Алое пламя

Утро коронации выдалось таким же серым, как и все предыдущие. Солнце, если оно и взошло, спряталось за плотной пеленой облаков, что нависли над Королевской Гаванью, словно траурный балдахин. Город внизу, под стенами Красного замка, ещё не оправился от ран — закопчённые остовы зданий, пустые рынки, улицы, где редкие прохожие жались к стенам, опасаясь то ли солдат, то ли драконов, то ли самой судьбы. Война закончилась, но мир ещё не наступил. Он лишь робко проступал, как молодая трава на выжженном поле, — хрупкий, неуверенный, готовый погибнуть от первого же заморозка. В Красном замке царила тишина. Не та гнетущая тишина, что предшествует буре, а та, что наступает после, — когда всё уже случилось и оплакивать случившееся больше нет сил. Слуги двигались бесшумно, стражники на постах стояли, опустив плечи, и даже факелы на стенах, казалось, горели тише обычного. Дейна стояла у высокого стрельчатого окна в своих покоях и смотрела на город. Её пальцы бессознательно теребили край серого платья — не траурного, не праздничного, просто серого, под цвет неба, под цвет её души. В гулкой тишине она слышала только своё дыхание — ровное, размеренное, безжизненное. Сегодня её мужа коронуют. Она должна была бы чувствовать что-то. Волнение? Трепет? Гордость? Она не чувствовала ничего. Только пустоту — ту самую, что поселилась в ней с того дня, как воды Божьего Ока сомкнулись над Моргульей. Часто ей казалось, что вместе с драконицей утонула и её душа. Или по крайней мере та её часть, что умела летать. Мирра вошла неслышно, неся в руках платье. Оно было чёрным с алым — цвета дома Таргариенов, — но без обычного великолепия. Простое, строгое, с высоким горлом и длинными рукавами. Никаких драгоценностей, кроме фамильного рубина на золотой цепочке. Никакой помпы. — Его величество велел передать, что церемония будет скромной, — тихо произнесла Мирра, помогая госпоже облачиться. — Только свои. Только те, кто выжил. — Его величество, — повторила Дейна, и это слово прозвучало чуждо. — Он ещё не коронован. — Через час будет, моя леди. Дейна ничего не ответила. Она позволила Мирре застегнуть платье, поправить волосы — серебряные пряди, убранные в простой узел на затылке, без всяких украшений, — и закрепить на плечах алый плащ с гербом Таргариенов. Плащ её дома. Плащ, который когда-то, в другой жизни, Эймонд набросил на неё в септе Бейлора. Тогда она ненавидела его. Теперь... теперь она не знала, что чувствует. Она больше не ненавидела его. Это было единственное, в чём она была уверена. Ненависть ушла — выгорела дотла, как и всё остальное. Осталась только пустота. И где-то глубоко-глубоко, под этой пустотой, — слабый, едва тлеющий уголёк чего-то, чему она боялась дать имя. Церемония проходила в тронном зале. Это был странный выбор — не септа Бейлора, не Драконья яма, а тот самый зал, где возвышался Железный трон. Обычно коронация проходила иначе — с пышными шествиями, с благословением Верховного септона, с толпами народа на улицах. Эйгон Завоеватель был коронован в Звёздной септе Староместа, где Верховный септон помазал его семью елеями и провозгласил королём Андалов, Ройнаров и Первых Людей. Эйгон Второй был коронован в Драконьей яме — с мечами, с пением, с ликованием толпы. Но те коронации были до братоубийственной войны. А эта — после. Эймонд выбрал тронный зал. Дейна вошла под руку с мужем, её ладонь лежала на его предплечье, и она чувствовала через ткань дублета, как напряжены его мышцы. Он был в чёрном, без единого украшения, и только корона Завоевателя — та самая, из валирийской стали с рубинами, — лежала на бархатной подушке у подножия Железного трона. Он ещё не надел её, но уже был королём. Дейна видела это по тому, как на него смотрели присутствующие, — с опаской, с надеждой, с затаённым страхом. В зале собралось не больше полусотни человек. Те, кто пережил Танец. Алисента стояла в первом ряду — бледная, постаревшая, но всё ещё прямая. Рядом с ней — Дейрон, младший брат Эймонда, чудом уцелевший в этой войне. Его синий дракон Тессарион, быть может, был одним из последних здоровых драконов во всём Вестеросе, не считая израненной Вхагар или молодой Утро. Чуть поодаль — Отто Хайтауэр, снова Десница, как и при Визерисе. Он выглядел уставшим, но в глазах старика горел прежний огонь — огонь человека, который выиграл, но слишком дорогой ценой. Были и другие — те, кого Дейна узнавала с трудом. Лорд Торрхен Мандерли, старый и грузный северянин, который привёл своих людей на юг слишком поздно, чтобы участвовать в битвах, но достаточно рано, чтобы присягнуть победителю. Он остался в столице в отличие от своего сюзерена — Кригана Старка, который вернулся на Север к своим обязанностям Хранителя. Лорд Роланд Рейн из Кастамере — молодой, рыжеволосый, с лицом, изрытым оспой, — представлявший Западные земли, которые понесли тяжёлые потери. Леди Сабитa Фрей — сухопарая, остролицая, с глазами, похожими на две льдинки, — прибывшая от Речных земель, где её семья умудрилась пережить и налёты Вхагар, и марши армий, и голод. И лорд Корлис Веларион — Морской Змей, постаревший, осунувшийся, но всё ещё величественный. Он сражался за чёрных, потерял внуков, жену, почти всё. Долгое время он находился в темнице Красного Замка за то, что помог своему сыну-бастарду Аддаму из Халла сбежать от гнева королевы Рейниры. Его хотели казнить, но Алисента просила о его помиловании, так как королевству был нужен его флот. А сейчас он был нужен здесь. Нужен, чтобы показать: война действительно закончилась. Именно из-за него — или, может быть, из-за таких, как он — Эймонд позже и пригласит в Совет свою жену. Дейна поймёт это потом. А пока она стояла рядом с мужем у подножия Железного трона и смотрела, как септон — не Верховный, а простой замковый септон, старый и усталый не меньше остальных, — читает молитвы. — Пред ликом Семерых, — скрипучий голос септона эхом разносился под сводами, — мы собрались сегодня, дабы короновать Эймонда из дома Таргариенов, Первого этого имени, Королём Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Властителем Семи Королевств и Хранителем Государства. Да будет союз сей благословлен Отцом, что судит справедливо, и Матерью, что дарует милость. Дейна вспомнила свою свадьбу. Другую церемонию, в другой жизни. Тогда она дрожала от гнева. Теперь она не дрожала вовсе. Она стояла, прямая как струна, и смотрела, как септон возлагает корону на голову Эймонда. Корона Завоевателя — чёрная, с рубинами — опустилась на серебряные волосы. Валирийская сталь тускло блеснула в свете факелов. Эймонд выпрямился, и на мгновение — всего на одно короткое мгновение — Дейна увидела не холодного, замкнутого мужчину, а короля. Настоящего короля. Того, кто мог бы править мудро и справедливо, если бы война не выжгла в нём всё человеческое. — Да здравствует король Эймонд Первый! — провозгласил септон. — Да здравствует король! — подхватили голоса в зале. Дейна тоже произнесла эти слова, но её губы двигались механически, без участия сердца. Она смотрела, как лорды преклоняют колени. Как Алисента склоняет голову перед сыном. Как Дейрон, юный и светловолосый, опускается на одно колено с выражением искренней гордости на лице. Как Отто Хайтауэр, старый интриган, склоняется перед внуком — быть может, впервые в жизни искренне. А потом Эймонд повернулся к ней. — Королева Дейна, — произнёс он, и его голос разнёсся под сводами. — Подойди. Она повиновалась — не потому, что хотела, а потому, что это был долг. Поднялась на несколько ступеней к трону, чувствуя, как взгляды всех присутствующих устремлены на неё. Эймонд взял со столика у трона вторую корону — не корону под стать венцу Завоевателя, а более простой золотой обруч, украшенный алыми рубинами, — и возложил ей на голову. — Моя королева, — произнёс он. Их глаза встретились. В его сапфировом глазу было что-то, что она не могла расшифровать. Не холод. Не гнев. Не презрение. Что-то другое, чему она не знала названия. — Мой король, — ответила она. И это было всё. Дни после коронации текли, как вода сквозь пальцы, — медленно, неотвратимо, бессмысленно. Дейна продолжала существовать в каком-то странном, полупрозрачном состоянии — не живая, но и не мёртвая. Она ела, потому что нужно было есть. Спала в своих покоях — отдельных от мужа. Присутствовала на редких трапезах, где они сидели на противоположных концах длинного стола, и тишина между ними была такой плотной, что её можно было резать ножом. Эймонд пропадал в делах. Королевство, израненное войной, требовало его внимания ежечасно: продовольствие, восстановление, подавление последних очагов