Пролог
27 апреля 2026 г., 19:55
Примечания:
бечено (✧˙ᗜ˙✧)
Орден Гусу Лань не терпел хаоса и свободы духа. Он был воплощением слова «дисциплина». Только правила и благовоспитанность. Для членов ордена не существовало ничего важнее рамок в поведении, этикета и веками проверенных традиций. Свобода духа, в их понимании, лишь порождала хаос и приводила к разрушению.
Строгие лица, белые одежды, безукоризненные манеры — всё это создавало образ небожителей, сошедших с небес. Воплощение идеала, недостижимого для обычных смертных.
И среди всего этого великолепия Вэй Ин, будучи полноценным олицетворением такого понятия, как «хаос», ощущал себя в этом ордене, словно черное пятно на белоснежной траурной одежде. Вэй Усянь был живым воплощением всего того, что орден Гусу Лань ненавидел и презирал: беспорядка, свободы духа, непредсказуемости и безрассудности.
Он с самого первого дня проживания в этом ордене ощущал себя чужим, не вписывающимся во всю эту атмосферу благовоспитанности и нравственности. И за пять лет совместной жизни с Лань Чжанем его ощущения потерянности в этом слишком правильном клане лишь увеличивались. Тысячи правил, которые, казалось, множились с каждым днем, душили его, словно тугая удавка на шее.
Преснота.
Это слово стало его личным проклятием. Безвкусный рис, который приходилось вкушать ежедневно, сводил желудок, вызывая тошноту. Каждый прием пищи был пыткой, напоминанием о том, как сильно он отличается от этих людей, способных находить удовольствие в столь скудной пище.
А траурные одежды… Они были еще одним символом его неволи. Белые, как снег, они казались ему холодными и безжизненными, отражая его собственное внутреннее состояние. С каждым новым днем он ощущал себя, будто яркая птица, запертая в клетке.
Его душа билась о прутья этой клетки, пытаясь выбраться, но лишь ударялась о холодную сталь правил и ожиданий. И Вэй Ин медленно умирал в этой клетке — не столь физически, сколь ментально.
Он пытался приспособиться. Пытался привыкнуть.
О, как он пытался!
Пытался вписаться, пытался есть безвкусную пресную пищу без позывов к тошноте, пытался соблюдать правила, пытался носить эту белую безупречную одежду. Каждый раз он лишь ловил на себе строгий взгляд Лань Цижэня, снисходительный Лань Хуаня и презрительный — Старейшин.
Последние и вовсе не понимали, как Вэй Усянь, само олицетворение порока и безнравственности, смеет ступать на их священные земли. Наверное, даже в храме предков Цзян Вэй Ин не чувствовал себя таким чужим. Его внутренний мир сжимался, но на лице каждый раз расплывалась лишь ехидная усмешка. Маска, которую он научился носить, чтобы скрыть боль.
Лань Чжань же… Пять лет назад он казался заботливым, нежным, трепетным супругом, который никогда не причинит вреда. Вэй Ин помнил его глаза, полные теплоты и любви. Но с течением времени казалось, будто Вэй Усянь совершал три поклона вовсе не с тем Лань Ванцзи, с которым жил сейчас. Теперь во взгляде Лань Чжаня он видел лишь отражение правил, лишь холодное, отталкивающее спокойствие.
Лань Чжань изменился. И эти изменения для Вэй Ина ознаменовали ад.
Лань Чжань и раньше всегда требовал подчинения в постели. Вэй Ин к этому в какой-то мере привык. Да, возможно, сам он хотел немного иного, но и сказать что-то против человеку, который не единожды выручал его из беды, просто не мог. Вэй Ин был благодарен, и эта благодарность сковала его. Но теперь подчинение начало медленно напоминать насилие.
Каждый раз, когда Лань Чжань к нему приближался, сердце Вэй Ина начинало биться сильнее, грозясь пробить грудную клетку. И если раньше это был стук от волнения и счастья, то теперь каждое биение сердца предзнаменовало начало нестерпимой боли.
