the road not taken

— Я ухожу от твоего отца. Брови Майка поползли вверх, и он перехватил телефонную трубку поудобнее. — Господи, мам, можно было сначала хотя бы поздороваться. — Прости, — сказала Карен, и голос её звучал слишком нервно, чтобы в нём можно было расслышать раскаяние. — Я не хотела говорить тебе об этом по телефону, но подумала, ты должен узнать до того, как вернешься. Чтобы ты был готов. Готов… Это слово эхом отозвалось в голове Майка. Оно казалось частью какого-то другого языка. Он даже не был уверен: лучше ли было услышать эту новость сейчас или просто удивиться отсутствию отца, когда он войдет в дом на следующей неделе. Честно говоря, а так ли сильно он удивился бы? Несмотря на всё, что Макс говорила ему за годы дружбы, Майк не был идиотом. Он всегда прекрасно осознавал проблемы родителей. Просто ему было плевать. Не то чтобы он был особо привязан к отцу. Майк даже не был уверен, заметил бы он его отсутствие поначалу. Их отношения работали лучше всего, когда они игнорировали друг друга. — Окей. Ну, спасибо, что предупредила, наверное. — Я… это всё? Ты не хочешь поговорить об этом? — голос Карен дрогнул. — Потому что я готова… — Мам, — Майк заговорил тем мягким тоном, который он приберегал только для мамы, изредка — для Холли, и чаще всего — для своего лучшего друга. — Тебе не нужно оправдывать передо мной свой выбор. Я знаю, у тебя были причины. На другом конце провода послышалось шмыганье носом. — Спасибо, Майкл. Твоя поддержка так много для меня значит. Я немного боялась, что вы с Нэнси сочтете меня сумасшедшей. Я имею ввиду — развод? В моем возрасте? Это смешно! Но вы оба такие понимающие. — Ну, это и правда немного безумно, — поддразнил Майк, и его улыбка стала шире, когда он услышал в ответ смех матери сквозь слезы. — Но если кто и разбирается в сумасшествии, так это твои дети. — Наверное, я не всегда отдаю вам должное. Улыбка Майка стала горько-сладкой. — Я бы так не сказал. Чаще всего ты отдаешь нам слишком много. Карен, находясь за сотни миль, казалось, уловила перемену в его тоне. Она замолчала на мгновение, колеблясь, прежде чем спросить: — Как ты сам, милый? Всё ли у тебя хорошо? Майк скептически хмыкнул: — Ты только что сказала, что уходишь от мужа — отца своих детей и первой школьной любви, — но при этом хочешь узнать, всё ли в порядке в моей жизни? — Ты ещё не родитель, Майк, — сказала мама, словно это всё объясняло. И, возможно, так оно и было. — Дети всегда на первом месте. Всегда. Без вариантов. Это не обсуждается. Так что сделай мне одолжение, скажи — как ты? Майк вздохнул, оглядывая свою спальню. Стены были наполовину голыми, одежда разбросана по всему полу. — Ну, в данный момент я собираю вещи. — Ты переезжаешь? Опять? — в голосе матери прозвучал шок. — Почему ты ничего не сказал? — Как ни странно, не только у тебя есть секреты, — ответил Майк безо всякой злобы и вздохнул, почесывая подбородок. — Ничего особенного. Я собирался сказать при встрече. Нашел место подешевле. Ближе к работе, и не придется возиться с соседом. Одни плюсы. Майк старался звучать как можно нейтральнее. Он не хотел рассказывать, насколько новая квартира хуже прежней. Или как сильно он ненавидит свою работу. Насколько он вообще ненавидит свою жизнь, если честно. Когда он бросил университет Индианы, Майк уверял себя, что это правильный выбор. Не то чтобы он действительно хотел изучать бизнес. Он просто сделал это, потому что так было практично. Умно. Получить диплом, который обеспечит будущее, и при этом продолжать писать в качестве хобби. Майк думал, что так будет безопаснее. Едва дотянув до конца первого курса, он понял, насколько облажался с этим «безопасным планом». Несмотря на все опасности, с которыми он сталкивался в жизни, Майку каким-то образом всегда удавалось перестраховываться. И он ненавидел это. Его от этого тошнило. Поэтому он бросил учебу. Устроился официантом в местную закусочную и тратил всё остальное время на писательство. Вот только, пожив жизнью отчисленного, он может с уверенностью заключить, что ненавидит и это. Если Майк и должен был знать о себе одну вещь, так это то, что он не создан для сферы обслуживания. Это отстой. Зарплата дерьмовая. И вдобавок ко всему, он никогда