Отравленные воспоминания
7 июля 2026 г., 20:01
Цзян Чэн уже и не помнил, когда его комната была прибранной, а не напоминала поле боя. С тех пор, как в его комнате поселили Вэй Усяня бардак был везде. И не просто бардак, а хаос, который увеличивался с завидной регулярностью. На полу валялись кисти для каллиграфии, засохшие чернила, исписанные каракулями и скомканные листы бумаги, а также сброшенная грязная одежда. На столе, на котором ещё вчера вечером после уборки Цзян Чэна был идеальный порядок, сейчас было нагромождение пустых чашек из-под чая, огрызков яблока и куча каких-то неизвестных трав, и, разумеется, Суйбянь, брошенный поверх всего этого великолепия.
Цзян Чэн, закипая от ярости, оглянул комнату в поисках паршивца, но того было не видать. Видимо, тот где-то бродил, затевая очередную пакость или доводя старших учеников до нервного тика своими гениальными предложениями новых экспериментов.
Конечно, Цзян Чэн в своё время прекрасно осознавал, что значит соседство с кем-то другим, когда комната и твоё личное пространство будут принадлежать ещё кому-то. Но он и представить не мог, что этот «кто-то» окажется ходячим бедствием, способным превратить любое помещение в эпицентр бардака. Даже кровать Цзян Чэна была завалена: сладостями (Вэй Ин даже спустя множество лет продолжал уносить с собой и прятать еду, словно кто-то может у него ее забрать), одеждой и книгами на совершенно разные темы. Вэй Усянь, на удивление, несмотря на свою небрежность с легкостью мог найти искомый предмет, а вот Цзян Чэн, пытаясь отыскать нужную себе вещь, рисковал наткнуться на неожиданную находку в виде модернизированного музыкального инструмента или древнего амулета.
Цзян Чэн помнил, как всё начиналось. Вэй Усянь, не верящий своему счастью, что его взяли жить в Пристань Лотоса и поселили жить не в сарае, а в теплой и уютной комнате, по первости не создавал хаоса. Были всего лишь забытые вещи — свитки, платок, пара носков. Цзян Чэн, скрипя зубами, возвращал вещи на место, очень надеясь, что это единичные случаи. А затем, когда найденыш совсем освоился, масштаб проблемы начал набирать обороты — разбросанная одежда, недоеденные закуски, странные приспособления, назначение которых Цзян Чэн даже не пытался угадать, появлялись повсюду. Сначала Цзян Чэн пытался бороться, методично убирая за Вэй Усянем, складывая его вещи в аккуратные стопки, вытирая пролитые чернила и выбрасывая огрызки. Но это было все равно что пытаться остановить ведром цунами. У Вэй Усяня была неиссякаемая энергия для создания беспорядка.
Цзян Чэн вздохнул, потирая висок и пытаясь успокоить нервы от подобного соседства. Он сел на свою кровать, делая глубокий страдальческий вдох человека, который уже смирился со своей участью. Цзян Чэн наконец осмелился оглянуть и собственную кровать, которую идеально заправил с утра перед занятиями. Кто бы сомневался, что на ней, ровно как и всегда к вечеру, была навалена куча барахла. Под подушкой, которую Цзян Чэн аккуратно заправил под одеяло, наблюдались углы какой-то неизвестной книги на неизвестном (эльфийском, что ли?) языке, под одеялом нашелся наполовину съеденный кусок пирога, а на ещё с утра чистом одеяле грязные следы ботинок и какой-то непонятной зеленоватой жидкости, название которой Цзян Чэн даже знать не хотел. Но главная находка ждала его в ворохе свернутый одежд на подушке.
Лягушка. Живая, склизкая, квакающая, мокрая лягушка на его кровати! Цзян Чэн подскочил, словно ужаленный, вытаращившись на существо на своей кровати. Лягушка, напуганная не меньше, чем он сам, прыгнула на стол и устроилась на единственное место на нем, где не было бардака — на свитки, которые Цзян Чэн приготовил для чтения сегодня вечером.
— Вэй Усянь! — Цзян Чэн, красный от кипящий внутри ярости, прорычал чужое имя так громко, что даже стены комнаты, казалось, задрожали. Он схватил свои свитки, отправил лягушку в полет, и развернулся к двери, замахиваясь. Прошло пять минут, дверь распахнулась и в комнату вплыл Вэй Усянь, со своей привычной широкой улыбкой. Цзян Чэн не стал ждать приветствия — прицелился и запустил свитком паршивцу прямо в лоб. Вэй Усянь, поймав свиток одной рукой, даже не моргнул. Улыбка его стала еще шире, а в глазах блестели озорные искорки.
— Цзян Чэн, ты чего свитками швыряешься? Чуть в лоб мне не попал! — Вэй Ин бодрым шагом сократил между ними расстояние и наклонившись, заглянул Цзян Чэну в глаза. Прищурился, хлопнув себя рукой по бедру. Цзян Чэн почувствовал, что у него начинает от нервов дергаться глаз. — А чего это у тебя лицо такое кислое, будто ты съел целый лимон прямо с кожурой? Или ты обнаружил мою новую коллекцию жуков под кроватью? Они не кусаются, честно!
Цзян Чэн, не в силах больше сдерживаться, дрожащим пальцем ткнул ему в грудь.
— Ты… Ты… Ты! — Цзян Чэн, задыхаясь от ярости, шипел, пока слова, вертящиеся в мыслях, застревали в горле.
