Алое пламя

Утро началось как обычно — с серого света, сочившегося сквозь шторы, с привычной ломоты в висках и с мыслей о Совете. Дейна стояла перед высоким зеркалом в своих покоях, пока Мирра заканчивала укладывать её волосы в строгий узел на затылке. Сегодня должны были обсуждать восстановление порта и распределение зерна — скучно, важно, необходимо. Она уже мысленно готовилась к долгому заседанию, когда дверь без стука распахнулась и вошёл Эймонд. Она знала этот звук шагов уже наизусть — твёрдый, уверенный, с металлическим отзвуком шпор. Но сегодня он был одет не для Совета. Вместо чёрного дублета с серебряной вышивкой — простая кожаная куртка для верховой езды. Вместо короны — никаких украшений, только чёрная повязка на глазу. Он выглядел... иначе. Не как король. Как человек, который задумал что-то, чего она не могла предугадать. — Собирайся, — произнёс он с порога, и в его голосе не было ни холодной официальности, ни усталой отстранённости. Он звучал почти... оживлённо? — Совет отменяется. У нас другое дело. Дейна замерла с гребнем в руке и медленно повернулась. Её бровь поползла вверх. — Отменяется? — переспросила она. — С каких пор король отменяет Совет? Ради какого дела? — Важного. — Он не дал ей времени на дальнейшие расспросы. — Заканчивай с этим и иди за мной. И оденься потеплее. У воды ветер холодный. — У воды? — она ничего не понимала. — Эймонд, что... — Ш-ш, — он приложил палец к губам, и этот жест был таким неожиданным, почти игривым, что она замерла. — Сюрприз. — Ты? Сюрприз? — она недоверчиво прищурилась. — Ты ненавидишь сюрпризы. — Сегодня — исключение, — бросил он через плечо и вышел, оставив её стоять с открытым ртом. Мирра тихо прыснула в кулак. Дейна бросила на неё укоризненный взгляд, но служанка уже отвернулась, делая вид, что поправляет платье на манекене. — Что он задумал? — пробормотала Дейна, торопливо заканчивая с причёской и набрасывая на плечи тёплый плащ — тот самый, подбитый мехом, что она носила ещё до войны. — Понятия не имею, моя королева, — ответила Мирра, но в её голосе слышалась улыбка. — Но по-моему, это хороший знак. Они вышли из замка через боковые ворота — те, что вели к берегу. Эймонд шёл впереди, не оборачиваясь, и его шаги были уверенными, размашистыми. Дейна семенила следом, путаясь в длинном плаще и пытаясь угадать, куда они направляются. В гавань? К кораблям? Но у причалов было пусто, и они миновали их, продолжая идти вдоль каменистого берега, туда, где море встречалось с небом. — Далеко ещё? — спросила она, запыхавшись. — Терпение, — бросил он через плечо. — Я королева. У меня нет терпения. Привилегия короны. — У тебя нет короны. Ты оставила её в замке. — Значит, привилегия жены. Он хмыкнул — не насмешливо, а скорее одобрительно. Она снова становилась прежней: дерзкой, колючей, не боящейся дать сдачи. И он, кажется, это замечал. Они обогнули скалистый выступ, и Дейна замерла. Там, на широкой каменистой косе, что уходила в море, лежала Вхагар. Огромная, древняя, страшная. Её тёмно-зелёная чешуя тускло блестела в сером свете дня, а шрамы от битвы с Караксесом ещё не до конца зажили — рваные полосы, оставленные когтями Кровавого Змея, пересекали её бок, как карта давних сражений. Она была стара — старше самой памяти, старше их династии, какой её знали ныне живущие. Когда-то на ней летала Висенья Таргариен, сестра-жена Завоевателя. Теперь она принадлежала Эймонду. И она всё ещё была ужасна. Драконица подняла огромную голову. Её глаз — золотой, с вертикальным зрачком — уставился на Дейну. Из ноздрей вырвались струйки бледного дыма, что поплыли над берегом, растворяясь в солёном воздухе. Низкий, вибрирующий рокот прокатился по камням — не угроза, но предупреждение. Я здесь. Я всё ещё здесь. Дейна отступила на шаг. Её сердце колотилось. Перед глазами на мгновение вспыхнул образ — Моргулья, юная и стройная, цвета тёмной бронзы, с янтарными глазами. Её предсмертный крик над Божьим Оком. Вода, сомкнувшаяся над ними обеими. — Зачем ты привёл меня сюда? — прошептала она, и голос её дрогнул. Эймонд повернулся к ней. Его лицо было серьёзным, но