Блэк, но с голубым отливом

1 июля 1992 год. Хогвартс-экспресс замер, выпустив клуб алого пара в прозрачное летнее небо. Платформа 9¾ гудела тысячами голосов — родители обнимали детей, домовики в панике хватали разбежавшихся сов, а где-то вдалеке ревела миссис Уизли, пытаясь пересчитать своих отпрысков. Миранда спрыгнула с подножки поезда, на ходу поправляя одежду. Сумка норовила упасть, волосы выбились из некогда аккуратного хвоста, но она улыбалась. Потому что увидела кое-кого. Её мама стояла у выхода в кирпичную стену — высокая, прямая, с каштановыми кудрями, собранными в низкий пучок. Кристин Гринбраер не махала руками и не кричала, как другие родители. Она просто смотрела на дочь — с той тихой, всепоглощающей нежностью, от которой у Миранды всегда начинало щипать в носу. — Рон, Гарри, Гермиона! — быстро выпалила Миранда, обернувшись к троице. — Вас тоже встречают, бегите. Потом спишемся. И Гермиона, пожалуйста, меньше читать этим летом, мы же договаривались! Гермиона возмущённо фыркнула, Рон хрюкнул, а Гарри просто устало махнул рукой. И Миранда рванула к маме. — Мама! Она влетела в объятия так, будто не виделась не пару месяцев, а целую вечность. Кристин обхватила её и уткнулась подбородком в макушку — дочь за первый курс заметно вытянулась. — Ты стала такой большой, — прошептала Кристин. — Когда ты успела? — Мам, — донеслось приглушённо из плеча, — я же обещала. К следующему году догоню тебя ростом. И тогда уж я буду класть тебе голову на макушку и говорить, какая ты маленькая. Кристин засмеялась, но смех вышел коротким. Она отстранилась, всё ещё держа дочь за плечи, и внимательно всмотрелась в её лицо. Тот же разрез глаз. Только взгляд стал немного острее, что ли. — Правда, выросла, — тише добавила женщина. — И худая какая. Тебя там вообще кормили? — Мам, в Хогвартсе кормят как на убой! — возмутилась Миранда. — Просто мы много... двигались. — Ага, — поджала губы Кристин. — Я уже заметила, что слово «двигались» у тебя теперь означает что-то другое. Миранда решила, что пока не стоит уточнять, что именно они «двигались» от тролля. И от трёхголового пса. И от Волдеморта на затылке профессора. Это можно и за чаем рассказать. — Ладно, — Кристин подхватила чемодан дочери одной рукой (несмотря на изящную комплекцию, руки у неё были цепкие). — Поехали домой, Мири. Ты, наверное, очень устала. И, я чувствую, готова мне всё рассказать. Я осведомлена лишь вкратце — директор прислал сову с припиской: «Ваша дочь проявила исключительную храбрость и верность друзьям». — Это правда, — скромно сказала Миранда. — Я ещё арфу держала. Почти час. Чтобы пёс спал. — Какой пёс? — Кристин замерла на полшага. — А... — Миранда виновато захлопала ресницами. — Это долгая история. Расскажу дома? С чаем? И пирожными? — С пирожными, — эхом отозвалась Кристин и медленно выдохнула. — С большими пирожными. Идём. *** Они прошли сквозь кирпичную стену на вокзал Кингс-Кросс — и мир маглов обрушился на Миранду гудками такси, запахом кофе из автоматов и странной обыденностью. Никто из проходящих мимо не знал, что эта девчонка в странной мантии только что закончила первый курс школы волшебства и видела такое, что маглы и не придумали бы в самых страшных фильмах. Кристин взяла дочь под руку, и они вышли на улицу, где их ждал старый зелёный «остин» с зачарованным багажником. — Дома будем через час, — сказала Кристин, заводя двигатель. — Потерпи. Я знаю, что ты хочешь спать, есть и рассказать всё одновременно. — Хочу, — кивнула Миранда, откидываясь на сиденье и моментально чувствуя, как усталость наваливается всей тяжестью ушедшего года. — Мам... — Мм? — А ты... ты гордишься мной? Кристин посмотрела на дочь. На осунувшееся за год лицо. На небольшие тёмные круги под глазами — те самые, которые появляются не от недосыпа, а от напряжения, когда одиннадцатилетний ребёнок слишком часто боится за жизнь друзей. — Миранда Гринбраер, — тихо сказала она. — Я горжусь тобой каждую секунду. Даже когда ты споришь со мной о домашних заданиях. Даже когда ты отказываешься есть брокколи. А