Лань Чжань больше не спрашивал о желаниях самого Вэй Ина, не ласкал, не прислушивался к его, казалось бы, привычным просьбам быть нежнее, не ждал какой-либо ответной реакции. Он просто брал, словно Вэй Усянь был не его партнером, а лишь добычей, которая должна приносить хоть какую-то пользу. Он пытался протестовать, пытался как-то достучаться до своего мужа, пытался сопротивляться. Но его лишь сильнее прижимали к кровати за запястья, словно Лань Чжань и впрямь боялся, что тот может от него ускользнуть.
Налобная лента, служившая показателем значимости и любви, оплетала его запястья в моменты единения. Вэй Ин закусывал губу, ощущая, как шелковая ткань больно врезается в кожу. Лань Ванцзи с каждым днем всё сильнее затягивал собственную ленту на его руках, словно не руки ему связывал, а саму волю. Вэй Ин при очередном толчке стонал уже не от удовольствия, как много лет назад, а от нестерпимой боли в связанных запястьях.
Усянь совсем не удивлялся, когда наутро после раннего недобровольного пробуждения на месте ленты оказывались синяки, отдающие синевой. Вэй Ин лишь сглатывал судорожный комок в горле, выбирал отвратительно-белый наряд с длинными рукавами и отправлялся на завтрак.
Сейчас он уже не мог, как и прежде, беспокойно жестикулировать на каждом своем слове, боясь, что из-за неосторожного движения из-под рукава покажутся синяки от налобной ленты. Он сидел смирно перед своей тарелкой каши, словно самый благовоспитанный член ордена Гусу Лань, и молчал.
В последние месяцы он постоянно молчал — горло саднило от крика после болезненный ночей в постели с Лань Чжанем, но даже вода на завтраке в ордене была ограничена. Строго одна чарка воды на один прием пищи, пить больше — нарушение правил. Вэй Ин давно понял, что лучше терпеть жажду, чем немного её утолить и она нагрянет на него с новой силой, ещё мучительнее, чем прежде. Его внутренний мир медленно разрушался, словно хрусталь, ломающийся от неосторожного движения.
Но боль в запястьях была ничем по сравнению с той, которая ждала его после каждого проникновения в свою укромную дырочку. Вэй Ин ещё с подростковых лет, после книжек Не Хуайсана, знал о том, как происходит секс у двух мужчин.
Он хорошо помнил, как краснел Цзян Чэн, когда Вэй Ин зачитывал ему вслух происходящее на картинках с соитием обрезанных рукавов. У названного брата тогда глаза округлялись, словно два огромных блюдца, а дыхание становилось частым-частым. Также Вэй Ин был уверен, что Цзян Ваньинь сам не замечал, как он во время слушания пошлостей закусывал нижнюю губу и начинал лихорадочно бегать глазами…
Вэй Ин с трудом отгонял от себя эти воспоминания. Тем более, что они были слишком далеки от его реальности. Любая его близость с Лань Ванцзи сопровождалась нестерпимой, адской болью в самом уязвимом месте. Лань Чжань по какой-то причине отвергал надобность использовать для проникновения смазку, которая облегчила бы акт близости для самого Вэй Ина. Нет, он предпочитал входить насухую, с благоговением слушая, как учащается дыхание Вэй Ина. Жжение в заднем проходе было настолько сильным, что складывалось ощущение, будто туда насыпали самого ядрёного юньмэнского перца.
Ему крайне везло, когда Лань Чжань был слишком жестоким и по его внутренней стороне бедер стекала алая жидкость. Кровь хоть как-то смягчала проникновение. Вэй Ин зажмуривался, до крови впивался ногтями в собственные руки, сжимая кулаки, но предательские слезы от разрывающего и колющего чувства внутри всё равно начинали струиться по щекам. От каждого толчка хотелось выть, а молнии боли пронзали его от ног до головы.
Вэй Ин, каждый раз в исступлении открывая глаза, наблюдал, как его партнер слизывает соленые капли с его щек, а глаза от увиденного у Лань Чжаня горели ярчайшими всполохами. Он словно упивался подобной реакцией Вэй Ина. Он наслаждался его слезами, криками боли, синяками от слишком сильной хватки руками. После каждой такой близости Вэй Ину хотелось подтянуть к себе колени и спрятаться, стать невидимым.
Вот только одного раза Лань Чжаню всегда было недостаточно.