не холодным. — Вхагар долго болела, — произнёс он. — Раны беспокоили её. Она почти всё время спала, не летала совсем. Мейстеры говорили, что она может не оправиться. Но сегодня она встала. Сегодня она хочет попробовать. — Попробовать что? — Летать. — Он помолчал. — И ты полетишь с нами. — Что?! — Дейна отшатнулась, как от удара. — Нет. Нет, Эймонд! Ты с ума сошёл?! Я не могу! Я не... — Можешь. — Я не сяду на неё! — она почти кричала, и ветер уносил её слова в море. — Ты не понимаешь! Я потеряла Моргулью! Я не могу просто взять и полететь на чужом драконе, как будто ничего не случилось! Моя половина мертва! Как ты не понимаешь?! — Я понимаю, — ответил он тихо, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. Но послушай меня. — Он шагнул к ней и взял за плечи — не грубо, но твёрдо. — Ты думала, что потеряла небо. Что никогда больше не поднимешься в воздух. Что ты прикована к земле до конца своих дней. Но это не так. Пока я жив, у тебя всегда будет небо. Я поделюсь им с тобой. — Я... — её губы дрожали, глаза наполнились слезами. — Я не могу, Эймонд. Я боюсь. — Я знаю. — Он мягко потянул её за руку, увлекая к драконице. — Но ты должна. Сделай это. Ради себя. И, — он запнулся, — ради меня. Вхагар опустила голову, позволяя всадникам забраться в седло. Дейна двигалась как в тумане. Ноги не слушались. Сердце выпрыгивало из груди. Эймонд помог ей взобраться, усадил впереди себя, и его руки обхватили её талию — надёжно, крепко, как тогда, много недель назад, в Харренхолле, когда он тащил её из Божьего Ока. — Держись, — прошептал он ей на ухо. И Вхагар взлетела. Мир провалился вниз. Огромные крылья рассекали воздух, и каждый взмах отдавался дрожью в теле драконицы — она ещё не оправилась до конца, но летела, упрямо, величественно. Они поднимались над морем, над берегом, над Красным замком, который становился всё меньше и меньше. Ветер хлестал в лицо, солёные брызги долетали до щёк, и Дейна чувствовала, как слёзы — горячие, неудержимые — текут по её лицу. Она плакала. Плакала от горя по Моргулье. Плакала от облегчения. Плакала от невыносимой, разрывающей красоты этого момента — неба, которое она думала, что потеряла навсегда, и которое он ей вернул. — Ты в порядке? — прокричал Эймонд сквозь ветер. — Нет! — крикнула она в ответ, и это было правдой. Она не была в порядке. Возможно, никогда не будет. Но она была в небе. И это было что-то. Когда они приземлились, Дейна спрыгнула с седла быстрее, чем он успел помочь ей. Её ноги дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Она молча развернулась и пошла прочь — быстро, почти бегом. Она не могла сейчас говорить с ним. Не могла смотреть на него. Слишком много. Слишком сильно. Он только что дал ей то, что она считала навсегда утраченным. Подарил небо. Разделил его с ней. И от этого жеста — такого простого, такого огромного — внутри неё что-то треснуло. Стена, которую она возводила вокруг своей души после смерти Моргульи, дала первую серьёзную трещину. Эймонд не преследовал её. Он понимал. Он дал ей время. Дни после полёта прошли странно. Дейна избегала его — не из вражды, а потому что ей нужно было переварить случившееся. Она не вышла к ужину, сославшись на усталость. Не пришла на завтрак. И он не настаивал. Он просто продолжал заниматься делами, и она знала — он ждёт. Ждёт, когда она будет готова. А потом случился тот вечер в библиотеке. Дейна сидела в одиночестве, листая старый фолиант по истории Валирии, когда почувствовала это. Сначала лёгкий жар в груди — она списала на духоту. Потом сладковатый запах, исходящий от её собственной кожи, — запах, который она слишком хорошо помнила. А потом — влага между ног и тянущее, ноющее чувство в низу живота, которое не спутаешь ни с чем. Течка. У неё начиналась течка. Дейна замерла. Книга выскользнула из её пальцев и упала на пол. Нет. Нет, нет, нет. Только не сейчас. Только не так. Мейстеры предупреждали её об этом. Организм ослаблен — переохлаждение, воспаление лёгких, шок от потери дракона. Никто не знал, когда восстановится её цикл. Может пройти месяц, может — год. Может — никогда. И