уж когда ты... стоишь до конца, держишь арфу и прикрываешь своих людей... — её голос дрогнул. — Я бесконечно горжусь. И бесконечно боюсь. Это теперь, видимо, навсегда. Миранда ничего не ответила. Просто перелезла через ручник и уткнулась маме в плечо. Машина плавно влилась в поток. Впереди было лето. И длинный-длинный разговор о том, как одиннадцатилетняя девчонка столкнулась с Тёмным Лордом и осталась жива. И ещё о Малфое, который дал конфеты. Но об этом она расскажет последним — для храбрости. *** Выйдя из машины, Миранда замерла на дорожке. Поместье стояло перед ней — не такое мрачное, и не такое крикливое, как некоторые старинные особняки. В нём чувствовалась порода: старый камень, увитый плющом, высокие окна с цветными витражами, массивная дубовая дверь с латунным молотком в виде львиной головы. Дом, где она сделала первые шаги. Где научилась говорить. Где по ночам, когда ей было лет пять, ей казалось, что из камина выглядывает чьё-то лицо. И где, как говорила мама, когда-то громко смеялся и спорил с ней отец. Миранда его не помнила. Ни голоса, ни смеха, ни того, как пахло от него — дымом и старой бумагой, как рассказывала мама. Но иногда, в тихие вечера, Кристин доставала старый снимок: длинноволосый мужчина с безумными глазами и мальчишеской улыбкой, толкающий её в бок и что-то шепчущий на ухо. «Преданный, — говорила она о нём. — И чокнутый. А я — правильная девушка. Отец твой всегда любил говорить, что мы с ним — лёд и пламя». Миранда улыбнулась своим мыслям и пошла к двери. *** Мать с дочерью вошли в просторный зал. Сводчатый потолок терялся где-то в полумраке, старинные гобелены изображали охоту на драконов. Камин не горел (лето всё-таки), но в воздухе всё равно пахло дровами и лавандой — магические свечи на стенах источали этот аромат. Кристин опустилась на диван, похлопала по мягкой обивке рядом с собой: — Садись. И не вздумай мне врать. Миранда послушно плюхнулась на диван, поджав под себя ноги. Пол под ними был тёплый — дом помнил, что хозяйка не любит холодный камень. Кристин хлопнула в ладоши. Хлопок разнёсся по залу, и с тихим щелчком трансгрессии перед ними возник домовой эльф. Пибби. Он был маленьким даже по меркам эльфов, с огромными глазами навыкате и ушами, которые вечно трепыхались, как крылья нетопыря. На нём — чистая наволочка с вышитой буквой «Г», перетянутая бечёвкой. Он кланялся, кланялся, пока носом почти не коснулся пола. — Пибби, — Кристин улыбнулась ему с тёплой снисходительностью, — принеси нам чая и что-нибудь вкусненькое. Как-никак юная госпожа вернулась на лето. — Скоро будет готово! — взвизгнул Пибби писклявым, но счастливым голосом. — Пибби постарается для юной госпожи! Пибби уже три дня готовил сладкие пирожки с клубникой! И шоколадные кексы! И тыквенный сок, как юная госпожа любит! Миранда неловко улыбнулась. Пибби сидел с ней, когда мама была занята. Пибби читал ей сказки на ночь (первые строки из «Сказок Барда Бидля» она запомнила именно его голосом — дрожащим и серьёзным). Пибби вытирал ей слёзы, когда она упала с детской метлы в возрасте четырёх лет и расквасила нос. Он был частью этого дома такой же неотъемлемой, как стены. — Спасибо, Пибби, — сказала Миранда искренне. — Я очень скучала по твоим пирожкам. Эльф ойкнул, покраснел (или показалось, что покраснел?), и трансгрессировал обратно на кухню с таким хлопком, что свечи на миг мигнули. Кристин повернулась к дочери, откинулась на спинку дивана и скрестила руки на груди. — Ну что, — спросила она, и в голосе проступила та самая сталь, от которой у Миранды подкашивались колени даже после года в Хогвартсе. — Рассказывай подробно. С самого начала. Что там в Хогвартсе происходило? И про тролля — тоже подробно, пожалуйста. Дамблдор написал «проявила храбрость», но он, знаешь ли, тот ещё драматизатор. Миранда глубоко вздохнула. Чай ещё не принесли — значит, можно было начать без свидетелей. — Ладно, — сказала она. — Только ты не перебивай, а то я собьюсь. И не волнуйся сильно. Мы же живы. — Миранда. — Так вот. Началось всё с того, что Хагрид, это