— Я-я-я! — подтвердил Вэй Усянь, весело подмигнув. В глазах плескались чертики.
— Лягушка! На моей кровати! Живая! Мокрая! И квакающая! — Цзян Чэн схватил его за воротник учебной формы, слегка тряхнув.
— Лягушка? Какая лягушка? Может, тебе приснилось? — Вэй Ин склонил голову в притворном недоумении. Цзян Чэн сжал кулаки, чувствуя, как от негодования у него начинает болеть голова.
— Не притворяйся, что ничего не понимаешь, придурок!
— Ну же, Цзян Чэн, не будь такой злой букой! Это лягушка же, а не таракан!
Цзян Чэн ощутил, как струна его терпения лопнула с громким треском. Он отпустил Вэй Усяня, отошел на несколько шагов от него, хрустя пальцами. Вэй Усянь, заметив опасный блеск в глазах названного брата, попятился, понимая, что шутки кончились, но было уже поздно. Цзян Чэн, сжав кулаки, сделал глубокий вдох, а затем, словно выпущенная стрела, бросился на Вэй Усяня.
— Только попадись мне, я тебя сейчас убью! — взревел Цзян Чэн, едва не ухватив проворного поганца за воротник ханьфу.
Вэй Ин с визгом ловко увернулся, перепрыгивая через своей же разбросанный мусор, одновременно успевая уворачиваться от летящих в него подушек, свитков и тех самых злостачтных кружек из-под чая.
— Цзян Чэн, ну Цзян Чэн, не злись! Это просто творческий беспорядок! И милая лягушка! — Вэй Ин кричал, ловко лавируя между бардаком.
Цзян Чэн, не слушая его оправданий, продолжал свою яростную атаку. Он уже не разбирал, что именно летит в Вэй Усяня — лишь бы попало.
— Я тебя сейчас убью! — кричал Цзян Чэн, преследуя его. — Я тебя сейчас убью, Вэй Усянь! И тогда в нашей комнате наконец-то будет порядок!
Вэй Усянь с визгом выскочил из комнаты и помчался по коридору. Цзян Чэн, словно разъяренный демон гнался за ним и размахивал каким-то свитком. В коридоре раздался звук разбитой вазы — Вэй Ин, убегая, случайно задел столик у стены. Цзян Чэн чертыхнулся, но плюнул на происходящее, продолжая погоню. Глаза злющие, лицо красное от гнева, волосы растрепаны. Вэй Усянь не смог удержаться от радости озвучить шутку.
— Цзян Чэн-Цзян Чэн, ну ты же знаешь, что я лучше бегаю, чем ты метаешь свитки! — Вэй Усянь остановился, чтобы не упустить возможности поддразнить наследника и показать ему язык с насмешкой в глазах. Цзян Чэн, не обращая внимания на его пакости, лишь ускорил шаг, стремительно сокращая между ними расстояние. Вэй Усянь всплеснул руками, осознавая, что его провокация не отвлекла Цзян Чэна, а лишь разозлила ещё сильнее, бросился вновь в бегство. Погоня теперь охватила не только коридоры главной резиденции, но и остальную часть Пристани Лотоса, привлекая внимания других учеников и слуг. Пока ученики ставили ставку, кто сегодня победит в их ссоре, преподаватели, вышедшие на шум, лишь качали головой. Вэй Ин, достаточно хорошо узнавший территорию за всё время, пытался запутать Цзян Чэна и сбить со своего следа: то забежит в кухню, перевернув там пару горшков с мукой, то в библиотеку, под гневные возгласы смотрителя с громким звуком опрокидывая стеллаж. Но как бы он не плутал, какие бы махинации не проворачивал, Цзян Чэн от него не отставал ни на шаг.
Наконец, их очередное соревнование пришло к завершению: Вэй Усянь напоролся на тупик, свернув в неправильном направлении. Он остановился, оглядываясь в поисках выхода, но бежать было уже некуда, а к нему неминуемо с угрожающим видом подходил Цзян Чэн. Он схватил пытающегося отдышаться Вэй Ина за воротник, прижимая к стене.
— Добегался! — взревел в ярости тот, явно не собираясь отпускать беглеца, пока не выскажет ему всё, что накопилось.
Вэй Усянь, видя, что Цзян Чэн готов взорваться, решил сменить тактику. Он сделал самое невинное лицо, на которое был способен, и посмотрел на Цзян Чэна своими большими, полными раскаяния глазами.
— Цзян Чэн, я… я так виноват! Я не хотел! — Вэй Усянь попытался выдавить из себя слезу и расплакаться, но у него это не очень хорошо получилось. Цзян
Чэн не купился на его уловки. Он лишь сильнее сжал воротник Вэй Усяня.
— Что здесь происходит? — когда Цзян Чэн уже был готов высказать возмущенную тираду, раздался властный, пропитанный бурей голос. Они оба замерли, когда к ним, недобро сверкая глазами, в сопровождении служанок направлялась мадам Юй. Оба юноши мигом встали ровно, поправляя одежду. Хозяйка Пристани Лотоса оглянула их обоих таким пронзительным взглядом, что даже Вэй Ин, обычно бесстрашный, потупил глаза.
— Почему вы, двое взрослых юношей, носитесь по всей Пристани Лотоса и устраиваете погром? — госпожа окинула их гневным, не терпящим оправданий взглядом, особое внимание заостряя на Вэй Усяня, неожиданно заинтересовавшемся количеством пятен на своей обуви.