она втайне надеялась на это «никогда». Потому что течка означала, что ей придётся решать. Придётся идти к нему — или страдать в одиночестве. «Нет. Я не могу. Не сейчас. Не после всего». Она вскочила и заметалась по библиотеке. Запах усиливался. Ещё немного — и его почуют альфы в замке. Стража. Слуги. Лорды. Её муж. «Я не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным. Я не хочу, чтобы он взял меня из долга. Из инстинкта. Только не так. Только не тогда, когда между нами всё ещё столько боли и невысказанного». В горячке она нашла у старого мейстера снадобья — травы, приглушающие запах. Приказала Мирре найти комнатушку в дальней части замка, ту, что использовали для хранения старой мебели. И велела служанке молчать. — Моя королева, — прошептала Мирра, и в её глазах был страх пополам с неодобрением, — вы не должны... течка без альфы — это мучение, вы можете заболеть, вы... — Я уже болела, — отрезала Дейна. — Переживу. Иди. Мирра ушла, качая головой. И Дейна заперлась в одиночестве. То, что последовало, было адом. Течка без альфы — это не просто дискомфорт. Это пытка. Дейна металась по тесной комнатушке, срывая с себя одежду, потому что ткань жгла кожу. Жар волнами прокатывался по телу, и каждое прикосновение собственных пальцев к коже вызывало не облегчение, а лишь новый всплеск желания. Её омега кричала внутри — альфа, альфа, альфа, — и не было никого, кто мог бы ответить. Пустота сменялась болью. Боль — жаром. Время потеряло смысл. Она то проваливалась в лихорадочное забытьё, то выныривала из него, чтобы снова заметаться по комнате, царапая стены и кусая губы до крови. Сколько прошло — час? День? Ночь? Она не знала. Она знала только, что умирает. Что её тело не выдержит. Что она сгорит изнутри, как дракон, который не может выдохнуть пламя. А потом дверь распахнулась. Эймонд. Он стоял на пороге — высокий, напряжённый, с глазами, горящими чем-то средним между яростью и страхом. За его спиной маячила Мирра — бледная, дрожащая, со следами слёз на щеках. Которая, видимо, не выдержала мучений своей королевы и рассказала всё её мужу. — Убирайся, — прохрипела Дейна, отступая в угол. — Убирайся, Эймонд! Я не хочу тебя! — Лгунья, — ответил он, оглядывая комнату — сбитые шторы, перевёрнутый стул, её саму, растрёпанную, в разодранном платье, с дикими глазами. — Что ты творишь? Ты совсем с ума сошла?! — Я не хочу, чтобы ты был здесь! — она почти кричала, и слёзы — горячие, злые — потекли по лицу. — Я не хочу, чтобы ты делал это из долга! Из жалости! После всего, что было между нами... после того, что я сделала... после того, что ты сделал... как я могу просить тебя о таком?! Он смотрел на неё долго. Потом вздохнул — глубоко, устало, как вздыхает человек, который долго нёс на себе неподъёмный груз и наконец решил его сбросить. — Хватит, — произнёс он. — Прекрати. Он подошёл к ней, поднял на руки — она попыталась вырываться, но сил не было, — и отнёс в их покои. В их спальню. В ту самую постель, где они спали когда-то, до войны, до Харренхолла, до всего. — Я не позволю тебе страдать, — сказал он, укладывая её на простыни. — Никогда. Ты слышишь меня, Дейна? Никогда. — И замолчал. А потом добавил, уже тише: — Ты думаешь, для меня это долг? Ты думаешь, я здесь из жалости? — Я не знаю! — она рыдала, закрывая лицо руками. — Я ничего не знаю! Всё так запуталось, и я не хочу, чтобы ты снова смотрел на меня с презрением! Я не вынесу этого! Эймонд опустился на колени у кровати и взял её лицо в свои ладони — грубые, мозолистые ладони воина, — и заставил посмотреть ему в глаза. — Я знаю, что ты мне не веришь, — произнёс он тихо. — Не после всего, что было. Но если кто и должен мучится, жена, за то, что совершил, то это я. Не ты. Никогда не ты. Она всхлипнула. А потом он наклонился и поцеловал её. Это не был поцелуй-требование. Не поцелуй-захват. Это был поцелуй-вопрос. Нежный, осторожный, словно он боялся, что она исчезнет, если надавить сильнее. Его губы коснулись её губ — мягко, почти робко. А затем — ещё раз, чуть глубже. И ещё. Она ответила. Не могла не ответить. Её тело горело и таяло