сопротивления, распределение зерна между голодающими регионами. Он работал допоздна, возвращался в свои покои, спал несколько часов и снова уходил. Иногда Дейна слышала его шаги в коридоре — тяжёлые, усталые, — но он никогда не заходил. И она не звала. Она проводила дни праздно — сидела у окна, глядя в небо, в которое больше никогда не поднимется. Иногда выходила в сад, где цвели те же розы, что и до войны, и журчал тот же фонтан, словно ничего не случилось. Иногда гуляла с детьми — Джехейрой, молчаливой и печальной, и двумя сыновьями Рейниры, Эйгоном Младшим и Визерисом. Дети Танца. Последние осколки разбитого дома. Дейна смотрела на них и думала, что они — единственное, что ещё имеет смысл. Но даже эта мысль была приглушённой, далёкой, как звук колокола за много миль. Иногда её одиночество скрашивала Алисента. Вдовствующая королева, потерявшая почти всё, находила в себе силы заботиться о невестке — странно, учитывая их прежнюю вражду. Но война меняет всё. Однажды они сидели вдвоём в солнечной галерее, и Алисента, отложив вышивку, посмотрела на Дейну долгим, изучающим взглядом. — Ты угасаешь, — произнесла она. Это был не вопрос. — Я вижу это, дочь. Ты ходишь, ешь, дышишь, но тебя нет. Ты где-то далеко. Дейна не ответила. Она смотрела в окно. — Я знаю, что потерять дракона — это страшно, — продолжала Алисента. — Я не Таргариен, но я была женой Таргариена. Я знаю, как Визерис страдал, когда умер Балерион. Это рана, которая не заживает. Но, Дейна... — она запнулась, подбирая слова. — Я слышала также о другой ране. О той женщине. Алис Риверс. Имя упало, как камень в тихий пруд. Круги разошлись по поверхности души Дейны, но она не шевельнулась. — Я слышала, что мой сын... что у него была другая, — голос Алисенты был тихим, непривычно мягким. — Я не знаю подробностей. Но если ты обижена на него за это... если ты злишься... ты должна знать, что он казнил её. Сразу после того, как ты спасла ему жизнь. — Я знаю, — ответила Дейна. — И это ничего не меняет? — Это ничего не меняет. Алисента долго смотрела на неё, потом вздохнула. — Я не узнаю́ тебя, — сказала она. — Прежняя Дейна кричала бы, спорила, метала громы и молнии. А эта... эта просто сидит и смотрит в стену. Что с тобой стало, дочь? — Я не знаю, — честно ответила Дейна. И это была чистая правда. Она не злилась на Эймонда за Алис. Она злилась на себя за Деймона. В этом была разница — огромная, непреодолимая. Алисента, при всём её желании помочь, не понимала этого. Никто не понимал. Дни шли. Эймонд молча наблюдал, как его жена бродит по замку, подобно живому трупу. Он ничего не говорил, но Дейна иногда ловила на себе его взгляд — пристальный, изучающий, словно он пытался разгадать головоломку, которую сам когда-то запер в клетку. А потом однажды вечером он пришёл. Она сидела у окна, глядя на закатное небо — пустое, без единого драконьего силуэта. Дверь отворилась без стука — это был его замок, его покои, в конце концов, — и Эймонд вошёл. Дейна не обернулась, но услышала его шаги по каменному полу. — Завтра ты идёшь на Совет, — произнёс он без предисловий. На этот раз она обернулась. Бровь приподнялась — единственный признак удивления на её бледном лице. — Совет? — переспросила она, и в голосе её было больше жизни, чем за все предыдущие недели. — Малый Совет, — подтвердил он. — Королева обязана присутствовать. Помогать мужу. Моя мать присутствует, хоть она и вдовствующая королева. Ты тоже пойдёшь. — С каких пор тебе нужно моё мнение? — С тех пор, как ты подала идею насчёт цепей, — ответил он, и в его глазу что-то мелькнуло — воспоминание о том давнем вечере, когда они ещё умели разговаривать без взаимных обид. — Помнишь? Ты сказала, что нужно ставить цепи, а не чинить мол. Отто до сих пор считает, что я сам это придумал. Я не стал его разубеждать. — Это было в другой жизни, — тихо произнесла она. — Это было в этой жизни. — Он повернулся к двери. — Завтра. Утреннее заседание. Будь готова. И вышел, не дожидаясь ответа. Утро застало Дейну врасплох — она не спала полночи, ворочаясь в постели и думая о том, что он сказал. Совет. Он зовёт её на Совет. После всего, что между ними было — недоверия, презрения, измены, — он зовёт её в самое сердце королевской власти. Зачем? Чтобы унизить? Чтобы показать, что она никто? Или... Она не позволила