Алое пламя

Дни начали обретать подобие ритма. Не сразу, не вдруг — медленно, неуверенно, как больной, который учится ходить после долгой лихорадки. Дейна всё ещё просыпалась по утрам с ощущением пустоты в груди, но теперь эта пустота не была такой всепоглощающей. Иногда, в редкие моменты, она даже забывала о ней, когда слушала доклады лордов на Совете, когда гуляла с детьми в саду, когда перебирала бумаги, которые Эймонд оставлял на её столе с пометкой «ознакомиться». Совет стал неожиданным якорем. Она не стремилась туда, Эймонд сам настоял, чтобы она продолжала присутствовать. И она подчинилась, не из чувства долга, а потому что это было лучше, чем сидеть у окна и смотреть в пустое небо. На Совете она молчала чаще, чем говорила, но когда её спрашивали — а Эймонд спрашивал, каждый раз, — она отвечала. И её ответы были дельными. Она сама не ожидала от себя этого. Прежняя Дейна, та, что интересовалась только нарядами и интригами, никогда бы не вникла в вопросы зерна и налогов. Но та Дейна умерла вместе с Моргульей. А эта, новая, ещё не знала, кто она, но по крайней мере пыталась понять. Их общение с Эймондом постепенно менялось. Они всё ещё спали в разных комнатах. Они всё ещё не касались друг друга. Но что-то неуловимо сдвинулось, как будто лёд, покрывавший их отношения, начал таять не с поверхности, а откуда-то изнутри. Они завтракали вместе, сначала по случайности, потом по привычке. Обменивались новостями, сперва о делах, потом о чём-то более личном. Иногда, когда он говорил о Совете, она ловила себя на том, что слушает его не как королева — как жена. В то утро Алисента не вышла к завтраку. Слуги передали, что вдовствующая королева чувствует себя неважно — головная боль, должно быть, от перемены погоды, — и предпочла остаться в своих покоях. Отто Хайтауэр был занят делами в городе. Так что за длинным дубовым столом в Малом зале, где обычно завтракала королевская семья, сидели только двое. Дейна ковырялась в тарелке с яйцами и жареным хлебом, когда Эймонд, сидевший напротив, отложил ложку. — Ты плохо ешь, — заметил он. — Я ем. — Ты ковыряешь. Это разные вещи. — Ты теперь следишь за моими завтраками? — она подняла бровь, и в этом жесте было что-то от прежней, колючей Дейны. — У короля нет других забот? — Король многозадачен, — сухо ответил Эймонд, но уголок его губ дрогнул. — Он может одновременно следить за состоянием казны, за восстановлением порта и за тем, чтобы его жена не умерла от истощения. — Трогательная забота. — Практичная. Ты нужна мне в Совете. Мёртвая королева не даёт советов. — Какая трогательная практичность, — она фыркнула, но без злости. — Прямо песнь. Он не ответил, но она заметила, как его пальцы чуть расслабились — те самые пальцы, что всегда были напряжены, как будто он ждал удара. Может быть, он тоже заметил, что их разговор сегодня был почти… нормальным. Почти таким, как раньше. — Как дела с портом? — спросила Дейна через некоторое время, отпивая разбавленного вина. — Медленно. Волнорез, о котором мы говорили ещё до войны, до сих пор не починен. — Он поморщился. — Лорды спорят о расходах так, словно у нас есть десять лет на обсуждения. А между тем шторма не ждут. — Ты всегда ненавидел медлительность, — заметила она, и это «всегда» сорвалось с языка прежде, чем она успела подумать. Эймонд посмотрел на неё — пристально, долгим, изучающим взглядом. — Ты помнишь. — Я много чего помню. Они замолчали. Тишина была не неловкой, скорее, наполненной. Дейна чувствовала, как внутри неё что-то слабо шевелится — то самое, что она ощущала после первого Совета. Проблеск. Едва заметный, как луч солнца сквозь зимние тучи. — Есть ещё кое-что, — произнёс Эймонд, и его голос изменился. Стал менее официальным. Более… человечным? — Вчера пришло известие из Драконьей ямы. Дейна напряглась. Драконья яма. Место, где держали её Моргулью до того, как та вырвалась и полетела через полмира, чтобы найти её. Место, где во время штурма столицы погибли все драконы, которых не забрали всадники на