не мог закончить то, что начинал писать. Каждый финал, который он придумывал, казался неправильным. Мрачным. А это не та история, которую стоило рассказывать. Он знал, как писатель, что такой финал обесценивает всю работу целиком. По его мнению, концовка была даже важнее начала. Она раскрывала суть рассказа. Поэтому возникал вопрос: а был ли смысл писать вообще? — Майк, — мягко позвала Карен. — Ты не думал о том, чтобы, может быть, вернуться домой? Рот Майка скривился. — Я вернусь. На Рождество. — Я не это имела в виду. Майк точно знал, что мать имела в виду. Эта мысль посещала его каждый день с тех пор, как он уехал из Хоукинса, особенно после того, как бросил университет. Вернись. Уезжай домой. Вернись. Но ему было страшно. Прошлое, детство, совершённые выборы — всё это по-прежнему преследовало его. Он знал, что ему придется жить с этим до конца своих дней. Он смирился с этим. Но вернуться — значило столкнуться с этим лицом к лицу. А Майк не был таким храбрым. Больше нет. Он предпочел бы, чтобы призраки маячили где-то на заднем плане его жизни, учитывая, что на этот раз ему пришлось бы сражаться с ними в одиночку. Майк взглянул на фотографию Эл рамке на столе. — Я не могу жить в Хоукинсе, мам. Летом, перед тем как вся компания разъехалась по колледжам, это было практически единственным, о чем он думал: остаться. Это было то, чего он хотел. Каждый раз, когда они собирались вместе, ему приходилось кусать губы, чтобы не сказать что-то, что могло бы убедить их всех остаться с ним. Остаться вместе. Почему они разъезжались? Это несправедливо. Майк не хотел уезжать. И всё же он знал, что должен. Ради Эл. Странно было осознавать теперь, что можно уехать, но при этом всё равно застрять на месте — Конечно, ты можешь, милый. Хоукинс — твой дом. Для меня важно, чтобы ты знал: ты всегда можешь сюда вернуться. Когда лицо Эл в рамке начало расплываться, Майк решил, что больше не хочет об этом говорить. Он подавил в себе желание придумать оправдание про смену, или просто резко бросить трубку, или по-детски иррационально начать кричать. — Я… знаешь что? Я передумал. У меня есть вопрос. В смысле, насчет вас с папой, — Майк резко сменил тему. — Почему сейчас? Что изменилось? Карен глубоко вздохнула, заметив его явное нежелание развивать тему переезда. — Холли двенадцать. — И это всё? Возраст Холли заставил тебя понять… что? Что пришло время развестись? — Возраст Холли заставил меня понять, сколько времени я потратила впустую, притворяясь, что меня устраивает моя жизнь. Слова Карен обрушились на Майка как цунами. — Оу, — ответил он, не в силах сформулировать что-либо еще. — Двенадцать лет — это слишком долгий срок, чтобы прожить его впустую, надеясь, что всё станет лучше В голову Майка закралась тоскливая мысль. Пророческая вспышка, в которой он сам через девять лет говорит то же самое. Двенадцать не всегда казалась большой цифрой. И это не так (если смотреть на картину в целом). Но в то же время так оно и было. Огромная цифра. Майку было двенадцать, когда пропал его лучший друг. Когда он ехал на велосипеде под проливным дождем и наткнулся в лесу на странную девочку. Когда вся его жизнь перевернулась с ног на голову навсегда. — Я всегда думала, что поступаю правильно, оставаясь с твоим отцом. Ведь именно так поступают хорошие матери. Остаются. Но однажды я посмотрела на Холли, на пустые комнаты, которые остались после вас с Нэнси, и поняла: я не самая лучшая мать, если учу своих детей, что смирение — привычка оставаться там, где тебе плохо, — лучше, чем борьба за будущее, в котором ты будешь счастлив. Я устала бояться перемен и надеюсь, что вы уже достаточно взрослые, чтобы понять это. Чтобы попробовать, мне требуется каждая капля моего мужества, но я решила, что заслуживаю быть счастливой. Разве не каждый этого заслуживает? — Не знаю насчёт каждого, — честно ответил Майк. — Но ты — заслуживаешь, мам. — Мой милый мальчик, ты тоже заслу... — Мам, вообще-то уже поздно, а мне ещё нужно кучу всего упаковать, — перебил её Майк, с трудом сглотнув ком в горле. — Скоро увидимся… Я люблю тебя. Карен снова вздохнула. Звук, пропитанный печалью, отозвался в ухе Майка и вибрацией пронзил его до самых костей. — Я тоже люблю тебя, Майкл.

