Алое пламя

Дейна блуждала во тьме. Это не была тьма сна — та, из которой можно вынырнуть, разбуженной криком петуха или прикосновением служанки. Это была тьма глубокая, вязкая, как озёрный ил, что затягивает тело утопленника. Она тонула в ней снова и снова, падала в ледяную воду, чувствовала, как намокает платье, как холод проникает в кости, как лёгкие заполняются не воздухом, а чем-то горьким и жгучим, чему нет названия. А потом — драконий крик. Пронзительный, предсмертный. Крик Моргульи. И каждый раз, когда она слышала его, что-то внутри неё умирало заново. Иногда тьма отступала, и тогда приходили видения — обрывочные, бессвязные, мучительные. Ей чудилось, что она снова в детской Хелейны, и Кровь заносит топор над Джехейрисом, а она не может пошевелиться. Чудилось, что Деймон склоняется над ней, нашёптывая что-то грязное, и его рука сжимает её бедро. Чудилось, что Эймонд стоит у окна, спиной к ней, и сколько бы она ни звала его, он не оборачивается. А потом снова накатывала тьма, и Дейна проваливалась в неё, как в бездонный колодец. Она не знала, сколько прошло времени. Дни? Недели? Вечность? В беспамятстве время течёт иначе — то растягивается, как патока, то сжимается в точку. Она то металась в жару, сбрасывая одеяла, то дрожала от холода, хотя в камине гудел огонь, а служанки прикладывали к её ногам горячие камни. Её лёгкие горели. Каждый вдох давался с трудом — влажный, хриплый, похожий на скрип старой двери. Позже мейстер скажет, что у неё было воспаление лёгких — та самая «лёгочная горячка», что косила людей в сырых замках, — осложнённое переохлаждением и шоком. Но хуже телесных страданий была пустота в душе. Та пустота, что оставила Моргулья. Дракон и всадник связаны незримой нитью — так говорили старые валирийские мудрецы. Дейна всегда знала это умом, но прочувствовала только теперь, когда нить оборвалась. Она лишилась половины себя. Той половины, что умела летать над облаками, дышать огнём и смотреть на мир янтарными глазами, полными древней, нечеловеческой мудрости. Моргульи больше не было, и вместе с ней умерла та Дейна, что когда-то дерзко смотрела в лицо миру и верила, что всё ещё можно исправить. В редкие моменты просветления она слышала голоса. Низкий, скрипучий — должно быть, мейстер — говорил о кровопускании, о пиявках на грудь, о микстуре из медуницы и корня алтея. Женские голоса — служанки — шептались о том, что принцесса долго не протянет. И один голос — низкий, резкий, властный — перебивал их всех. Эймонд. Она не разбирала слов, но слышала его интонации — холодные, отрывистые, как удары меча о щит. Он приходил часто. Она знала это, хотя не могла бы сказать, откуда. Просто иногда, выныривая из бреда, она чувствовала его запах — перец и металл, — смешанный с больничными ароматами трав и камфары. Он не держал её за руку. Не шептал ласковых слов. Но он был здесь. И это что-то значило. Или не значило ничего — она уже сама не понимала. А потом наступил день, когда тьма отступила окончательно. Дейна открыла глаза — по-настоящему, не в бреду, — и увидела каменный потолок Башни Вдовы. Серый. В трещинах. Такой же, как всегда. Слабый свет просачивался сквозь занавески — не утренний, не вечерний, какой-то бесцветный, словно само солнце устало светить над Харренхоллом. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тело было чужим — лёгким и тяжёлым одновременно. Кожа высохла и шелушилась. Губы потрескались. Грудь всё ещё болела при каждом вдохе, но боль была уже не острой, пронзающей, а тупой, ноющей — боль заживления. Она выжила. Эта мысль не принесла ни радости, ни облегчения. Просто констатация факта. Она выжила — зачем-то. Она медленно, очень медленно повернула голову. У окна, спиной к ней, стояла высокая фигура в чёрном. Широкие плечи, серебряные волосы, стянутые в тугой узел на затылке. Эймонд. Он смотрел на улицу, сложив руки за спиной, и его поза была такой же напряжённой, как всегда. Словно