Вэй Ин вновь и вновь чувствовал, как его внутренности под напором раздвигаются, принимая чужую плоть. Его задний проход должен был уже привыкнуть к таким вторжениям, но каждый раз воспринимался как первый. Наверное, потому что раны от проникновения на сухую не успевали заживать. Ночь словно была бесконечной, или же так воспринимались его мучения.
— Кричи же, — делая очередной толчок шептал ему на ухо Лань Ванцзи, пока Вэй Ин тяжело дышал. Горло драло от постоянных криков, слез не осталось, но внутри ощущалось всё так, будто в него засунули острие меча.
Вэй Ин пытался хоть как-то отвлечься от происходящего и сгибал руку в локте, закрывая лицо ладонью, не произнося в ответ ни слова. Лань Чжань, не получив желаемой реакции останавливался и долго сверлил человека под собой странным нечитаемым взглядом. А затем резко входил до упора, одновременно с этим выкручивая оба соска настолько сильно, что у Вэй Ина от спектра боли летели искры из глаз. Вэй Ин начинал кричать, биться в припадке агонии, но его лишь связывали белой налобной лентой, привязывая концы шелка к перекладине у кровати.
— Ты так и не научился подчиняться, — твердил Лань Чжань, получив желаемое.
Вэй Ин отворачивался от него, укрываясь одеялом и сворачиваясь клубочком. Лань Ванцзи всегда засыпал удивительно быстро, стоило лишь ему коснуться головой подушки. А вот Вэй Ин маялся в постели ещё несколько часов, пытаясь найти хоть сколько-нибудь для себя удобное положение, при котором истерзанные множество раз внутренности не болели. Внутри жгло, поясницу ломило, из глаз струились слезы, а синяки после связывания лентой невыносимо болели.
Казалось, что ночью боль от них была вдвойне мучительной, не давая сомкнуть глаза. И лишь проваливаясь в счастливые воспоминания ему удавалось уснуть. Он представлял озеро в Пристани Лотоса, его собственную комнату, завешанную рисунками… Только эти воспоминания помогали ему засыпать. Каждый раз под самое утро.
Он не высыпался. Перед сном маялся от боли, с утра вставал под звуки подъема. С трудом разлепляя сонные глаза, он пытался хоть как-то прийти в себя и безрезультатно надеялся, что вся боль пройдет. Но, как правило, она становилась лишь сильнее с каждым пробуждением. Он всегда так хотел остаться в кровати, хоть один день не тревожить скопившееся раны, но и это ему было запрещено.
В Облачных глубинах был важен порядок — ранний подъем, умывание, а затем завтрак в кругу семьи. Лань Цижэнь был крайне недоволен, когда Вэй Усянь смел игнорировать традиции ордена, в котором проживает. И высказывал своё недовольство любимому племяннику, который внимал его словам и стремился сделать из Вэй Ина послушного ученика ордена Гусу Лань.
Изначально Вэй Ин сопротивлялся — не соглашался просыпаться в положенное время, принимать банные процедуры и трапезничать с этой угрюмой семьей, где все как один смотрели на него с привычным презрением и укором во взгляде. Но после достаточно вкрадчивых увещеваний Лань Ванцзи, против которых Вэй Ин пойти не мог, ему приходилось просыпаться ровно в назначенное время и плестись умываться, каждый раз мечтая утопиться в бадье с водой.
В зале для трапез у него сводило желудок от вида очередного пресного кушанья. Он не ел множество дней, давно потеряв им счет, но стоило ему даже просто представить себе вкус еды, предпочитаемой членами ордена Гусу Лань, как ему хотелось удалиться и тщательно прочистить желудок, в котором уже давно ничего не бывало.
— Вэй Ин, не горбись, — вынырнув из собственных мыслей, Вэй Усянь услышал замечание словно сквозь воду.
Он поморщился, пытаясь не выдать собственного отвращения. Отодрать его настолько сильно, что всё внутри нестерпимо горело и невозможно было безболезненно пошевелиться, а затем приказывать сесть красиво. Напоминало самое настоящее издевательство.