***

Телефонный разговор с Карен не выходил у Майка из головы всё то время, что он перевозил вещи из одной квартиры в другую. Это граничило с безумием, учитывая, что на полноценный переезд у него ушла целая неделя. С другой стороны, эта зацикленность даже ускорила процесс. Майк не был уверен, что вообще стал бы распаковывать вещи, если бы так отчаянно не пытался убежать от собственных мыслей. Он прокручивал разговор в голове снова и снова, пытаясь отделаться от чувства, что всё сказанное Карен было… противоречивым. Он не мог уловить суть. Либо мать звала его вернуться и остаться в Хоукинсе — то есть назад, в место, которое было для него губительным, — хотя сама же твердила, что именно этому не хочет учить своих детей. Либо она пыталась сказать, что нет смысла бежать из Хоукинса, если он всё равно отказывается называть домом любое другое место. В этом была доля правды, но от неё Майку становилось только неуютнее. Да, Майк не оставался там, где у него не было шансов на счастье, но из слов Карен выходило, что даже уехав из Хоукинса, он всё равно недостаточно боролся за своё благополучие. Если Карен имела в виду последнее, то Майка возмущал этот подтекст. Потому что, черт возьми, что это вообще должно значить? Бороться за будущее, где он будет счастлив? Как это может не быть тем, чем он сейчас занимается? Что ещё он мог сделать? Он оставил Хоукинс в зеркале заднего вида и бросил учебу — и всё ради того, чтобы осуществить свою мечту стать писателем. Разве это не борьба за то, чего он хочет? Так он и сказал Нэнси, когда позвонил ей. Ему нужно было обсудить слова Карен. Просто необходимо, потому что он практически сходил с ума, переваривая их в одиночку. — Ты прекрасно знаешь, что она имела в виду совсем не это, — строго осадила его сестра, когда он закончил свою тираду. — И что же тогда? — проворчал Майк. Где-то в глубине души ему было неловко вот так занудствовать и жаловаться на мать, но это же была Нэнси. Она понимала, к тому же никогда не принимала его слова слишком всерьез. — Не тупи. Дело не в маме. И не в том, что она сказала. Лицо Майка исказилось в гримасе, которая, как он сам понимал, выглядела довольно уродливо. — Э-э, я в корне не согласен, но продолжай, раз уж начала. — Ты обиделся только из-за того, как сам это истолковал. — А как ещё это можно истолковать?! — по-детски выкрикнул Майк в трубку. — Она думает, что я даже не пытаюсь! — Не. Она просто знает, что иногда попытки даются слишком тяжело. — Да что это вообще значит?! — голос Майка стал еще громче. — И какого черта все вдруг начали говорить со мной загадками?! — Разве ты не писатель? — А ты разве не журналист? — огрызнулся Майк, мгновенно вспыхнув. — Я позвонил тебе за гребаными ответами, а ты подкидываешь мне еще больше вопросов! — Майк, — отрезала Нэнси тем коротким, резким тоном, который всегда вызывал у него желание спорить еще сильнее. — Возьми себя в руки. Мама на тебя не нападала. И я не нападаю. Мы не говорим, что ты не прикладываешь усилий, чтобы построить жизнь, которую хочешь. — Ну так скажи мне, — потребовал Майк. Он знал, что ноет. Он слышал капризные нотки в собственном голосе, но ему было плевать — эта ситуация слишком его раздражала. — Скажи мне, что именно ты имеешь в виду, Нэнси. Потому что я ни черта не понимаю, и меня это бесит. — Тебе это не понравится. — Плевать. Всё равно продолжай. Нэнси глубоко вздохнула. — Мы говорим — или, по крайней мере, я говорю, — что то, чего ты хочешь, кажется, совсем не про «быть счастливым». — Что? — где-то на задворках сознания Майка мелькнула мысль о том, сколько раз в день он произносит