наш лесничий, такой огроменный мужик с бородой... Она рассказывала. О тролле в Хэллоуин — как Гермиона забилась в женский туалет, а они с Роном и Гарри рванули спасать. Как здоровенный каменный тролль размахивал дубиной и вонял хуже, чем выгребная яма. Как она отвлекла его запущенной в ухо заколкой, пока Гарри не залепил тому в нос его же дубиной. — Это была очень дорогая заколка, между прочим, — вставила Миранда. — С эмалью и единорогом. Кристин молчала. Её лицо медленно теряло цвет. — Потом было Рождество, — продолжила Миранда, разгоняясь. — Гарри получил мантию-невидимку. Мы нашли зеркало Еиналеж. А потом на последнем экзамене нас понесло: пёс трёхголовый, дьявольские силки, летающие ключи, гигантские шахматы (Рона чуть не убили), горный тролль — второй, представляешь? — и потом уже философский камень. — И где был профессор ... Квирелл? — тихо спросила Кристин. — Так он и был плохим парнем, — Миранда на секунду прикусила губу. — Мам, там на затылке у него было лицо. Волдеморта. Настоящее. Он пил единорожью кровь, представляешь? У него были красные глаза... Гарри схватил его, а тот начал рассыпаться... Кристин закрыла лицо руками. — Я ничего тебе не скажу прямо сейчас, — глухо произнесла она. — Потому что если я начну говорить, то не остановлюсь. И в этих словах будет много непечатных магических выражений, которые я не готова адресовать собственной дочери. — Мам, ну мы же справились... — Вы — дети, — Кристин убрала руки и посмотрела в упор. В глазах блестело. — Мерлин, Миранда. Вам около одиннадцати лет. Вы должны были справляться с домашним заданием по зельям, а не с Тёмным Лордом в школьном подземелье. В этот момент в гостиной с хлопком материализовался Пибби, нагруженный подносом, который был больше его самого. Аромат свежего чая, клубничных пирожков и горячего шоколада заполнил комнату. — Пибби принёс! — радостно объявил эльф. — Пибби постарался! Миранда взяла пирожок, откусила и сразу забыла обо всём на свете. Тесто таяло во рту, клубника оказалась сладкой, как воспоминание о мире, где нет Волдеморта. — Мам, — сказала она с набитым ртом. — Ты только папе не рассказывай. — Миранда, — Кристин взяла чашку с чаем и сделала долгий глоток. — Твой отец уже давно в ... отъезде. Я не могу ему рассказать. Повисла пауза. Миранда проглотила пирожок. — Я знаю. Просто... если когда-нибудь он вернётся... не говори ему, что я справилась с троллем заколкой. Он ведь подумает, что я не умею пользоваться палочкой. Кристин моргнула. Потом её плечи дрогнули. А потом она засмеялась — громко, истерично, облегчённо, закрывая рот ладонью. — Ох, Мири, — выдохнула она, вытирая слёзы. — Ты вся в него. Такая же сумасшедшая. Ему бы понравилось. Они сидели в зале, ели пирожки, пили чай и молчали. Пибби счастливо топтался в углу, глядя, как юная госпожа уплетает его стряпню. Лето только начиналось. Но сейчас, в этот час, был только дом. Мама. Шоколад. И спокойствие, которое стоило беречь. Поместье, тот же вечер. Девочка, наевшись клубничных пирожков до состояния «ещё один — и лопну», и обсудив с мамой всё, что можно было обсудить (а кое-что — и то, от чего Кристин хваталась за сердце), наконец поднялась наверх. Кристин осталась внизу, допивала остывший чай, а потом ушла в подвал — в свою лабораторию. Миранда знала: оттуда иногда доносились хлопки, разноцветные вспышки под дверью и характерный запах. «Эксперименты, — говорила мама. — Иногда опасные. Поэтому дверь зачарована. Не входи без меня, даже если услышишь, что я кричу «Кажется, я воспламенилась»». Она кричит это раз в месяц, это нормально». Миранда вздохнула, улыбнулась и толкнула дверь своей спальни. *** Комната была точно такой, какой она её оставила почти год назад. Большая дубовая кровать с балдахином из красного бархата — цвета, который Миранда выбрала в пять лет и с тех пор не меняла. На подоконнике — цветочные горшки с кактусами (Пибби пытался вырастить что-то волшебное, но кактусы упрямо отказывались магичить). Стены украшали выцветшие постеры квиддичных команд и фотографии, на которых люди