войну. Она слышала рассказы — о том, как толпа ворвалась в яму, как драконы, прикованные цепями, не могли защититься, как их убивали одного за другим. Это была бойня. Конец эпохи. — Что там? — спросила она, и голос её дрогнул. — Драконьи яйца, — ответил он. — Несколько штук. Они уцелели. Мы не знали — думали, что все уничтожены во время бунта. Но в подземных хранилищах, под Главным куполом, нашли кладку. Три яйца. Целые. Дейна замерла. Драконьи яйца. Живые. Уцелевшие в этой кровавой мясорубке. — Они… они могут вылупиться? — прошептала она. — Мейстеры говорят — да. Если создать правильные условия. Жар. Магию крови — то, что знали древние валирийцы. Никто точно не уверен, но… есть надежда. Надежда. Это слово, такое простое, ударило её в самое сердце. Она не хотела нового дракона — никогда, никогда и никто не заменит Моргулью. Но драконы для дома Таргариенов — это больше, чем просто звери. Это их наследие, их сила, их душа. Без драконов Таргариены — просто люди. Серебряные волосы и фиалковые глаза, но без огня. И вдруг — она сама не заметила, как это вышло, — она улыбнулась. Слабо, едва заметно. Первая улыбка за много недель. И в этот же миг она увидела, как уголки губ Эймонда тоже дрогнули — в ответ. Его единственный глаз осветился чем-то, чего она не видела в нём очень давно. — Ты улыбнулся, — произнесла она, не успев подумать. — Ты тоже, — ответил он. Их взгляды встретились, и в это мгновение Дейна почувствовала, как внутри что-то теплеет. Не огонь. Нет, до огня было далеко. Но уголёк. Тот самый, что она ощущала раньше, где-то глубоко под пеплом. — Может быть, — произнёс он медленно, и его голос был необычно мягким, почти задумчивым, — одно из этих яиц вылупится для нашего сына. И всё рухнуло. Улыбка исчезла с лица Дейны. Словно кто-то задул свечу. Её спина выпрямилась, а пальцы, державшие кубок, побелели от напряжения. — Нашего сына? — переспросила она, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которой Эймонд не слышал со времён их харренхолльских ссор. — С каких пор ты веришь, что у нас может быть сын? Он нахмурился. — Я просто предположил... — Ты предположил, — перебила она, поднимаясь из-за стола. — А раньше ты предполагал другое. Раньше ты называл меня порченой. Говорил, что моя утроба пуста и не способна выносить дитя. Ты помнишь это, Эймонд? Или мне напомнить? Он тоже встал. — Дейна... — Что — Дейна? — она шагнула назад, отстраняясь от его протянутой руки. — Ты унижал меня. В Харренхолле. Ты сказал, что я не понесла от тебя, потому что я ущербна. А теперь ты говоришь о сыне? О яйце для него? Ты сам-то слышишь себя? — Я был зол, — произнёс он, и в его голосе прозвучало то, что бывало крайне редко, — нечто похожее на раскаяние. — Я сказал то, чего не должен был говорить. Я... — Ты сказал то, что думал, — отрезала она. — Ты всегда говоришь то, что думаешь, Эймонд. Это твоя сила и твоя слабость. Она развернулась и пошла прочь. Её каблуки гулко стучали по каменному полу Малого зала, и этот звук отдавался эхом под сводами. — Я не это имел в виду! — крикнул он ей вслед. Она не обернулась. В своих покоях Дейна захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша. Сердце колотилось, как бешеное. В висках стучало. Злость — горячая, знакомая, почти забытая — разливалась по телу. Злость. Она злилась. Она могла злиться, как прежде. Эта мысль поразила её так внезапно, что она замерла, прижав ладонь к груди. Не апатия. Не пустота. Не безразличие. Злость. Живая, бурлящая, требующая выхода. Она думала, что эта часть её умерла. Что вместе с Моргульей утонула и её способность чувствовать что-то, кроме горя и вины. Но нет. Она злилась. На него. За те слова. За ту боль. Она прошла к окну и долго стояла там, глядя на серое небо. Злость постепенно утихала, уступая место чему-то другому. Чему-то более сложному. Он сказал «сын». Наш сын. Он думал об этом. Мысль была странной, почти чуждой. Дети. Их дети. Неужели это возможно? После всего, что между ними было? После Деймона? После Алис? После