это слово. Казалось, каждый раз, когда он оглядывался на свою жизнь, вместо вопроса «почему?» он мог лишь тупо выдавить «что?». — Почему ты хочешь быть писателем? — Мне есть что рассказать, — фраза прозвучала отрепетированно. — Да, я понимаю. Правда. Поверь мне. Вот только… — Нэнси замялась. — Эта история делает тебя несчастным. И кажется, тебе это даже нравится. — Какая же чушь! Ты серьезно думаешь, что я хочу быть несчастным? — Я думаю, ты пытаешься завершить историю, а не прожить её. Майк раздраженно застонал. — Хватит загадок, Нэнси, я серьезно. — Это не загадка, Майк, господи. Слушай, по-моему, ты всерьёз взялся за писательство не потому, что борешься за свою мечту. Ты сделал это, потому что нашёл изящный способ упиваться собственным несчастьем. Ты пошел в университет на бизнес-факультет, прекрасно зная, что возненавидишь это. Ты бросил его и стал официантом, зная то же самое. Ты пишешь, но никогда не заканчиваешь ни одного черновика, потому что ненавидишь всё, что выходит из-под твоего пера. О каждом решении, принятом с тех пор, как мы потеряли Эл, ты в какой-то мере жалеешь. И я не думаю, что дело в самих поступках или в том, что они были неправильными. Я думаю, ты просто ненавидишь себя. И хочешь ненавидеть. Глаза Майка расширились, он так сильно вцепился в трубку, что пластик жалобно скрипнул. — Какого черта, Нэнси? — Ты сам спросил. И, к твоему сведению, я предупреждала, что тебе это не понравится. На несколько мгновений повисла тишина. Майк не был уверен, не сбросила ли сестра звонок, пока она не позвала его по имени. Он подождал еще минуту, прежде чем ответить. — Я… я… — он провел рукой по губам. — Допустим, ты права. Допустим, я ненавижу себя и считаю, что так и должно быть. И что тогда? — Тогда перестань притворяться, что тебя заботит какое-то там счастье, — легко ответила Нэнси. — Ты обиделся, что мама якобы намекнула, будто ты не стараешься? Но то, ради чего ты стараешься… это не счастье. — Я не знаю, что… — дыхание Майка стало прерывистым. — Что я должен сделать, чтобы хоть что-то изменить? — Майк, — он прямо-таки представил, как она в раздражении потирает переносицу. — Скажу так мягко, как только могу: тебе нужно разобраться со своим дерьмом. Ты жив только потому, что думаешь, будто Эл этого хотела бы. Но оставаться в живых исключительно ради кого-то другого — это не значит жить… Часть тебя ведь верит, что она всё еще может быть там, верно? — Верно, — твердо ответил Майк, закрывая глаза при упоминании Эл. — Что ж, где бы она ни была, ты бы хотел, чтобы она делала что-то просто ради того, чтобы это стало хорошим сюжетом для твоего романа, или потому, что она сама этого хочет? Майк замотал головой так же быстро, как дрожали его руки. — Но я… я всё ещё не понимаю, что я делаю не так. Я хочу писать. Это не то, что я выдумал ради Эл. Я хотел этого ещё до того, как встретил её. И да, может, ты не совсем далека от истины, и порой я намеренно заставляю себя страдать, но я даже не знаю, как мне это изменить. Что ещё я могу сделать? Его голос сорвался, но он проигнорировал это, продолжая: — Потому что мне кажется, что я стараюсь, Нэнси. Клянусь богом, это и есть мои старания. — Когда ты в последний раз разговаривал с Уиллом? Пульс Майка взлетел до небес при звуке этого имени, а глаза распахнулись. — Или с Дастином, или с Лукасом и Макс? — продолжала Нэнси. Майк ей не ответил. — И я не говорю об обязательном обмене дежурными любезностями — я имею в виду настоящий разговор. Почему ты обсуждаешь всё это со мной, а не с ними? — Ну, — Майк сглотнул, его взгляд заметался по комнате. — Наверное, логичнее