он даже в минуты покоя оставался настороже, готовый к удару. — Ты не умерла, — произнёс он, не оборачиваясь. Это прозвучало почти как обвинение. — Я заметила, — прошептала она. Голос был хриплым, чужим, едва слышным — голос, которым говорила не прежняя дерзкая Дейна, а её тень. Эймонд медленно повернулся. Их взгляды встретились. Его сапфировый глаз был всё тем же — холодным, пронзительным, ничего не выражающим. Но под ним залегли глубокие тени, каких она не видела раньше. Он тоже не спал. Тоже страдал. Но никогда бы в этом не признался. — Мейстер говорит, ты поправишься, — произнёс он, подходя ближе и останавливаясь в нескольких шагах от кровати. — Лёгкие очистились. Жар спал. Твоя жизнь вне опасности. — А твоя? Он проигнорировал вопрос. — Я должен сообщить тебе новости, — сказал он, и его тон стал официальным, как на заседании Совета. — Многое произошло, пока ты лежала в горячке. — Говори. — Мейлор мёртв. Дейна закрыла глаза. Мейлор. Младший сын Эйгона и Хелейны. Совсем малыш. Она помнила, как он играл с деревянным драконом в тот вечер, когда убили его брата. — Как? — спросила она, не открывая глаз. — Толпа. Сторонники Рейниры растерзали его в Горьком мосту. — Голос Эймонда был ровным, но что-то в нём дрогнуло — едва заметно. — Они разорвали его на части. Ребёнка. — Дети умирают на этой войне, — прошептала Дейна. — Все умирают. — Да. Повисла пауза. Долгая. Тяжёлая. — Рейнира тоже мертва, — продолжил он. — Она бежала из столицы на Драконий камень после того, как город восстал против неё. Она не знала, что Эйгон уже там. Мой брат захватил остров, пока мы с Деймоном рвали друг друга над Божьим Оком. Он скормил Рейниру Солнечному Огню. По кускам. Прилюдно. Дейна открыла глаза. Рейнира. Её сестра. Её соперница. Её кровь. Съедена драконом. Она попыталась вызвать в себе хоть что-то — горе, гнев, боль, — но ничего не пришло. Она была пуста. — А сам Эйгон? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ. Знала по тому, как Эймонд произнёс «мой брат». В прошедшем времени. — Мёртв, — ответил он. — Не оправился от ран. Солнечный Огонь издох следом за ним. Яд от ран или просто время — мейстеры спорят. Это уже не важно. Результат один. Эйгон Второй мёртв. Его наследник, Джехейрис, мёртв. Мейлор мёртв. Деймон мёртв. Рейнира мертва. Все мертвы. Он перечислил имена, как зачитывают список потерь после битвы. Сухо. Бесстрастно. Но Дейна видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых за спиной. — Совет лордов, — продолжил он, — постановил, что корона переходит ко мне. Как к старшему из оставшихся в живых принцев крови. — Корона, — повторила она, и это слово было горьким на вкус, как пепел. — Да. Совет решил, что королевству нужен король, чтобы начать восстанавливаться. А я — единственный, кто остался. Я и Дейрон. — Поздравляю, — произнесла она без всякого выражения. — Ты получил то, чего хотел. Эймонд резко вдохнул, и его скулы заострились. — Я хотел короны, да. Но не такой ценой. — Он отвернулся к окну голос его стал глуше. — Теперь я ношу её. Ношу, потому что должен. Потому что иначе всё, за что мы сражались, обратится в хаос. — Всё, за что мы сражались, — эхом повторила она. — И что же это? Он не ответил. Он стоял у окна, глядя на Божье Око, и его молчание было ответом. Дейна поправилась достаточно, чтобы путешествовать, через две недели, — или, может быть, через три. Она не считала дни. Они сливались в серую, безликую массу, и каждый новый был похож на предыдущий, как капля воды на другую каплю. Она ела, потому что нужно было есть. Пила горькие отвары, потому что их приносили. Спала, потому что тело требовало сна. Но внутри неё была пустота — огромная, холодная, как Божье Око, что поглотило её драконицу. Она не спрашивала об Алис Риверс. Не хотела знать. Но однажды, когда очередная безликая служанка помогала ей одеваться, то не удержалась и прошептала: — Принц казнил ведьму, моя леди. Сразу после того, как