одновременно. Течка, которая только что была мукой, вдруг стала музыкой. Его пальцы скользнули по её плечам, стягивая остатки разорванного платья. Его губы спустились к шее, к ключицам, к груди, и каждое прикосновение отдавалось в ней волной наслаждения. Она выгнулась под ним и услышала свой собственный стон — первый стон не боли, а удовольствия за долгие недели. — Ты прекрасна, — прошептал он, и она знала — он не лгал. Эймонд никогда не лгал. А дальше — плавно, медленно, тягуче, как мёд. Он раздевал её, и она не сопротивлялась. Он покрывал поцелуями её грудь, живот, бёдра, и она таяла под его губами. Он вошёл в неё — нежно, бережно, словно боясь причинить боль, — и замер, давая привыкнуть. Его лоб прижался к её лбу. Их дыхание смешалось. Она обхватила его ногами за талию и сама подалась навстречу, и тогда он начал двигаться — размеренно, глубоко, с той особой, сдержанной страстью, которая была присуща только ему. Они меняли позы — медленно, не разрывая объятий. Он был сверху, и она смотрела в его сапфировый глаз, и в нём больше не было льда. Потом она была сверху, и он позволил ей вести, задавать ритм, брать то, что она хотела, и это было актом доверия, почти подчинения — альфа подчинился своей омеге не потому, что был слаб, а потому, что хотел дать ей то, что ей было нужно. Власть. Контроль. Исцеление. Она кончила с его именем на губах. Он — с её, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. А потом наступила тишина — глубокая, тёмная, уютная. Течка отступила, словно насытившийся зверь, и Дейна лежала, приходя в себя. Её голова покоилась на сгибе его руки. Их тела всё ещё были сплетены. Он гладил её по волосам — медленно, размеренно, как гладят кошку. Она лежала спиной к его груди. Ей было страшно обернуться. Страшно увидеть его лицо и понять, что всё это было лишь долгом. Инстинктом. Физиологией. Он словно прочитал её мысли. — Для меня это никогда не было долгом, — произнёс он тихо. — Ни в нашу первую ночь. Ни в последующие. Ни сегодня. Я говорил тебе когда-то, что это физиология, — и я врал. Я врал себе. С первой ночи, когда ты вцепилась в меня ногтями и сказала, что я твой. Ты была моей. А я — твоим. И я буду твоим. Всегда. Она молчала, боясь спугнуть момент. — Я не умею проявлять чувства, — продолжал он. — Я не умею просить прощения. Я не умею любить так, как это делают нормальные люди. Меня этому никогда не учили. Но если бы я мог забрать назад все те обиды, что причинил тебе, — всё, что я сказал в Харренхолле, всё, что я сделал, — я бы сделал это не задумываясь. Он замолчал, и она почувствовала, как его пальцы сильнее сжимают её волосы. — И если ты ещё раз вздумаешь рисковать своим здоровьем вот так — прятаться от меня во время течки, мучить себя, — я свяжу тебя и буду держать под круглосуточным надзором. Поняла? Она слабо рассмеялась сквозь слёзы. Это был он. Тот самый Эймонд — колючий, властный, не умеющий выражать нежность иначе, чем через угрозы и заботу. — Потому что, если с тобой что-то случится, — добавил он тише, — если ты заболеешь, если умрёшь, то и мне жить незачем. Ты понимаешь это? Она кивнула, не в силах говорить. — Я буду твоим небом, — произнёс он. — Всегда. Я обещаю тебе это. А ты... — он помолчал, и она услышала, как его голос чуть дрогнул. — Ты будь моей женой. По-настоящему. Пожалуйста. И Дейна наконец повернулась к нему. Её глаза, ещё мокрые от слёз, встретились с его единственным глазом. Она увидела в нём то, что он так долго прятал, — не холод, не лёд, не маску короля. Отражение её самой. Той Дейны, которую он полюбил тогда, сам того не осознавая. И той Дейны, которая только что наконец-то позволила себе поверить. — Хорошо, — прошептала она. — Я буду. И улыбнулась — сквозь слёзы, сквозь усталость, сквозь всё, что ещё предстояло преодолеть. А он прижал её к себе крепче, и она услышала, как бьётся его сердце. Сильно. Ровно. Живо. За окнами спальни, над Королевской Гаванью, занимался рассвет. И где-то далеко, на каменистой косе, Вхагар подняла голову и посмотрела на небо. Её раны затягивались. Её крылья расправлялись. Она тоже возвращалась к жизни.