было спросить тебя, ты ведь понимаешь, что мама имела в виду. — Это чушь собачья, Майк, и ты сам это знаешь. Ты позвонил мне, потому что мы с мамой — единственные люди, с которыми ты вообще общаешься в последнее время. Мама — потому что ты не смог бы оттолкнуть её, даже если бы очень постарался. А я — потому что я ровно на том расстоянии от тебя, на котором тебе комфортно. — Мы близки, — слабо возразил Майк. — Конечно близки, — небрежно подтвердила Нэнси. — Но мы не «вы-с-Уиллом» близки. Майк яростно затряс головой. Лично он считал, что никто и никогда не был так близок, как они с Уиллом. Та самая близость, которая возникает, когда знаешь человека как свои пять пальцев. Дело было не в долгой дружбе или в том, что они жили рядом. Майк и Уилл построили свои личности друг вокруг друга и открывали этот мир вместе. Такая дружба просто обязана быть иной. По крайней мере, так было раньше, когда они были младше. — Это не… — Я твоя сестра, и мы любим друг друга. Я бы пулю за тебя приняла, Майк. Но мы не доверяем друг другу тайны. Мы никогда не открывали друг другу душу, даже когда мир рушился. — Может, я хочу, чтобы мы стали ближе, — заспорил Майк. — Ты хочешь открыться мне и рассказать о своих чувствах? Майк изо всех сил старался удержать за зубами готовое сорваться «чёрт, нет». Потому что он любил Нэнси, правда любил, но это было последнее, чего он хотел бы. Иногда она бывала крутой, хоть он никогда и не признался бы ей в этом в лицо, но он уж точно, мать твою, не хотел, чтобы она видела, как он плачет или проявляет слабость. Нэнси была права: у них была совсем другая связь. Он даже не был уверен, что способен выслушать её совет без закатывания глаз. Она была его старшей сестрой, занозой в заднице, именно такими и должны быть их отношения. — Да, я так и думала. Забудь на секунду обо мне и твоих друзьях из Хоукинса. Ты в Блумингтоне уже больше года. Ты жил в общежитии, и даже после того, как бросил учебу, у тебя был сосед по комнате. Расскажи мне о них. Майк молчал. — А как насчет тех, с кем ты ходил на пары? Или коллег по закусочной? С кем ты тусуешься? Назови мне имя хотя бы одного человека, которого ты действительно можешь назвать другом. Майк стиснул зубы. Он снова ничего не ответил. Он не думал, что Нэнси захочет слушать про Дарлин, пожилую владелицу закусочной, где он работал. Или про мистера Ванга из китайской еды на вынос. Но это были единственные имена, которые он мог бы назвать. Господи. Когда Майк в последний раз делал что-то просто так? Ради удовольствия? Потому что это заставляло его смеяться или улыбаться? Речь даже не о чем-то масштабном — просто сходить в кино или поставить новую пластинку. Всё, что он делал в последнее время, было лишь попыткой заставить себя продолжать существовать. — Видишь, не можешь. То, что тебе нужно… это не какой-то великий тайный заговор и не шифр, который необходимо разгадать. Ты прячешься, Майк. От своих друзей. От того, что делает тебя тобой. Чёрт, ты прячешься от самой жизни. Ты думаешь, что обязан — просто обязан — сделать свою жизнь и самого себя успешным и великим, чтобы соответствовать жертве Эл, но дело совсем не в этом. Она просто хотела, чтобы ты был счастлив. Счастье не убегает от людей, Майк. Это люди бегут от него. Иногда потому, что они действительно больны, иногда потому, что напуганы, но чаще всего — потому что считают, что не заслуживают его. Голос Нэнси смягчился. — Если ты действительно хочешь что-то изменить, перестань саботировать свою жизнь. Перестань о ней думать. Попробуй позволить ей самому найти тебя и просто… не сопротивляйся, когда это случится.

