, сунул его в камин и вышел. Но в ту ночь он не пошёл к Алис, как делал обычно. В ту ночь он долго стоял у окна в коридоре, глядя на Божье Око, и Дейна видела его тень из приоткрытой двери своей спальни. Он стоял один. Совершенно один. И в этот миг он был не регентом, не принцем, не воином. Просто мужчиной, потерявшим всё. Она хотела подойти к нему. Хотела сказать что-нибудь — что угодно. Но не решилась. Потому что знала: он оттолкнёт её. Он всегда отталкивал её теперь. И она вернулась в свою холодную постель, где её ждала только тишина. А за стеной, в покоях принца, горел камин, и Алис Риверс смотрела в пламя своими тёмными, бездонными глазами. Она видела там что-то — то, чего не видели другие. И она улыбалась. Где-то далеко, над выжженными полями Речных земель, кружила Вхагар. Её тень скользила по пеплу, и люди в деревнях молились — кто Семерым, кто старым богам, — молились о том, чтобы дракон пролетел мимо. Но дракон не пролетал мимо. Дракон всегда возвращался.