— Матушка, это всё он! — Цзян Чэн указал пальцем на подлеца, его лицо всё ещё пылало от гнева, но он ощутил прилив моральных сил, когда понял, что мать на его стороне.
— Уж кто бы сомневался… Вэй Усянь, — мадам Юй холодно произнесла, подходя ближе и, взяв воспитанника за подбородок, заставляя поднять глаза, заглядывая в лицо проказнику. — Ты считаешь, что Пристань Лотоса — это цирк?
— Нет, госпожа Юй, — пролепетал Вэй Усянь, пытаясь отвести взгляд, но железная хватка мадам Юй на подбородке не давала ему такой возможности. Приходилось, спрятав дрожащие руки за спину, смотреть прямо в глаза женщине.
— Тогда почему ты ведешь себя как обезьяна, сбежавшая из клетки? — голос мадам Юй стал еще холоднее, и Цзян Чэн почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он понял, что сейчас Вэй Усяню не отвертеться.
— Я… я просто… — Вэй Усянь запнулся, пытаясь найти хоть какое-то оправдание, но слова застряли у него в горле.
— Ты просто что? Просто решил, что можешь превратить свой дом в свинарник? — мадам Юй отпустила его подбородок, но ее взгляд продолжал прожигать Вэй Усяня насквозь. Вэй Ин шмыгнул носом. Он опустил голову, его обычно озорное лицо стало бледным и поникшим.
— Я… я постараюсь исправиться, госпожа Юй, — тихо произнес Вэй Усянь.
— Лишь постараешься? — мадам Юй подняла бровь. — Этого недостаточно. Я хочу видеть результат. И если ты еще раз устроишь подобный беспорядок, то я лично позабочусь о том, чтобы ты провел остаток дня, убирая всю Пристань Лотоса. А пока что ты начнешь с комнаты.
Мадам Юй посмотрела на него еще несколько долгих секунд, затем перевела взгляд на Цзян Чэна.
– А ты, Цзян Чэн, — ее голос смягчился, но все еще оставался строгим. — Должен держать его в узде. И не смей говорить, что у тебя это не получается. Как будущий глава ордена, ты должен уметь управлять своими подчиненными.
Цзян Чэн опустил голову, чувствуя себя не менее виноватым, чем Вэй Усянь. Он знал, что матушка права. Он должен был быть более ответственным.
– Оба, — мадам Юй вздохнула, прокручивая кольцо на пальце. — Сейчас же отправляйтесь в свою комнату и приберитесь там. И чтобы к ужину там был идеальный порядок.
Оба юноши поклонились и направились обратно в комнату.
На удивление, Вэй Ин не стал отлынивать от уборки.
Цзян Чэн молча наблюдал, как Вэй Усянь, надув щеки, начал собирать разбросанные вещи. Он двигался медленно, будто пытался оттянуть неизбежное. Каждый раз, когда он поднимал с пола очередной свиток или огрызок, его губы шевелились, будто он что-то бормотал себе под нос.
— Ты что, молишься? — не выдержал Цзян Чэн, скрестив руки на груди.
— Нет, — Вэй Усянь поднял на него глаза, в которых плескалась неожиданная серьезность. — Просто считаю, сколько раз я уже обещал прибраться.
Цзян Чэн фыркнул, но промолчал.
— Ты же знаешь, я не со зла… — неожиданно начал Вэй Ин, прижимая к себе поднятый кусок ткани. Он отвернулся от Цзян Чэна, присев на корточки. — Просто, когда я жил на улице, любой мусор мог пригодиться для жизни. Куски ткани — как одеяло в стужу, свитки — для разжигания костра, а чьи-то выкинутые огрызки — как еда. И лягушки, жуки и муравьи были моими единственными друзьями…
Цзян Чэн замер, его взгляд скользнул по Вэй Усяню, который теперь сидел на полу, сгорбившись, и перебирал в руках какой-то обрывок. Он никогда не задумывался об этом. Для него беспорядок Вэй Усяня был лишь проявлением его небрежности и безответственности. Но теперь, услышав эти слова, он почувствовал укол вины. Он всегда жил в достатке, никогда не зная нужды. А Вэй Усянь… Вэй Усянь прошел через такое, что Цзян Чэну и не снилось.
— Но… но здесь же не улица, — тихо произнес Цзян Чэн, пытаясь подобрать слова, его голос был непривычно мягким. Он подошел ближе и сел рядом с Вэй Ином, положив руку ему на плечо, слегка сжимая. — Здесь тебе больше не нужно собирать мусор, чтобы было чем укрыться. Тебе больше не нужно хранить недоеденную еду, чтобы однажды не изнывать от голода.
Вэй Усянь медленно поднял голову.
— Я знаю, — прошептал он. — Но привычки… они так просто не уходят. Иногда я даже не замечаю, как снова хватаю что-то лишнее…
— Ты боишься, что однажды эти вещи тебе понадобятся? Что тебя вновь выгонят на улицу? — Цзян Чэн неожиданно сжал его плечо сильнее и схватил за подбородок, поворачивая к себе лицом. Вэй Усянь сглотнул от странного пришедшего в голову сравнения, насколько сильно Цзян Чэн похож на свою мать. Тот же ледяной взгляд, жесткая хватка, но в этот раз в глазах Цзян Чэна не было холодности, а лишь искренняя забота и желание защитить. Вэй Усянь почувствовал, как напряжение постепенно спадает, уступая место чему-то новому — доверию, которое он давно не позволял себе испытывать.
