Шецинская цаца

Июньская Припять 1984 года была похожа на рекламную открытку идеального советского будущего. Город, утопающий в зелени и запахе цветущих роз, казался местом, где время замедляется, чтобы дать людям возможность просто дышать. Воздух, густой от аромата хвои и прогретого асфальта, мягко дрожал над ровными рядами многоэтажек. Здесь всё было «слишком»: слишком чисто, слишком ново, слишком спокойно. На одной из площадок, окружённой аккуратно подстриженным кустарником, две девушки играли в бадминтон. Алла двигалась по корту с какой-то хищной грацией. В её движениях не было лёгкости — скорее, отточенная точность хирурга. Медно-каштановые волосы, стянутые в высокий хвост, вспыхивали на солнце, а необычные, буро-жёлто-зелёные глаза были сосредоточены на белом воланчике. На ней были короткие шорты и футболка из плотного хлопка — вещи явно не из местного «Универмага». В Польше, в Шецине, где она прожила последние семь лет, одевались иначе. Там одежда была не просто прикрытием для тела, а заявлением о статусе. — Алл, ну ты чего такая хмурая? — крикнула её подруга Лена, отбивая лёгкий удар. — Смотри, какая красота вокруг! Моя тётка говорит, тут даже зимой розы цветут в оранжереях. Не Шецин, конечно, но я думаю не так плохо. Отдохни хоть от Польши своей. Алла резко взмахнула ракеткой, гася волан. — Я не от Польши отдыхаю, Лен, — её голос прозвучал низко и прохладно. — А от осознания того, что семь лет моей жизни в Шецине оказались декорацией к дешёвому спектаклю «Образцовая семья офицера». Она вспомнила лицо матери, заслуженной артистки, блокадницы, которая всегда держала спину прямой, даже когда узнала, что у отца в Польше всё это время была вторая жизнь. Вторая семья. Двое детей. Предательство, которое не лечится. — Ой, ну всё, опять ты за старое, — вздохнула Лена. — Все мужики разные. Вон, посмотри, какой идёт… Лена кивнула в сторону дорожки, по которой медленно шёл мужчина. Алла даже и головы в его сторону не повернула. В этот момент поднялся резкий порыв ветра. Воланчик, подброшенный Леной слишком высоко, заложил крутую дугу, пролетел над кустами и с глухим звуком врезался точно в лопатку прохожему и рухнул вниз. Мужчина вздрогнул. Он возвращался с ночной смены, и голова гудела от бесконечных бумажных отчётов. Капитан КГБ, в свои годы уже успевший повидать изнанку человеческой натуры, сейчас мечтал только о холодном душе и подушке. На нём были простые брюки графитового цвета и лёгкая молочная рубашка с коротким рукавом, которая на фоне заграничного наряда Аллы выглядела почти сиротливо. Он остановился и медленно обернулся. В его хмуром взгляде читалось желание немедленно отправить виновника в камеру на пятнадцать суток — просто за нарушение тишины. — Ой, извините, пожалуйста! — Лена испуганно прикрыла рот ладошкой, глядя на мужчину, в чью спину только что прилетел волан. — Мы нечаянно, это всё ветер! Подхватил и унёс в сторону поребрика, мы даже глазом моргнуть не успели! Мужчина медленно обернулся. Алла, всё это время стоявшая вполоборота, не шелохнулась. Она медленно опустила ракетку и скрестила руки на груди. В её взгляде не было стыда или неловкости, только холодное, почти клиническое наблюдение. Так смотрят на неудачный снимок в рентген-кабинете: без сочувствия, просто фиксируя дефект. Прохожий выглядел так, будто не спал минимум сутки. Глаза покрасневшие, а на лбу залегли глубокие складки. Простая рубашка, выбивающаяся из-под пояса, и тяжёлый взгляд делали его похожим на человека, которому лучше не переходить дорогу. Он молча поднял спортивный снаряд с асфальта, зажав его между пальцами. — Ваше? — голос у него был надтреснутый и хриплый. — Да-да, наше! Спасибо вам большое, — Лена сделала пару шагов навстречу, протягивая руку. Она явно чувствовала себя неловко за подругу, которая продолжала молчать, словно перед ней был не человек, а предмет мебели. Но мужчина не спешил отдавать игрушку. Его взгляд переместился на Аллу. Его зацепила эта её поза: надменная, заграничная, подчёркнутая безупречной осанкой. В её медно-каштановых волосах играло солнце, а в странных, буро-жёлтых глазах застыло немое: «Ну и чего ты ждешь?». — А «пожалуйста» в Ленинграде уже не учат говорить? — негромко спросил он, обращаясь уже именно к Алле. Он с лёгкостью определил её происхождение: не то по этому особому «фарфоровому» выражению лица, которое встречается только на берегах Невы, не то по одному слову её соперницы по бадминтону. «Поребрик» — исконно Ленинградское понятие. Алла чуть приподняла подбородок. Она не собиралась хамить, это было ниже её достоинства. Она просто не видела смысла в любезностях с человеком, который выглядел настолько… обыденно. И помято. Он выглядел как обычный любитель табака и алкоголя, который девушка на дух не переносила. Как ей казалось. — Моя подруга уже извинилась, — ответила она коротким и спокойным тоном, в котором не было ни капли тепла. — И объяснила, что это случайность. Будьте любезны, верните вещь. Мужчина усмехнулся одними уголками губ. «Будьте любезны». Какая точность формулировок. — Случайность, — повторил он, крутя волан. — С ветром бороться бесполезно, я понимаю. Он не стал передавать его Лене. Вместо этого он сделал короткое движение кистью, и белый волан взлетел вверх, описывая дугу, и упал точно к ногам Аллы, в паре сантиметров от её модных кроссовок. — Ловите, гражданка. Раз уж вы так дорожите своим временем, что на «спасибо» его не хватает. Мужчина развернулся и, не оглядываясь, пошёл дальше по дорожке в сторону своего дома. — Фу, Алл, ну ты чего? — Лена быстро подняла волан с земли. — Чего ты на него так смотрела? Он же просто поднял его. Могла бы и улыбнуться, глядишь, и в руки бы отдал. — Не вижу повода для улыбок, Лен, — Алла поправила хвост на затылке. — Типичный местный обыватель. Чуть что — сразу включает режим воспитателя. Пошли, солнце уже слишком печёт. Она развернулась к корту, стараясь выкинуть из головы хмурое лицо незнакомца. Алла не знала, что этот «типичный обыватель» уже достаточно скоро спасёт её от настоящей беды. А мужчина, шагая к своему дому, думал о том, что Припять в последнее время стала слишком притягательна для таких вот «цветов жизни», которым невдомёк, что за их спокойствие кто-то другой платит бессонными ночами.