этих ужасных слов, которые он бросил ей в лицо в Харренхолле? Она прислушалась к себе — к той части себя, которую всегда считала эгоистичной и вздорной, но которая, как оказалось, была просто… живой. Хотела бы она детей? Их детей? Да. Ответ пришёл сам, без усилия, без размышлений. Да, она хотела бы. Она представила на мгновение — маленького мальчика с серебряными волосами и серьёзным взглядом, или девочку с фиалковыми глазами и дерзкой улыбкой. И от этой картины у неё защипало в глазах. Но тут же пришла другая мысль, холодная, как вода Божьего Ока. Он назвал её порченой. Он сказал, что её утроба пуста. И даже если он не это имел в виду — слова были сказаны. Слова не возьмёшь назад. И кроме того... Деймон. То, что было между ними. Эймонд никогда не забудет этого. Никогда не простит. Как он может хотеть от неё детей после того, что она сделала? Она отошла от окна и позвала Мирру, чтобы та приготовила ванну. Горячая вода обняла её тело, и Дейна закрыла глаза, позволяя теплу проникнуть в мышцы, в кости, в ту пустоту, что всё ещё зияла в груди. Запах лаванды и ромашки поднимался от воды, успокаивая. Она откинула голову на бортик ванны и позволила мыслям течь свободно. Сын. Их сын. Он думал об этом. Он представил это — так же, как она только что. И это значит... это значит, что он всё ещё видит её как свою жену. Не просто как королеву на Совете. Не просто как политическую фигуру. Как женщину. Как мать своих будущих детей. Но он не спит с ней. Он даже не прикасается к ней. Их спальни разделены. Их тела не знали друг друга с тех пор, как Деймон увёз её из столицы. И она понимала почему — или думала, что понимала. Он не мог её простить. Он не мог забыть Деймона. Он не мог переступить через свою гордость. «А может быть, — прошептал внутренний голос, — ты сама не можешь себя простить. И переносишь это на него». Она зажмурилась сильнее, прогоняя эту мысль. Вечером, когда жара спала и воздух стал прохладнее, Дейна спустилась в сад. Ей нужно было проветрить голову. Розы благоухали. Фонтан журчал. Вдалеке слышался детский смех — наверное, Джехейра и мальчики играли под присмотром нянек. Дейна шла по гравийной дорожке, кутаясь в лёгкую шаль, и сама не заметила, как ноги привели её к тренировочной площадке. И замерла. Он был там. Эймонд. Без дублета. Без рубашки. С обнажённым торсом, который блестел от пота в свете закатного солнца. Его волосы, обычно собранные в тугой узел, были распущены и влажными прядями спадали на плечи, прилипая к коже. Он двигался с мечом в руке — не с тренировочным, а с настоящим, валирийским, — и его тело было самим совершенством. Дейна не могла отвести глаз. Она забыла. Забыла, как он красив. За долгие недели боли и отчуждения, за месяцы войны и горя, она как-то перестала замечать это. Но теперь, глядя на него, она не могла думать ни о чём другом. Широкие плечи перекатывались под кожей с каждым движением, рельефные мышцы напрягались и расслаблялись, когда он делал выпад за выпадом, сражаясь с невидимым противником. Его талия была узкой, живот — твёрдым, и дорожка серебристых волос убегала от груди вниз, за ремень штанов. Шрамы — старые, боевые, один длинный через плечо, ещё несколько поменьше на рёбрах, — только подчёркивали его мужественность. Он был альфой. Настоящим. Сильным, хищным, совершенным в своей животной грации. И её омега, которая так долго молчала, вдруг проснулась. Дейна почувствовала, как жар разливается по телу — не от солнца, не от духоты. Её щёки запылали, дыхание сбилось. Она поймала себя на том, что пожирает его глазами — каждое движение, каждый мускул, каждую каплю пота, стекающую по спине. Её тело реагировало на него так, словно они были в постели, а не на расстоянии десятка шагов. Стыд и желание смешались в один горячий, путающий клубок. Она попыталась отвести взгляд, но было поздно. Он заметил её. Его меч замер в воздухе. Сапфировый глаз нашёл её лицо — раскрасневшееся, с расширенными зрачками, — и на его губах заиграла та самая усмешка, которую она