вы... после озера. Он сказал, что она лгала ему. Что её видения были обманом. — Вот как, — ответила Дейна. И больше ничего не сказала. Потому что эта новость ничего не меняла. Алис не было. Но и того, что случилось с Деймоном, тоже было не отменить. Стена между ней и Эймондом не рухнула бы от того, что он казнил свою любовницу. Он сделал это не ради неё — ради себя. Ради того, чтобы очиститься от её влияния. Или, может быть, это вообще была ложь, и Алис просто исчезла, растворилась в туманах Харренхолла, как призрак. Какая разница. Королевская Гавань встретила их тишиной. Не той тишиной, что бывает перед бурей, а той, что наступает после — когда буря уже отгремела и остались только руины. Улицы, по которым катилась их карета, были пусты и серы. Дома стояли с заколоченными окнами. На перекрёстках ещё виднелись следы пожаров — чёрные, обугленные остовы зданий, что так и не восстановили. Люди, попадавшиеся навстречу, смотрели исподлобья — не с ненавистью, не с надеждой, а с тупой, измученной апатией. Им было всё равно, кто сидит на Железном троне. Они хотели только мира. Хлеба. Покоя. Красный замок тоже изменился. Он стоял, как и прежде — огромный, бледно-красный, опоясанный стенами, — но внутри царила траурная атмосфера. Слишком многих не стало. Слишком многое было разрушено. Дейна шла по знакомым коридорам, где когда-то смеялась и строила козни, и не узнавала их. Или, может быть, дело было в ней самой — в том, что она разучилась смеяться. Алисента ждала их в королевских покоях. Дейна едва узнала её. Вдовствующая королева словно постарела на двадцать лет. Её волосы, некогда прекрасные и ухоженные, поседели и были небрежно собраны в пучок. Её лицо, всегда хранившее выражение холодного достоинства, теперь осунулось и покрылось сеткой морщин. Она потеряла мужа. Потеряла старшего сына. Потеряла дочь, которая бросилась с башни Мейгора, не выдержав горя после гибели своих мальчиков. Хелейна, милая странная Хелейна, разбилась о камни внутреннего двора, и никто не смог её остановить. Алисента посмотрела на Дейну, и в её взгляде не было прежней вражды. Только усталость. — Приветствую тебя, дочь, — произнесла она, и это было, возможно, самое тёплое слово, которое она когда-либо говорила Дейне. — Рада, что ты жива. Дейна просто кивнула. У неё не было сил на старые счёты. Второй проблеск теплоты случился позже, когда она переступила порог своих покоев, и маленькая фигура бросилась к ней с рыданиями. — Принцесса! Моя принцесса! Вы живы! Вы живы! Мирра прижалась к ней, размазывая слёзы по щекам, и Дейна не отстранилась. Она позволила служанке обнять себя — неуклюже, нарушая все протоколы, — и даже подняла руку, чтобы погладить её по голове. — Тише, Мирра. Тише. Я здесь. — Я думала, вы умерли! — рыдала та. — Когда сказали, что вас похитили, что Моргулья улетела... я молилась, принцесса. Я молилась всем богам! При имени Моргульи Дейна вздрогнула, но сдержалась. — Я жива, — повторила она. — Хотя порой не понимаю, зачем. Третий проблеск — самый неожиданный — случился в саду, куда она вышла на следующий день, не в силах больше сидеть в четырёх стенах. Сад был всё тем же — розы цвели, фонтан журчал, птицы пели. И среди цветочных клумб, под присмотром старой няньки-беты, гуляли трое детей. Джехейра, дочь Эйгона и Хелейны, — худенькая, большеглазая девочка с серебряными волосами, заплетёнными в две косы. Она была бледна и молчалива, но при виде Дейны её глаза чуть оживились. Рядом с ней — двое мальчиков, сыновья Рейниры и Деймона. Эйгон Младший, наречённый в честь Завоевателя, — серьёзный, насупленный ребёнок с тёмно-фиалковыми глазами матери и серебряными прядями отца. И маленький Визерис, самый младший, который ещё не до конца понимал, что его родители мертвы, а его мир разрушен. Дети Танца. То, что осталось от дома Таргариенов. Эймонд приказал привезти их в столицу, поняла Дейна. Или, может быть, Алисента. В любом случае — они