себе додумать эту мысль. В зал Малого Совета она вошла, как входила когда-то в тронный зал на суд к отцу, — с прямой спиной и затаённым страхом в груди. Но сейчас это был не страх наказания. Это был страх неизвестности. Зал был небольшим — по сравнению с тронным залом, — но внушительным. Стены, задрапированные тёмно-алым бархатом. Длинный дубовый стол в центре, окружённый высокими креслами с резными гербами. Карта Семи Королевств на стене, исчерченная пометками и булавками — маршруты армий, места сражений, границы владений. В камине гудел огонь. Пахло пергаментом, сургучом и едва уловимым запахом перца — запахом Эймонда. Присутствующие уже собрались. Алисента сидела по левую руку от пустующего пока кресла короля — прямая, собранная, в тёмно-зелёном платье, которое напоминало о её хайтауэрских корнях. Дейрон, младший брат Эймонда, — светловолосый, серьёзный, с лицом, ещё не утратившим юношеской мягкости, — стоял у окна, скрестив руки на груди. Отто Хайтауэр, Десница, восседал справа от королевского места — старый, сухопарый, с цепким взглядом, от которого ничего не ускользало. Были и другие. Лорд Торрхен Мандерли — единственный представитель Севера в этом собрании южан, массивный и белокурый, с руками, что напоминали окорока, — заведовал королевской казной после того, как прежний мастер над монетой был убит ещё в начале войны. Лорд Корлис Веларион — Морской Змей, — постаревший и осунувшийся, но всё ещё величественный, был мастером над кораблями: никто не знал моря лучше него. Лорд Роланд Рейн из Кастамере, мастер над законами, держал перед собой стопку пергаментов. И леди Сабитa Фрей — остролицая, с ледяными глазами, — заменившая своего покойного отца в качестве представителя Речных земель, теперь занимала пост мастера над шептунами. Все они повернули головы, когда Дейна вошла. Удивление мелькнуло на лицах, быстро подавленное, но всё же заметное. Королева на Совете? Это было необычно. Королева-консорт редко участвовала в делах правления — разве что в качестве молчаливой тени за спиной мужа. Но Дейна была не просто женой. Она была Таргариеном. Сестрой Рейниры. И, возможно, именно поэтому Эймонд привёл её сюда. — Прошу садиться, — произнёс Эймонд, занимая своё место во главе стола. Корона Завоевателя покоилась на его голове, но держался он без пафоса — скорее устало, чем величественно. Дейна села по левую руку от него, туда, где по традиции сидела королева. Алисента бросила на неё короткий взгляд — не враждебный, скорее оценивающий, — и едва заметно кивнула. Совет начался. Первым говорил лорд Мандерли — о зерне. Война опустошила житницы, и теперь продовольствия катастрофически не хватало. Обозы с зерном, шедшие из Хайгардена, были разграблены бандами мародёров в Просторе — теми самыми, что расплодились за месяцы безвластия. Нужно было либо посылать войска для защиты дорог, либо искать другие источники продовольствия. — Мы можем закупить зерно в Вольных городах, — предложил лорд Корлис, поглаживая седую бороду. — Мои корабли готовы выйти в море. Но это потребует золота. Много золота. — Золота нет, — отрезал лорд Мандерли. — Казна пуста. Война сожрала всё до последнего дракона. — Тогда нужно поднять налоги, — вставил Отто Хайтауэр. — Налоги на что? — возразил лорд Рейн. — На пепелища? На мёртвых крестьян? Дейна слушала этот разговор, и где-то в глубине её пустоты что-то шевелилось — слабо, едва заметно. Слова лордов были знакомыми, почти успокаивающими в своей обыденности. Политика. Зерно. Налоги. Как будто и не было войны. Как будто мир всё ещё существовал где-то за стенами этого зала. Потом заговорила леди Фрей — о протестах. В Речных землях, где Вхагар оставила после себя лишь пепел, селяне отказывались платить подати. Они говорили, что король, чей дракон сжёг их дома и семьи, не имеет права требовать с них хлеба. Кое-где вспыхивали бунты — мелкие, стихийные, но способные перерасти в нечто большее. — Им нужна не солдатня, ваше величество, — произнесла леди Фрей, и её ледяные глаза остановились на Дейне. — Им нужно слово. Им нужно знать, что корона их слышит. Что их страдания не напрасны. Эймонд слушал молча. Его лицо было непроницаемым, но Дейна видела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых на подлокотнике. Леди Фрей говорила о его драконе. О его «терроре». И