— Да, — тихо ответил он, — я боюсь. Очень боюсь потерять то, что наконец обрёл.
Цзян Чэн вздохнул и в его глазах отразилось понимание.
— Ты не потеряешь, — твердо сказал Цзян Чэн. — Здесь твой дом. И никто тебя отсюда не выгонит. Никогда.
***
Вэй Ин привык переноситься в прошлое, в попытке избежать новой физической боли. Каждый раз, когда настоящее становилось невыносимым его сознание уносилось в прошлое — в Пристань Лотоса, ставшей домом для несчастного сироты. Там не было запаха собственной крови, лишь веяло цветущими лотосами. В тех воспоминаниях не было тяжести принятых решений, лишь звонкий смех, эхом отражающийся в коридорах главной резиденции. Строгий голос мадам Юй, от которого переставали громко щебетать даже птицы на ветвях, но в действительности не приносившая нелюбимому воспитаннику никакого вреда. Вэй Ин закрывал глаза и отдавался воспоминаниям. На каждом толчке, когда боль разрывала внутренности, а кровь текла по бедрам, он уносился прочь из реальности, начиная ощущать в своих руках не кровавую ленту, которой были перевязаны запястья, а кору знакомого дерева. Он забирался на него в попытках поддразнить Цзян Чэна, свесив ноги и горланя ехидным голоском на всю Пристань Лотоса. Жаркое солнце припекало макушку, Цзян Чэн внизу в гневе кричал требования напялить на голову хоть какой-то головной убор, а Вэй Ин был по-настоящему счастлив. Это было его убежище — сотканный из счастливых воспоминаний кокон, который стал его спасением. Но он же и стал его проклятием — Вэй Усянь всё больше и больше проваливался в собственное сознание, а возвращение в реальность оказывалось слишком губительным для его психики. Проблемы с памятью, заторможенность реакции — стали его вечными спутниками. Порой Усянь забывал о том, что делал несколько минут назад. Вот и когда Лань Ванцзи показал ему книгу с юньмэнскими сказками Вэй Ин и сам удивился этой находке. Скорее всего, он прочитал её и в попытке утаить своё действие от мужа спрятал её...куда-то. Вот только куда же именно — память отказывалась давать ему ответ. Поэтому он и не считал прежде книгу угрозой, не пытался её перепрятать — он просто о ней забыл. Где-то на периферии сознания мелькнуло связанное воспоминание: он сам, сидящий на полу, листающий детскую книгу, в попытке хотя бы так найти крупицу реального дома. Но стоило попытаться ухватиться за этот образ, как он развеялся пеплом — он больше не мог вспомнить о том, чтобы читал её или и вовсе брал в руки. — Я… — Вэй Ин запнулся. Горло стянуло ледяным обручем, говорить он по-прежнему не мог, голосовые связки отказывались функционировать. Звуки выходили из его рта хриплые, надломленные, выболенные. — Ты всё ещё не способен выбросить из головы чужой орден, — Лань Ванцзи заметил его состояние. Разумеется, заметил. О провалах в памяти он знает уже давно, но и делать с этим что-то не спешит. Порой Вэй Ину кажется, что, если будет возможность, он сотрет его память подчистую настолько, что Усянь не будет помнить ни родного ордена, ни своего собственного имени. — Так мечтаешь туда вновь вернуться? Лань Ванцзи открыл книгу, пролистывая её и задерживая внимание на каждой странице. Эти тихие, успокаивающие звуки перелистывания бумаги должны были успокоить тревогу в душе Вэй Усяня, но произвели обратный эффект — Вэй Ин ощутил липкий страх и неминуемое наказание за попытку вернуться к истокам даже в собственных мечтах. Второй Нефрит не повышал голоса. Его движения пальцами, когда он переворачивал страницу, были пугающе плавными, медленными, словно ритуальными. Вэй Ин вместо шепота страниц слышал лязг закрывающихся засовов. Каждое движение мужа пальцев по бумаге ощущалось, как вынесение неотвратимого приговора. Лань Ванцзи не спешил, его медленные движения продолжали давить на психику, а взгляд, который он порой мимолетно бросал на судорожно трясущегося Усяня, вгонял в панику ещё больше. Наконец он дошел до середины. До разворота на двух страницах. С розовыми нежными лотосами и озерной гладью, уходящей вдаль. — Юньмэн, — негромко произнес Лань Ванцзи. В его голосе не было упрека или обвинения. Лишь холодная, жестокая спокойная интонация, каждый раз предвещающая новую боль, сильнее предыдущей. — Ты пытаешься вернуться к тому, чего больше не существует и забываешь о том, кем являешься теперь. Вэй Ин судорожно сглотнул. В его голове, словно в разбитом стекле, отражались осколки прежней жизни: разговоры торговцев с причала, аромат булочек с кухни, мягкий смех сестры, ворчание Цзян Чэна… Но стоило попытаться собрать эти осколки прошлого в цельную картину, как она разбивалась о холодный взгляд Лань Ванцзи, о стерильные стены цзинши, о надетые на себя белые чистые одежды. О его нынешнюю реальность — спокойствие и заточение Облачных Глубин. Она уничтожала светлые образы, превращая их в серую пыль. Он чувствовал себя птицей, запертой в клетке, где даже его мысли были