махали ей с застывших снимков: мама в свадебном платье, сама Миранда в три года верхом на игрушечной метле, Гермиона с первой книгой. А на письменном столе — коробка. Зелёная лента, золотой тиснёный логотип. Миранда замерла на пороге. Она и забыла, что быстренько забежала сюда и бросила коробку на самое видное место, чтобы можно было сразу заметить. — Ох, — прошептала она, прикрывая за собой дверь. Она подошла к столу, провела пальцами по гладкой бумаге. Внутри ещё лежала половина сладостей — леденцы-кисляки, мармеладные мётел и одна плитка шоколада, которую она так и не решилась попробовать. Драко Малфой, заклятый враг её друзей, вечно смотревший свысока на «грязнокровок» и «предателей крови», на вокзале протянул ей эту коробку. Покраснел. Сказал: «Не спрашивай зачем». А она ответила «merci» и убежала. Миранда села за стол, зажгла свечу (Пибби не забыл поставить новую), достала чистый пергамент, перо и чернильницу в виде летучей мыши — рождественский подарок от Гарри, ужасно уродливый, но почему-то очень милый. Письмо получилось немного длинным и совсем не таким, как она планировала. «Малфой, Спасибо за конфеты. Леденцы-кисляки я уже почти съела. Язык теперь зелёный, мама говорит, что я похожа на тролля, но я считаю, что это моя новая суперсила. Merci beaucoup. Это значит „огромное спасибо“ по-французски. Моя бабушка была француженкой, поэтому я иногда вставляю эти слова. Ты не подумай чего. Я не знаю, почему ты дал мне их. Но мне было приятно. Даже если мы на разных факультетах и ты всё время смотрел на меня так, будто я что-то делаю не так. Надеюсь, твоё лето будет спокойное. Миранда Гринбраер P.S. Гриффиндор рулит, но это просто так, для протокола. Не обижайся.» Она перечитала, покраснела сама и решила, что переписывать уже поздно. Сложила пергамент вчетверо — небрежно, как будто ей всё равно — и оглянулась в поисках Корочки. Сова сидела на спинке кровати и смотрела на хозяйку с высоты своего птичьего величия. — Корочка, — позвала Миранда шёпотом, — ты должна отнести это в Малфой-мэнор. Только, пожалуйста, не клюй его. Даже если он начнёт говорить гадости про Гриффиндор. Сова фыркнула — Миранда готова поклясться, что именно фыркнула — и подставила лапку. Письмо было привязано. Корочка взмыла в ночное небо, и Миранда долго стояла у окна, глядя, как тает в сумерках маленькая тень. — Что я делаю, — прошептала она себе под нос. — У нас война факультетов. Он враг. А я ему... спасибо за конфеты. Никто ей не ответил. Где-то внизу хлопнула дверь лаборатории — мама выбралась живой и невредимой, судя по отсутствию сирен. Миранда вздохнула, забралась под одеяло с вышитыми львами и закрыла глаза. Завтра она пожалеет о письме. Или нет. С двенадцатилетнями девочками никогда не угадаешь. Малфой-мэнор. Драко лежал на кровати в своей спальне, уставившись в потолок. На столе остывал завтрак, который эльф притащил ещё два часа назад. В руках он вертел пустую коробку из-под конфет — точно такую же, как та, что он отдал Миранде на платформе. — Merci, — прошептал он в тишине. И тут же скривился, будто проглотил жабу. Он повторил это слово раз двадцать за последние часы дома. Иногда зло, иногда растерянно, иногда — как сейчас — почти нежно, отчего самому себе становилось тошно. — Люциус, твой сын разговаривает сам с собой на французском, — заметила Нарцисса, заглянув в комнату. — Это у нас семейное? — Не дразни его, — лениво отозвался Люциус из гостиной. — В его возрасте я тоже был влюблён в одну гриффиндорку. — Я НЕ ВЛЮБЛЁН! — заорал Драко и запустил подушку в дверь. Подушка бессильно шлёпнулась о косяк. Нарцисса тонко улыбнулась и ушла, ничего не сказав. *** А через три дня сова принесла письмо. Драко узнал почерк не сразу — Миранда писала круглым, немного неровным почерком, с кляксами на месте буквы «ж» (она ненавидела эту букву). Письмо пахло корицей и чем-то ещё — то ли костром, то ли осенью, то ли просто самой Мирандой. Он развернул пергамент с таким видом, будто это было протокольное предписание Министерства магии. Драко прочитал письмо три раза. На