от этих слов даже ей, Дейне, стало неуютно. Она помнила споры в Харренхолле — те, что заканчивались криком и взаимными обвинениями. А потом Эймонд заговорил, и его голос был ровным, спокойным, королевским: — Мы отправим в Речные земли зерно из королевских запасов, — произнёс он. — Я распоряжусь. Это снимет напряжение. Кроме того, — он помедлил, — я хочу ввести в Совет нового члена. Лорды переглянулись. — Кого именно, ваше величество? — спросил Отто. — Того, кто был на другой стороне, — ответил Эймонд. — Лорда Корлиса недостаточно. Он — семья. А народ должен видеть, что король прислушивается не только к семье, но и к остальным. Я хочу пригласить лорда Стауна из Харренхолла. Он служил Рейнире, но он знает Речные земли, как никто другой. И его присутствие здесь покажет, что мы не делим королевство на чёрных и зелёных. Война кончилась. Пора объединяться. В зале повисла тишина. Дейна почувствовала, как её сердце пропустило удар. Лорд Стаун? Один из тех, кто присягнул Рейнире на Драконьем камне? Эймонд хотел взять бывшего врага в собственный Совет, и не только взять, но и спросить совета? И тогда Эймонд повернулся к ней. — Что думаешь, Дейна? — спросил он, и его голос прозвучал почти буднично, словно он спрашивал её мнения каждый день. — Ты знаешь лорда Стауна. Твоя сестра ему доверяла. Будет ли он верен мне? Или мне ждать удара в спину? Зал замер. Дейна почувствовала, как взгляды всех присутствующих — Отто, Дейрона, леди Фрей, лорда Корлиса — устремляются на неё. Он спрашивает её. На Совете. При всех. После всего, что он говорил ей в Харренхолле — «предательница», «пустая утроба», — он спрашивает её совета. Она сглотнула, собираясь с мыслями. — Лорд Стаун — человек чести, — произнесла она наконец. — Он служил моей сестре не из корысти, а из верности. Если ты дашь ему повод верить, что твоё правление будет справедливым — он будет служить и тебе. Но будь осторожен, Эймонд. Он потерял многое от рук зелёных. Он не забудет этого быстро. Эймонд кивнул. — Справедливо, — произнёс он. — Лорд Стаун получит место в Совете. И зерно — для Речных земель. Что ещё? Совет продолжился. Обсуждали укрепление городских стен, восстановление порта, судьбу пленных. Дейна больше не говорила, но она слушала — внимательнее, чем когда-либо. И где-то внутри неё, в той пустоте, что зияла со дня гибели Моргульи, что-то слабо шевельнулось. Не надежда. Нет, до надежды было ещё далеко. Но... что-то. Словно лёд, покрывавший её душу, дал первую трещину. Когда Совет закончился и лорды разошлись, Эймонд проводил её до дверей её покоев. Они шли по коридору молча, и их шаги эхом отдавались от каменных стен. У двери он остановился. — Зачем? — спросила она, не оборачиваясь. — Зачем ты позвал меня? Зачем спросил моё мнение при всех? — Потому что ты умна, — ответил он. — Я ещё тогда убедился — после цепей. И королевству сейчас нужна мудрая королева. Я сам не справлюсь. Она наконец повернулась к нему. — Ты не сам. У тебя есть мать. Дед. Брат. Весь Совет. И Вхагар для несогласных. Он долго смотрел на неё — своим единственным глазом, в котором плясали отблески факелов. — Иногда Вхагар недостаточно, — произнёс он наконец. — Иногда нужен кто-то, кто скажет правду. Даже если эта правда тебе не понравится. Ты всегда умела это делать, Дейна. Даже когда я не хотел слушать. Она не нашлась, что ответить. Он постоял ещё мгновение, словно хотел добавить что-то, но передумал. Затем коротко кивнул и зашагал прочь — король Семи Королевств, у которого было слишком много дел и слишком мало времени. Дейна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Её сердце билось сильнее обычного — впервые за долгое время она чувствовала что-то, кроме пустоты. Она не могла бы назвать это чувство. Оно было хрупким, как первый росток на выжженном поле, и таким же неожиданным. Она села у окна и долго смотрела на закатное небо — серое, пустое, без драконов. Но впервые за много недель ей показалось, что где-то за облаками всё ещё есть свет. Она не знала, что будет дальше. Не знала, смогут ли они с Эймондом когда-нибудь преодолеть ту пропасть, что пролегла между ними. Но сегодня он спросил её мнения. Сегодня он показал перед всем Советом, что доверяет ей. И это было начало. Может быть, подумала она, этого достаточно. Может быть, с этого можно начать.