подвержены правилам. Лань Ванцзи провел пальцем по странице в книге, сминая её край. Затем поднял взгляд на своего возлюбленного. Его глаза были двумя ледяными безднами, куда Вэй Ин проваливался из раза в раз, теряя самого себя. — Ты забываешься, Вэй Ин, — Лань Ванцзи с резким, оглушающим звуком вырвал страницу с лотосами, отправляя её в жаровню. Вэй Ин проследил глазами, как бумагу поглощает ярость пламени. Голос Второго Нефрита был мягким, обманчиво ласковым. По спине Усяня бежали мурашки. — Ты забываешь, что больше в твоей жизни нет и не будет Юньмэна. Ты забываешь, что вся твоя жизнь — это Облачные Глубины и я. А всё остальное… Это лишь помехи, которые я никак не могу выбить из твоей головы. Вэй Ин хотел возразить, хотел закричать, но из его рта выбился лишь жалкий хрип. Лань Ванцзи склонил голову, со звонким звуком захлопывая книгу. Резкий звук отозвался в висках Вэй Ина острой болью. — Тебе не нужно помнить, — Лань Ванцзи встал, возвышаясь над ним, словно скала, закрывающая солнце. — Тебе нужно только чувствовать. А я позабочусь о том, чтобы ты чувствовал лишь то, что требуется. Мне. Лань Ванцзи наклонился и сократил расстояние между их лицами до самого минимума. Его рука, сухая и прохладная, легла на затылок Вэй Усяня, вплетаясь в пряди волос. В его жесте не было нежности, лишь власть и собственническое право на каждый дюйм чужого тела, на чужую жизнь, на каждый вздох любимого и все его мысли. — Смотри на меня, — голос пробирал до костей. И хоть та внутренняя часть, вышколенная за эти годы к беспрекословному послушанию, сразу же решила сдаться, упрямая искра неповиновения никак не желала гаснуть. Вместо того, чтобы смотреть в глаза, Вэй Ин попытался взгляд отвести. Пальцы на его затылке сжали пальцы лишь сильнее, фиксируя голову в нужном положении. — Ты снова пытаешься сбежать, — констатировал Лань Ванцзи, и его большой палец с нажимом прошелся по скуле Вэй Ина, стирая невидимую пылинку. — Ты бегаешь от меня в своих мыслях. В своих мечтах. Но каждый раз, когда ты возвращаешься из своих грез, ты приносишь с собой запах чужого дома. Запах лотосов, который я ненавижу. Лань Ванцзи склонился к его шее, вдыхая знакомый, пьянящий запах любимого человека. Чужое дыхание заставила Вэй Ина подавиться собственным дыханием. В этом жесте не было нежности — лишь привычная дрессура. Вэй Ин зажмурился до белых мушек перед глазами. Перед глазами вспыхнула яркая, счастливая картина: залитый утренним светом причал, редкий смех Цзян Чэна и набранные охапки лотосов в руках… Но стоило этому образу возникнуть, как Лань Ванцзи чуть сильнее надавил на основание черепа, вызывая вспышку боли, которая мгновенно выжгла воспоминание. Его глаза, наполненные страхом и отчаянием, наконец встретились с холодным взглядом Лань Ванцзи. В этом взгляде не было ни капли жалости — только безжалостное требование подчинения. Сердце Лань Ванцзи билось ровно, размеренно, без единого признака волнения, в то время как сердце Вэй Ина колотилось в грудной клетке, словно пойманная птица, ломая крылья о прутья ребер. — Я не… — Вэй Ин попытался вытолкнуть из себя хоть слово, но горло сдавило спазмом. — Ты всё ещё пытаешься сопротивляться… — с разочарованием прошептал Второй Нефрит, наконец отпуская голову возлюбленного. Вэй Ин наконец смог вдохнуть полной грудью, но почти сразу же осознал… Всё лишь начинается. — Боль поможет тебе забыть. Лань Ванцзи открыл ящик, который всегда был на замке. Содержимое каждый раз означало для Вэй Ина новые пытки, новые страдания, новую боль. Сначала Лань Ванцзи использовал веревки, которые плотно впивались в раненную кожу на запястьях, буквально срастаясь с ранами при сильном затягивании. А Лань Ванцзи перевязывал запястья так, что кровь переставала циркулировать по венам. Вэй Ин был привязан к полу, спиной вверх, с разведенными в стороны ногами. Он мог лишь двигать головой, наблюдая за Вторым Нефритом. Затем он достал кляп и глаза Вэй Ина расширились от ужаса. Толстый кожаный ремень обвил его затылок, в рот же был вставлен железный шар с тонкими острыми иглами, проходящими по языку при неосторожном движении. Вэй Ин шумно задышал носом. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, когда увидел в руках у Лань Ванцзи плетку. Он не спешил. Он медленно, с пугающей грацией, провел по тонкому стволу, проверяя целостность. Проверяя надежность. Проверяя тонкость — ведь чем тоньше, тем глубже раны оставляет. Вэй Ин вжался в пол, стараясь оказаться меньше или просто раствориться и исчезнуть. Лань Ванцзи махнул рукой и его одеяния рассыпались в прах. Он сделал шаг вперед и Вэй Ин забился в путах, пытаясь уйти от новой пытки. Но всё было тщетно — веревки держали крепко, не давая двинуться с занимаемого положения. — Один удар за одну страницу. Подскажу, если забыл, в твоей книге страниц было двести тридцать, — Лань Ванцзи сказал мягким голосом, но от того более