четвёртом — покраснел. На пятом — машинально провёл рукой по шее, поймал себя на этом и выругался. — Добби! — рявкнул он. — Где пергамент? Эльф появился с низким поклоном и тут же получил приказ принести самую лучшую бумагу, серебряные чернила и печать с фамильным гербом. Драко писал четыре черновика. Пять. На шестом он сдался и отправил то, что вышло само: «Гринбраер. Рад, что сладости пришлись по вкусу. Мой отец говорит, что у Малфоев отличный вкус. P.S. Я удивлён, что у полукровки есть такие корни, которые идут прям во Францию. Возможно, у нас больше общего, чем я думал. P.P.S. Слизерин — самый лучший факультет, а Гриффиндор — дно. P.P.P.S. Если ты сейчас улыбаешься — перестань. Малфой» Сова улетела, а Драко ещё полчаса расхаживал по комнате, не зная, чем себя занять. Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал — на следующий день, словно Миранда только и ждала его письма (чего, конечно, не могло быть, правда?). «Малфой. Спасибо, теперь я знаю, что у твоего отца отличный вкус. Передавай ему привет. И скажи, что я тоже умею выбирать сладости — просто мне никто не дарил таких дорогих, поэтому проверять было не на чем. P.S. Я хоть и полукровка, но не это не означает, что я не могу знать французский. И вообще, какая разница? Гермиона — маглорождённая, а знает больше, чем половина нашего курса. Но это я так, к слову. Ты, наверное, не согласишься. P.P.S. „Гриффиндор — дно“? Серьёзно? Малфой, тебе около двенадцати лет, а ты выражаешься как старый ворчун из Министерства. Мы выиграли кубок в этом году. В последнюю секунду. У тебя на глазах. Так что теперь можешь идти и дуться в свой подземелье. P.P.P.S. Я улыбаюсь. И ты меня не остановишь, даже если очень попросишь. Так что... P.P.P.P.S. Я нарисовала смайлик. Это означает, что я тебя дразню. Если ты не знал, что такое смайлики, спроси у отца. У него же отличный вкус, он должен знать. Миранда Гринбраер» Две недели спустя. Поместье. Дни проходили одинаково: утро — завтрак с мамой (Кристин в последнее время всё чаще убегала в лабораторию, оставляя на тарелке недоеденный тост), день — возня в саду или чтение учебников за второй курс (мама настояла: «Чтобы ты не забыла, чему вас там учили, пока вы спасали мир»), вечер — у окна в спальне и взгляд в небо. Нет, Миранда не ждала сов. Совсем. Просто иногда она задерживала дыхание, когда на подоконник садилась какая-нибудь птица. Просто иногда она просыпалась ночью и проверяла, не лежит ли на столе пергамент с зелёной печатью. Просто иногда она перечитывала единственное письмо от Малфоя — там, где он написал: «Я удивлён, что у полукровки есть такие корни, которые идут прямо во Францию». Полукровки. Он назвал её полукровкой. Тихо, будто через силу, будто делая ей одолжение, что вообще разговаривает. «Гриффиндор — дно» — это было обидно. Но «полукровка»... это было больно. Потому что это была правда. Миранда знала, кем была её мама. Кристин Гринбраер родилась в семье маглов, закончила Хогвартс, вышла замуж за чистокровного — и никогда этого не стыдилась. «Я маглорождённая, Мири, — говорила она, — и это не делает меня хуже. А тех, кому это мешает, просто не пускай в наш дом». Но в Хогвартсе, среди детей старых волшебных семей, слова Малфоя имели вес. И они жгли. Что за эмоциональные качели? Сначала дарит конфеты, краснеет, смотрит так... А потом — «полукровка» и «Гриффиндор — дно»? Миранда даже написала черновик ответа. Четыре черновика. Первый — злой, с перечислением всех недостатков чистокровных. Второй — обидный, где она требовала извинений за оскорбление её матери. Третий — грустный, где она просто спрашивала: «Почему ты так со мной?» Четвёртый — гордый, где она написала: «Я полукровка. И мама моя — маглорождённая. И она круче твоего отца, потому что он никогда не воспламенялся в лаборатории и не смеялся над этим». Но четвёртый она тоже не отправила. Потому что ей было двенадцать. Потому что ей было страшно и обидно одновременно. Потому что Драко Малфою на неё всё равно. А если ему всё равно — зачем тогда конфеты? Зачем тот взгляд на