Но Вэй Ин стискивал зубы, сдерживая стенания, и выпрямлял спину, не желая показывать своего истинного положения. Ведь напротив него, степенно орудуя палочками, сидел Лань Сычжуй. И при взгляде на этого юношу, ради которого он согласился несколько лет назад терпеть эти мучения, становилось легче дышать.
Лань Юань вырос прекрасным и добрым юношей, которым, Вэй Ин был уверен, гордилась бы Вэнь Цин. Он был гордостью клана Лань, лучшим учеником своего поколения… И ребенком, которого Вэй Усянь воспринимал, как собственного сына.
— Пап, всё хорошо? — Лань Юань поймал его взгляд, отложил палочки и внимательно посмотрел на Вэй Усяня в ответ.
Вэй Ин натянул привычную притворную улыбку, не желая, чтобы Сычжуй узнавал правду. Он такой чистый и светлый мальчик, кажется, всё ещё верящий, что между Лань Ванцзи и Вэй Усянем искренняя нежная любовь. Впрочем, так было и для всего остального мира — Ханьгуан-цзюнь всеми силами создавал видимость счастливой семьи для окружения.
При посещении Гусу другими кланами он ласково обнимал супруга за талию, но его пальцы больно впивались в кожу, стоило кому-то бросить дружелюбный взгляд в сторону его мужа. Лань Ванцзи казалось, что любой, кто смеет смотреть на его любовь, непременно захочет отобрать Вэй Ина. На собраниях в других кланах Лань Чжань вел себя настолько учтиво, что на несколько секунд Вэй Ин забывал, с кем он имеет дело. Вот только сразу вспоминал, чувствуя подступающую тошноту, какой именно ценой он попадал на эти самые собрания.
Он ощущал себя марионеткой, которой управляют — улыбайся, говори учтивые слова, веди себя, как и прежде, но за закрытыми дверями гостевых покоев твой ад всё равно будет продолжаться.
— Всё прекрасно, А-Юань, — голос Вэй Ина был слишком бодрым, слишком фальшивым, не похожим на его привычный мелодичный звонкий голосок. Он взял палочки и начал делать вид, что пытается поддеть рис, но на самом деле просто перекатывал его из одной части чаши в другую.
Лань Юань, ловящий каждое сказанное слово, заторможено кивнул, но взгляд его всё ещё оставался настороженным. Он чувствовал, что происходит неладное, но не мог понять, что же именно его так смущает. Он не раз замечал хромоту приемного папы, но тот на прямой вопрос об этом отвечал, что он просто повредил ногу. И Лань Сычжуй помнил его истерический смех, который тот всеми силами выдавал за беззаботный. И все в клане Лань, казалось, не замечали странных изменений в Вэй Усяне. Темный заклинатель стал слишком смирным, слишком молчаливым, слишком подчиняющимся правилам.
Юань уже совсем не помнит, когда в последний раз слышал знакомый заразительный смех, когда-то так завороживший его на горе Дафань. Вэй Усянь казался тенью себя прежнего. Но учитель Лань из раза в раз находил всё больше поводов для того, чтобы сделать неугодному темному заклинателю замечание, а Глава Лань просто не обращал внимания. Лань Ванцзи сидел спокойный и безупречный, как и всегда. Словно всё так и должно быть. Но Лань Сычжуй чувствовал, что происходит нечто неправильное.
Лань Юань отложил палочки и вновь направил взгляд на Вэй Усяня, продолжающего бесцельно ковыряться в тарелке. Он видел, как напряжены плечи Вэй Усяня, как тот мелко дрожит, словно от холода, какой неестественной сейчас была его улыбка.
— Папа… — Лань Сычжуй предпринял ещё одну попытку достучаться, обеспокоенный происходящими с Вэй Ином странностями. — Ты уверен, что всё хорошо?
— Конечно, А-Юань. Просто немного не выспался. Со мной всё замечательно, — Вэй Усянь вновь попытался натянуть улыбку, но в этот раз она вышла намного более болезненной и ненастоящей. Вэй Ин и сам это понимал. Он судорожно сглотнул, когда Лань Ванцзи, сидящий от него по правую руку, обратил на него свой взгляд. Палочки в приступе паники выскочили из рук и покатились по полу, пачкая изящную роспись остатками от каши.