издевательски звучали его слова. Первый удар показался слабым и пришелся по спине, но за ним последовала волна огня, пронзившая тело до самых кончиков пальцев. Удары были с использованием духовных сил. Вэй Ин вскрикнул, но звук застрял в кляпе, превратившись в сдавленное мычание. Он не успел осознать боль, как Лань Ванцзи занес руку для следующего удара. — Раз, — негромко сказал Второй Нефрит, словно вел счет не ударам, а вытравленным воспоминаниям. Второй удар был сильнее, жестче, больнее. Он пришелся на то же место, что и предыдущий. Удар рассек кожу до мяса оставляя рваную рану. Сознание от боли на мгновение померкло, голова закружилась. Вэй Ин чувствовал, как кровь медленно стекает по спине. — Ты всё ещё помнишь, как пахнет лотос? — голос Лань Ванцзи он услышал через звук собственного скулежа, а затем вновь раздался звук рассекаемого плеткой воздуха. — Забудь. Второй удар… Третий… Четвертый… Пятый… По пять ударов в одно и то же место. Вэй Ин перестал считать. Ему с трудом удавалось дышать — рвано, судорожно, но дышать. С каждым взмахом плетки мир сужался до одной единственной точки — до мужа, вырывающего из его памяти целый осколок реальности. Лань Ванцзи продолжал методично наносить удары, один за другим. Выверено, точно, без секундной передышки. На спине появлялось всё больше и больше кровавых ран. Кровь стекала по спине, по ногам, по подбородку из-за проколотого иглами языка. Вэй Ин больше не пытался увернуться. Сознание, прежде цепляющееся за обрывки юньмэнских воспоминаний, стало напоминать выжженную пустыню. Боль стала настолько всепоглощающей, что она начала вытеснять прежние мысли. Перекраивать реальность, путать прошлую жизнь и настоящую. В какой-то момент Вэй Ин поймал себя на пугающей мысли: а был ли Юньмэн на самом деле реален? Может, это был лишь бред, лихорадочный сон, который он сам себе придумал, чтобы не сойти с ума? Лань Ванцзи остановился. В воцарившейся тишине слышались лишь хриплое, тяжелое дыхание Вэй Ина и капающие на чистый пол капли крови. Плетка бесшумно скользнула в рукав. Он медленно подошел ближе. Вэй Ин, заслышав приближающиеся шаги, сжался, невольно ожидая продолжения. Лань Ванцзи сел на колени рядом с ним. Вместо рассекающей боли он осторожно, ласковым движением, убрал прилипшие к лицу Вэй Ина пряди волос. Провел большим пальцем по щеке, стирая кровь. Рука медленно перешла с лица на затылок, развязывая узел и вынимая кляп изо рта. Вэй Ин начал откашливать собственную кровь изо рта, которой всё никак не было конца. Похоже, повредил он не только язык, но и десны. Лань Ванцзи не торопил его. Он с удивительным терпением ждал, пока приступ удушливого кровяного кашля прекратится. Его пальцы, испачканные в чужой крови, продолжали гладить Вэй Ина по волосам. Жест, который в понимании должен был быть проявлением нежности, представлял собой на самом деле руку владельца, проверяющего целостность своей собственности. Вэй Ин не пытался отстраниться, когда его обняли. Лишь зажмурился от боли в спине при резком движении. В нос ударил до тошноты знакомый запах сандалового дерева- густой, удушающий, въевшийся в самую его суть. И если сознание плыло, было мутным и пустым, то вот организм инстинктивно отвергал всё, что связано с Облачными Глубинами. Вэй Ина стошнило — желчью и кровью. А затем его взгляд с пола медленно перетек к столу, на которой лежала книга. А затем его взгляд с пола медленно перетек к столу, на которой лежала книга. Лань Ванцзи проследил за его взглядом. Яркая обложка с лотосами. В память неожиданно ворвалось новое воспоминание. Вспышка была такой острой, что Вэй Ин на мгновение перестал чувствовать боль в спине. С поездки в Ланьлин он прихватил не только ленту Цзян Чэна, но и небольшой цветок лотоса. Он спрятал его в потайном отделении шкатулки. В той шкатулке хранились лишь благовония, но Вэй Ин, движимый инстинктом загнанного зверя, умудрился создать тайник в двойном дне. И благополучно об этой тайне забыть. Лань Ванцзи, словно прочитав эту вспышку в его расширенных от ужаса зрачках, медленно поднялся. В его движениях не было спешки, лишь плавность, всегда предшествующая катастрофе. Вэй Ин дернулся, несмотря на боль в спине, вперед, когда Лань Ванцзи взял в руки шкатулку. Он не открыл её сразу, поглаживая лакированную поверхность крышки, словно чувствуя вибрацию спрятанного внутри «преступления». Или же ему нравилось отчаяние сидящего в луже собственной крови Вэй Ина. Он нажал на скрытый механизм. Крышка шкатулки поддалась с тихим щелчком, который отозвался в висках Вэй Ина ударом колокола. Внутри лежал маленький, всё ещё живой цветок лотоса. Словно олицетворение Вэй Ина — в клетке, но продолжающего жить. Лань Ванцзи извлек его двумя пальцами. Цветок был хрупким, готовым рассыпаться в прах от малейшего неосторожного движения. Вэй Ин затаил дыхание, его сердце быстро билось. В этот момент он не