платформе? — Зачем тогда вообще что-то? — вздохнула Миранда, уткнувшись носом в подушку. Но в один прекрасный день — ровно через две недели после того, как она перестала ждать — на подоконник села не просто какая-то птица. Это была сова Гермионы. Маленькая, пухлая, с умными глазами и видом «я занятая птица, давайте быстрее». Миранда узнала её сразу — по аккуратно подвязанному пергаменту и завитушкам на письме. С замиранием сердца она развернула послание. И выдохнула. Это была точно Гермиона. И от этого стало одновременно легче и почему-то чуть обидно. *** «Дорогая Миранда! Как твоё лето? Надеюсь, ты не скучаешь и читаешь что-нибудь полезное (я сейчас перечитываю „Историю магии“, и знаешь, там столько деталей, которые мы упустили на первом курсе!). Мы с Роном иногда переписываемся. Он прислал мне письмо, где жаловался, что его мама заставила чистить котлы. Гарри… ну, с Гарри всё сложно. Он живёт у своих родственников-маглов, и они, кажется, не очень-то рады его присутствию. Я не хочу писать подробности, но, если честно, это меня очень злит. Он заслуживает лучшего. Я тут нашла в библиотеке (у родителей есть пара интересных книг, представляешь? они маглы, но мама как-то раз купила на распродаже старый фолиант, даже не зная, что он волшебный!) кое-что о трансфигурации. Если хочешь, могу прислать выдержки. На втором курсе будет сложнее, и я хочу быть готовой. Что там у вас в поместье? Твоя мама всё ещё проводит опасные эксперименты? (Ты говорила, она однажды превратила кухню в болото?) Передавай ей привет и скажи, что Гермиона Грейнджер считает её примером для подражания. Даже если она случайно воспламеняется. Напиши скорее! Мне очень интересно, как ты. И если вдруг тебе грустно — помни, что в сентябре мы снова встретимся в Хогвартсе. И это будет здорово. Твоя подруга, Гермиона Грейнджер. P.S. Ты не виделась с Малфоем этим летом? Я слышала, они с отцом часто бывают в Министерстве… Надеюсь, вы не пересекаетесь никак. А то знаю я твою привычку ввязываться в споры! P.P.S. Всё-таки Гриффиндор — лучший факультет. Это я так, кстати. P.P.P.S. Ответь скорее!» *** Миранда прочитала письмо дважды. Потом — в третий раз, уже медленно, вчитываясь в каждую строчку. И улыбнулась. — Гермиона, — сказала она вслух. — Ты чудо. Кактус одобрительно качнулся на подоконнике. Миранда взяла перо и новый лист пергамента. Ответ Малфою подождал бы. Может, подождал бы навсегда. А вот подруге, которая переживает, спрашивает о маме и в каждой строчке светится теплом, надо было ответить немедленно. Она написала: «Гермиона, Спасибо за письмо. Ты даже не представляешь, как вовремя оно пришло. У нас всё… сложновато. Мама в лаборатории почти всё время. Я читаю, скучаю и иногда спорю с кактусом. Он пока выигрывает. Про Малфоя… давай позже. Когда встретимся. Это долгая история, в которой я до сих пор не понимаю, что происходит. Знаешь, он назвал меня полукровкой. Не в лицо — в письме. Как будто это что-то меняет. Моя мама — маглорождённая, и она спасла мне жизнь уже сто раз, пока варила свои зелья. А его отец… ну, его отец, наверное, считает пуговицы на мантии. Ладно. Не хочу о нём думать. Сентябрь, да. Я считаю дни. И, Гермиона… Спасибо, что ты есть. P.S. Трансфигурацию я подтяну, но, может, сначала научим Рона не есть на зельях? P.P.S. Гриффиндор рулит. Но это мы ему и так докажем. Малфою в том числе. Скоро увидимся. Миранда» Она свернула пергамент, отдала сове Гермионы (та снисходительно приняла послание и улетела с важным видом) и долго смотрела в окно. Где-то там, возможно, Драко Малфой тоже писал письма. Или не писал. Или писал, но сжигал. Миранда больше не хотела гадать. В конце концов, ей было двенадцать. И она была полукровкой — дочерью маглорождённой ведьмы и чистокровного волшебника. И если для Драко это было оскорблением, то для неё — просто семейной историей, которую она не стыдилась. Кактус качнулся ещё раз. Миранда погладила его по колючке и пошла вниз, пить чай с мамой. Лето продолжалось. Но скоро Миранда вновь окажется в Хогвартсе и рядом с друзьями (и с Малфоем).