Лань Ванцзи от увиденного напрягся, его руки сжались в кулаки, а на шее вздулись вены. За столом повисла тишина.
— Лань Сычжуй. Ты знаешь, что за столом запрещено разговаривать? — голос Второго Нефрита прорезал воздух. Тишина за столом образовалась оглушительная. Юань вздрогнул от пропитанного жестокостью голоса.
— Лань Чжань, брось. Наш маленький А-Юань просто сильно переживает за свою семью. Нельзя его за это ругать! — Вэй Ин, заметивший перемену в атмосфере и направленный на сына взгляд мужа, подобрался и положил голову Лань Ванцзи на плечо, задорным голоском подначивая его на диалог. Рука, как бы невзначай, легла на внутреннюю сторону бедра разгневанного Лань Ванзци, поглаживая и смещая внимание на себя.
Второй нефрит медленно перевел свой взгляд на супруга, его зрачки уменьшились в несколько раз. Вэй Ин знал, к чему приведут его действия. Знал, но всё равно воспользовался своей знакомой уловкой, чтобы отвести внимание Второго Нефрита от А-Юаня. Он терпит эти отношения лишь ради него.
Вэй Ин поморщился, когда его грубо схватили за руку ровно в том месте, где были синяки. От резкого движения, когда его дернули со стула, по всему телу пробежала дрожь боли, а от быстрой ходьбы ещё сильнее заболели внутренности. Он до крови прикусил губу, когда его опрокинули прямо на траву в отдаленной от Облачных Глубин местности.
Лань Ванцзи провел кончиком большого пальца по нижней губе Вэй Ина, словно лишний раз показывая своё превосходство и возможность делать всё, что угодно со своей собственностью. Даже взять посреди травы, недалеко от муравейника с копошащимися насекомыми…
На душе плохо, внутри больно, перед глазами всё плывет. Лань Чжань толкается, Вэй Ин дергается, но его руки привычным движением прижимают к земле, продолжая вторгаться в податливое тело. Вэй Ин тихо скулит, чувствуя, как по коже бежит струйка алой крови. Вэй Ин бездумно отмечает в своём сознании: рана вновь закровоточила, не пережив очередного вторжения насухую.
— Провоцируешь меня… Так не терпелось продолжить то, на чем остановились ночью? — Лань Чжань двигался размашистыми, резкими, точными движениями, а взгляд его был довольным.
Один толчок вышел слишком глубоким и Вэй Ин пронзительно завыл на одной ноте, в панике закрывая рот рукой. Слезы текли ручьем по его щекам, губы были в крови от постоянного их кусания, голос был сорван, из-за чего у Вэй Ина получалось только хрипеть.
Сознание от недосыпа, недоедания и постоянного выживания в стрессовой ситуации начинало медленно уплывать, и Вэй Ин радовался накатывающему на него забвению, но даже в этом его ждала неудача. Лань Ванцзи пристально следил за ним и стоило ему увидеть расфокусированный взгляд, как он наотмашь бил по щеке, насильно заставляя вернуться в реальность. Вэй Ин судорожно выдохнул, глотая воздух, перед его глазами плыла мутная пелена.
Тело было словно сплошной оголенный нерв. К одному соску присасываются, лижут. Это, наверное, должно было быть приятно, но Вэй Ина почему-то от этих прикосновений прошибало болью. Наверное, из-за слюны, попавшей в незажившие раны на сосках — последствия предыдущих «очень интересных» игр. Вэй Ин уже совсем успел забыть, но теперь чувствительные горошины так же прошибала агония, особенно, когда их оттягивали зубами. При ещё одном особенно сильном толчке внутренности рвет на части, до невозможности больно, сил кричать уже просто не было.
Но Лань Чжань ещё не насытился, не получил желаемую разрядку, поэтому продолжил вдалбливаться в лежащее под ним тело. Вэй Ин почувствовал, как начинают болеть глаза от постоянных слез — видимо, те уже приобрели красноватый оттенок. Он пытается ровно дышать, пытается не терять сознание.
Ему больно, чертовски больно, не только физически, но и морально.
Порой ему кажется, что Второй Нефрит калечит не его тело, а саму душу. Что именно она покрыта множеством кровоточащих ран.