чувствовал боли — только парализующий ужас. Он смотрел на этот жалкий кусочек своей прошлой жизни, и в голове всплывали не просто образы, а звуки: плеск воды, крики чаек, голос сестры, зовущей их с Цзян Чэном к обеду. Это было так реально, что на мгновение запах сандала в комнате сменился ароматом свежей тины и цветущих лотосов. — Ты всегда был изобретателен, Вэй Ин, — голос Лань Ванцзи звучал почти восхищенно, что пугало сильнее любого крика. — Даже когда твой разум превращается в решето, ты умудряешься выкраивать уголки для воспоминаний. Лань Ванцзи поднес цветок к лицу, словно собираясь вдохнуть запах, но вместо этого медленно, с садисткой неторопливостью, начал пальцами крошить цветок на мелкие кусочки, превращая лотос в кашу. Вэй Ин смотрел на это широко раскрытыми глазами. Каждое движение пальцев Лань Ванцзи отдавалось в сознании Вэй Ина хрустом собственных костей. Лань Ванцзи разжал пальцы. Последние крошки упали, смешиваясь с пятнами крови, оставленными Вэй Ином. — А теперь скажи, — Лань Ванцзи сел на корточки рядом с Вэй Ином, взяв его за подбородок. Мягко погладил по щеке. — Ты всё ещё помнишь, о чем была эта книга? — Я… — голос сорвался, превратившись в жалкий хрип. Он хотел сказать «Нет», солгать, чтобы прекратить этот бесконечный цикл мучений, но память, словно издеваясь, подбросила ему четкую, как наяву, картинку: он сам, маленький, вместе с Цзян Чэном слушающий сказки из той самой книги, которые им читала мадам Юй. Вэй Ин задрожал, чувствуя, как пальцы Лань Ванцзи сжимаются на его челюсти. — Я… — Вэй Ин снова запнулся, чувствуя, как вкус крови на языке становится невыносимо горьким. Он хотел солгать, хотел выкрикнуть «нет», но образ мадам Юй, её строгий, но такой родной голос, звучащий в голове, парализовал его волю. Он не мог предать её память. Не мог предать годы воспитания, годы заботы. Даже если это означало новый виток пыток. — Я помню… И это признание прозвучало как приговор самому себе. Но на душе, почему-то, стало хорошо. Лань Ванцзи замер. Медленно выдохнул. Его глаза, всегда не отражающие никаких чувств, неожиданно ярко вспыхнули: яростью, гневом, ревностью. Рука на его подбородке сжалась, причиняя новую боль, но Вэй Ин уже почти не чувствовал её. Он чувствовал лишь странное, почти забытое чувство облегчения. Он не предал. Не предал Юньмэн, не предал мадам Юй, не предал себя. Вэй Ин, несмотря на боль, медленно поднялся на колени, опираясь на дрожащие руки. Тело было изранено, но дух не был сломлен, хоть и оказался изрядно потрепан. — Ты не сможешь заставить меня забыть родных мне людей, — Вэй Ину потребовалась вся сила, чтобы выдавить из себя эти жалкие слова даже сквозь перетянутое болью горло. Он закашлялся кровью сразу же на последнем звуке, но смотрел на Лань Ванцзи упрямо в глаза. Второй Нефрит смотрел на Усяня долго, словно рассматривает не человека, а сложный механизм, в котором неожиданно обнаружилась досадная поломка. Он не кричал, не угрожал, а затем в его глазах отразилась самая пугающая эмоция — решимость. Она никогда не предвещала ничего хорошего. — Ты хочешь помнить Юньмэн? Ладно, — Лань Ванцзи тихо хмыкнул, подходя к злосчастному закрытому ящику. Он достал оттуда небольшой флакон с темной неизвестной жидкостью. Вэй Ин, сознание которого уже балансировало на грани истерики, отпрянул назад, насколько позволили веревки. Он не знал содержимое бутылька, но это будет явно не сладкий напиток из винограда. Вэй Ин смотрел широко открытыми глазами на то, как Лань Ванцзи открывает флакон. По комнате расползается приторно-сладкий, дурманящий аромат чего-то гнилостного. — Это снадобье, Вэй Ин, влияющее на разум, — Лань Ванцзи говорил нежно, словно с нерадивым маленьким ребенком. Вэй Усянь вновь задергался в путах, но мог лишь сесть на колени. Его зрачки расширились, а с висков начал лить пот. — Не бойся так, оно не стирает память. Наоборот, тебе понравится. Оно сделает твои воспоминания… Осязаемыми. Но они станут призраками, которые не дадут тебе покоя. Лань Ванцзи подошел ближе, наклоняясь к Вэй Усяню. Его рука дотронулась до щеки, мягко её поглаживая. — Хочешь помнить родных? Хорошо. Ты будешь их помнить… Вот только снадобье будет решать, что именно тебе помнить. Лань Ванцзи поднес флакон к губам Вэй Усяня. Тот попытался сжать челюсти, но холодные пальцы мужа надавили на точки под скулами, заставляя распахнуть рот. Горькая, обжигающая жидкость хлынула внутрь, заставляя Вэй Ина захлебнуться. Реакция Усяня, на удивление, оказалось мгновенной — Лань Ванцзи не успел вылить весь флакон, как Вэй Ин выплюнул часть попавшей в рот жидкости прямо ему в лицо. Лань Ванцзи замер. Капля темной, вязкой жидкости медленно сползла по его безупречно белой щеке, оставляя грязный след на фарфоровой коже. В цзинши воцарилась тишина, плотная и тяжелая. Его глаза вспыхнули смесью ярости и удивления, но он быстро взял себя в руки, смахнул