так хорошо помнила. — Пришла посмотреть? — спросил он, опуская меч. — Я просто гуляла, — ответила она, но голос предательски дрогнул. — Гуляла. — Он шагнул ближе, небрежно вытирая меч куском ткани, что висел на ограде. — И случайно остановилась прямо у тренировочной площадки. И случайно смотришь на меня уже несколько минут, не отрываясь. — Я не… — Ты покраснела, — перебил он, и в его голосе было что-то, что она не слышала со времён их первых ночей. Не холод. Не презрение. Дразнящее, почти игривое. — У тебя всегда были красные щёки, когда ты врала. — Я не вру! — она вспыхнула, и это было так по-девчачьи, так нелепо, что она сама едва не рассмеялась от абсурда ситуации. — Ты стоишь здесь, полуголый, размахиваешь мечом, как дикарь. Трудно не заметить. — Полуголый? — он выгнул бровь. — Это всего лишь торс. Ты видела его и раньше. И, кажется, не жаловалась. — Ты невыносим, — выдохнула она, но в её голосе не было настоящей злости. Только смущение. Только волнение. Он усмехнулся — но не холодно, не насмешливо. Тепло. Почти ласково. А потом произнёс: — Я скучал по ней. — По ком? — она нахмурилась. — По тебе прежней. По той Дейне — дерзкой, колючей, которая не боялась дать сдачи. Которая бросалась подушками и грозилась зарезать меня во сне. — Он помолчал. — Я думал, что потерял её навсегда. Дейна замерла. Слова застряли у неё в горле. Что она могла сказать? Что та Дейна умерла? Что она сама похоронила её вместе с Моргульей? Но вот она здесь — краснеет, злится, дерзит. Как та Дейна. Может быть, она не умерла. Может быть, она просто спала. — Я… — начала она, но не закончила. Эймонд смотрел на неё, и в его единственном глазу было что-то, чего она не видела со времён того утра, когда они целовались в постели, а потом пришёл Кристон Коль с вестью о смерти её отца. Нежность. Запрятанная глубоко, спрятанная за слоями льда и стали, но — живая. — Спокойной ночи, Дейна, — произнёс он, не дожидаясь ответа, и, подхватив дублет с ограды, зашагал прочь. Она стояла на дорожке, глядя ему вслед, и её сердце колотилось. Внутри неё боролись десятки чувств — смущение, злость, удивление, желание. Но поверх всего этого было одно, самое главное чувство: надежда. Хрупкая, как крылья бабочки, но — живая. Ночью, лежа в постели, Дейна не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, а перед глазами стоял он. Обнажённый торс, блестящий от пота. Перекатывающиеся мышцы. Влажные пряди волос, прилипшие к шее. Его рука, сжимающая меч. Его глаз, смотрящий на неё с этим теплом, которого она так давно не видела. «Я скучал по ней. По той Дейне». Она зарылась лицом в подушку, чувствуя, как горят щёки. Её тело всё ещё помнило его прикосновения. Её омега — та самая, что так долго молчала, — тихо вздыхала внутри, вспоминая его запах. Перец и металл. Её муж. Её альфа. Её... король. Но вместе с желанием пришёл и страх. Что, если завтра он снова станет тем холодным, замкнутым человеком, каким был в Харренхолле? Что, если его слова были просто мимолётной слабостью — такой же, как на берегу Божьего Ока? Что, если он никогда не сможет по-настоящему простить её? «А что, если сможет? — прошептал внутренний голос. — Что, если он уже простил?» Дейна перевернулась на спину и уставилась в потолок. Сегодня он улыбнулся ей за завтраком. Сегодня он спросил её мнения о зерне. Сегодня он сказал, что скучал по ней — по той, прежней, колючей, дерзкой. Это не были пустые слова. Эймонд никогда не бросался пустыми словами. Может быть, лёд действительно начал таять. Может быть, ещё не всё потеряно. Может быть, она снова сможет стать той Дейной — или новой, лучшей версией себя. Может быть, они оба смогут. Она закрыла глаза, и на её губах заиграла слабая, почти незаметная улыбка — та, что была спутницей прежней Дейны, но которую новая ещё не научилась отпускать. За стенами замка выл ветер, но в спальне было тепло. А где-то глубоко под землёй, в подвалах Драконьей ямы, три яйца покоились в горячем песке. И жизнь, ещё не родившись, уже ждала своего часа.