были здесь. Живые. Последние искры угасающего драконьего пламени. — Тётя Дейна, — тихо произнесла Джехейра, делая неловкий книксен. — Ты выросла, — сказала Дейна, и её голос дрогнул. — Ты стала совсем взрослой. — Мама говорила, что я всегда буду её маленькой принцессой, — прошептала девочка, и в её глазах блеснули слёзы. — А теперь мамы нет. Дейна опустилась на колени — тело всё ещё слушалось плохо, каждое движение отдавалось болью в груди — и обняла девочку. Джехейра прижалась к ней, и её худенькие плечи затряслись от беззвучных рыданий. Двое мальчиков смотрели на них с расстояния — настороженные, как дикие зверьки, не привыкшие к ласке. — Я знаю, — прошептала Дейна. — Я знаю. В тот вечер, сидя у окна в своих покоях, Дейна смотрела на небо — пустое, серое, без единого драконьего силуэта. Небо, в которое она никогда больше не поднимется. Где-то там, в Драконьей яме, ещё теплилась жизнь — Вхагар, израненная, но живая, и Тессарион, дракон Дейрона, синий и прекрасный, мечтали о будущих полётах. Но для неё небо закрылось навсегда. Она сидела так до самой темноты. Потом пришёл Эймонд. Он вошёл тихо, остановился у двери, глядя на неё. Она не обернулась. Они молчали долго, наверное, целую вечность. Двое людей, связанных узами брака, долга и общей потери. — Коронация через три дня, — произнёс он наконец. — Она будет скромной. Я не хочу помпы. Не сейчас. — Это правильно, — ответила она, всё ещё глядя в окно. — Ты будешь стоять рядом со мной. Как моя жена. Как королева. — Я знаю свой долг. Снова молчание. Потом его шаги, он подошёл ближе, но не коснулся её. Просто встал рядом, у окна. — Я помню, что ты сказала на берегу, — произнёс он тихо. — Помню, что ты сделала. — Это ничего не меняет, — ответила она. — Ты сам так сказал. — Я много чего говорил. — И делал. Он резко вдохнул, и она знала — он понял, о чём она. Метка Деймона на её плече, которая уже побледнела, но не исчезла. Алис Риверс. Месяцы ледяного презрения, которым он осыпал её. Всё это не стирается одним отчаянным поступком. Жизнь — не сказка, где герои целуются на пепелище и живут долго и счастливо. Жизнь — это пепел. И корона, которая иногда начинает жать слишком сильно. — Я не прошу прощения, — произнёс он наконец. — Я не умею просить прощения. — Я знаю. — Но я... — он запнулся, и она услышала, как скрипнула кожа его перчаток, когда он сжал кулаки. — Я признаю, что был... несправедлив. В чём-то. — В чём-то, — повторила она, и в её голосе мелькнула тень прежней язвительности. Но лишь тень. — Ты спасла мне жизнь, — сказал он. — И потеряла своего дракона. Твоя душа разорвана. Я знаю, каково это. — Знаешь? — Я связан с Вхагар. Я знаю, что значила для тебя Моргулья. Дейна закрыла глаза. Перед ней снова возник образ — молодая, стройная драконица цвета тёмной бронзы, что отливает алым на сгибах крыльев. Её янтарные глаза. Её горловой рокот, похожий на мурлыканье гигантской кошки. Её предсмертный крик там, над озером. — Никто не знает, что она значила для меня, — прошептала Дейна. — Даже ты. Эймонд помолчал. Потом развернулся и направился к двери. — Через три дня, — повторил он. — Будь готова. И вышел. Дейна осталась одна. Она смотрела в небо, где не было ни луны, ни звёзд, ни драконов, и чувствовала, как внутри неё — глубоко-глубоко, под слоями горя, пустоты и безразличия — что-то тихо-тихо бьётся. Не надежда. Нет, не надежда. Скорее, память о ней. Её омега, которая когда-то так яростно требовала альфу, теперь молчала. Умерла вместе с Моргульей? Или просто заснула? Дейна не знала. Но запах Эймонда — перец и металл, — всё ещё витал в комнате, и она не могла не чувствовать его. Она задернула шторы и легла в постель. Одна. Как и в прошлую ночь. Как и во все ночи, что ей ещё предстояло прожить в этом замке — королевой без короны, женой без мужа, омегой без пары. Но она выжила. И это было что-то. Может быть, даже больше, чем что-то. Она закрыла глаза и попыталась уснуть.