капли с лица и холодно улыбнулся. Так улыбаются, загнав зверя в самый дальний угол клетки. — Ты всё ещё пытаешься сопротивляться. Отчаянно, но бесполезно, — Лань Ванцзи усмехнулся, взяв его за волосы, и отдергивая голову назад. Губы коснулись чужого уха. Голос был фальшиво сладким. — Ты знал, что Лань Цзиньи и Вэнь Юань придумали план, чтобы тебя спасти? Вэй Ин замер, и даже боль в спине на мгновение отступила, сменившись ледяным ужасом. Имя А-Юаня — его маленького, его дорогого А-Юаня — ударило по сознанию сильнее, чем любая плеть. — Нет… — выдохнул он, и в этом звуке было больше мольбы, чем отрицания. Лань Ванцзи лишь сильнее натянул его волосы, заставляя Вэй Ина запрокинуть голову еще сильнее, открывая беззащитную шею. Второй Нефрит впился в нежную кожу губами, оставляя наливающиеся красным засосы. — Они были так неосторожны, — он ненадолго отрывался, чтобы продолжить говорить, погружая Вэй Усяня всё в больший панический страх за детей. — Я позволил им играть в героев. Долго. Это было даже забавно. Наблюдать, как они шепчутся в своей комнате с наложенными на двери чарами от подслушивания. Вот только… Их нефритовые жетоны уже прослушивались. Я слышал всё, что они говорили. Вэй Ин почувствовал, как внутри него что-то окончательно сломалосвь. Мир, и без того шаткий, поплыл перед глазами, превращаясь в калейдоскоп из кровавых пятен и белых одежд. — Нет, — прохрипел он безнадежно. — Они же просто дети… Не трогай их. Пожалуйста… Лань Чжань, умоляю… Лань Ванцзи изогнул одну бровь, а затем достал из рукава уже знакомый флакон с жидкостью. Осталась половина — первую часть Вэй Ин благополучно выплюнул. — Они получат либо пару дней в темнице, либо пятьсот ударов плетью. Выбор за тобой. Если хочешь мягкое для них наказание — пей. Вэй Ин смотрел на флакон, как на орудие казни. Лань Ванцзи не блефовал. В его спокойном взгляде не было ни тени сомнения, лишь холодная расчетливость человека, который уже давно перестал видеть в Вэй Ине личность, превратив его в свою собственность, которую нужно постоянно подправлять и настраивать. — Пятьсот ударов, — повторил Лань Ванцзи, словно пробуя это число на вкус. — Для детей это смертный приговор. Ты ведь не хочешь, чтобы их кровь окрасила пол Облачных Глубин, верно? — Я выпью, — прошептал Вэй Ин, его голос дрожал от отчаяния. — Только не трогай их. Пожалуйста, Лань Чжань. Лань Ванцзи усмехнулся и снова надавил на челюсть. И на этот раз Вэй Ин, обессиленный страхом за детей, не нашел в себе сил сопротивляться. Жидкость, вязкая и противная, хлынула в горло. Обожгла, вырывая приступ кашля. Он знал, что это будет больно. Он знал, что это конец. Но он так же знал, что сделал всё, чтобы спасти детей, которых любил. Снадобье подействовало практически мгновенно. Вэй Ин почувствовал, как внутри его черепа что-то зашевелилось — будто тысячи муравьев перекраивали его сознание. — Ты будешь помнить Юньмэн, Вэй Ин. Но все твои счастливые воспоминания превратятся в кошмар. Мир перед глазами поплыл, теряя очертания. Вместо белоснежных стен возникли искаженные образы дома. Старая Пристань Лотоса. Но не приносящая счастья, нет. Это была Пристань после сожжения. Лотосы в озере почернели, дома обуглились, а вода в кристально-чистом озере стала красной от крови. Вэй Ин закричал, но из горла не вырвалось не звука. Словно в кривом зеркале, у него перед глазами проносились картины. Вот перед ним сестра, но не с яркой улыбкой, а с болью на лице, когда в Безночном городе ей вонзили меч. И Цзян Чэн… Заносит меч, чтобы вонзить его в самого Вэй Ина. Воспоминания, которые грели душу, превратились в отравленный кинжал. Лань Ванцзи наблюдал за этим с ледяным спокойствием. Он не отпускал затылок Усяня, удерживая его в этой реальности, не давая провалиться в спасительное забытье. — Смотри же, — шептал Лань Ванцзи, и его голос теперь был полон холодного удовольствия. — Ты же так хотел вернуться в Юньмэн! Пожалуйста. Наслаждайся каждым мгновением этого пепелища. Каждое движение Вэй Ина отдавалось в спине нестерпимой вспышкой боли, но она меркла перед тем, что творилось в его разуме. Снадобье работало безупречно: оно не стирало память, оно выворачивало её наизнанку. Превращало каждый светлый миг в пытку. Он видел мадам Юй, но её лицо искажала гримаса ненависти, направленная прямо на него. Он слышал голос сестры, но вместо ласкового «А-Сянь» был предсмертный хрип, от которого кровь стыла в жилах. Лань Ванцзи наблюдал за этой агонией. Без жалости. Он лишь притянул Вэй Ина к себе, заставляя уткнуться в свои белые одежды и вдохнуть запах сандала, вместо запаха крови и смерти кошмарных воспоминаний. — Видишь? — прошептал Лань Ванцзи, поглаживая Вэй Ина по волосам, словно успокаивая напуганного зверя. — Юньмэн никогда не был твоим спасением. Они все тебя ненавидят. Ты сам принес эту смерть в свой дом. Ты сам разрушил всё, что любил.
Примечания:
Это пиздец