***

Нэнси была права. Майк действительно не верил, что заслуживает счастья. Часть его самого жаждала этой ненависти к себе. Она была ему необходима. Она давала ему силы. Он решил поверить, что будущее, в котором он станет писателем, и будет его «долго и счастливо», потому что это позволяло ему сдержать обещание, данное в память об Эл. Но он никогда по-настоящему не верил, что ему позволено быть счастливым между этим — или как-то иначе. Просто так. Майку разрешалось быть счастливым только определенным образом, и только потому, что Эл этого хотела бы. Поэтому он позволил себе преследовать ту версию счастья, которая была приемлема для убитого горем парня, пережившего трагедию. Версию, где он каждый день сидит перед её фотографией и пишет о ней истории, которые никогда не сможет закончить. Такую жизнь он выбрал для себя сам. Жизнь, в которой он никогда не позволяет себе сдвинуться с места. Так он и жил. Он не мог до конца осознать, что именно внезапная новость о разводе матери с его отцом-засранцем стала катализатором, заставившим его задуматься: а хочет ли он и дальше так жить? И если именно развод родителей породил этот вопрос, то его возвращение в Хоукинс на Рождество окончательно закрепило ответ. И он никогда не пришел бы к этому, если бы не один человек — Уильям Байерс. Дело было в том, что Майк заставлял себя думать об Эл каждый день с тех пор, как видел её в последний раз. Или думал, что видел. Детали этого дела до сих пор оставались неясными. Суть в том, что Майк принуждал себя думать об Эл. Он был должен. Он не имел права не думать о ней. Его вера, его истории, его воспоминания — Эл продолжала жить в них и благодаря им. С Уиллом Майк поступал с точностью до наоборот. С тех пор как взорвалась та бомба, Одиннадцать преследовала его, потому что Майк сам ей это позволял. Но Уилл… Уилл мучил его именно потому, что Майк ему не позволял. Майк не впускал Уилла внутрь. Не разрешал себе вспоминать, гадать или думать о том, что делает Уилл, кем он становится и скучает ли он по Майку. И он уж точно, мать твою, не позволял себе потянуться к телефону. Он позволял дистанции между ними увеличиваться, миля за милей. Эл была призраком, которого Майк пришил к своей тени, трупом, прикованным к его колеснице, но Уилл был живым парнем, которого он хоронил с каждым восходом солнца. И Майк имел в виду именно каждый рассвет, потому что сны, казалось, были единственным местом, где он не мог сбежать от Уилла. Поэтому Уилл снился ему почти каждую ночь, а когда Майк открывал глаза, он заставлял дневной свет смыть его образ. И он никогда не позволял себе задумываться о том, что именно показывали ему эти сны. Как бы сильно его ни подмывало узнать причину, он не мог позволить себе думать об Уилле. Майку не нужно было знать. Он твердил себе, что не хочет знать. Словом, не проходило и дня, чтобы он не смотрел на фотографию Одиннадцать, но он лишь скользил взглядом мимо рисунков Уилла, которыми были увешаны его стены с того самого дня, как он их приклеил. Сама идея повесить их была своего рода актом добровольного унижения, но Майк никогда не жил в месте, где не было бы частички Уилла. Без красок, эскизов, форм и линий, расклеенных по стенам Майка. Его старая комната в общежитии и квартира, в которой он жил после отчисления, никогда не стали бы ему домом, но рисунки Уилла делало их настолько близкими к этому понятию, насколько это вообще было возможно. Майк вспомнил, как Нэнси отчитывала его за то, что он не разговаривает с Уиллом и отдалился от Партии, и почувствовал волну стыда. Они все по-прежнему были друзьями, потому что нельзя было иначе назвать группу людей, с которыми ты вырос и столкнулся лицом к лицу с концом света. Они всегда будут лучшими друзьями Майка. Но теперь всё по-другому. Они должны были провести летние каникулы вместе. Уилл хотел показать им Нью-Йорк, и никто из них не горел желанием возвращаться в Хоукинс — все они, кроме Уилла, который жил в Монтоке, провели там рождественские каникулы. План состоял в том, чтобы завалиться к Джонатану и Уиллу, заниматься всякой туристической фигнёй и просто проводить время вместе. Майк не приехал. Он планировал поехать, но по мере приближения даты он всё отчетливее ощущал… Он не поехал. Скормил ребятам дерьмовое оправдание про работу и летнюю стажировку, которую, как он уже знал, он не получил. Макс обматерила его за это по телефону. Это был последний раз, когда Майк звонил — не то чтобы он и до этого звонил часто. Майк больше не искал встреч с друзьями, но был не в силах дать от ворот поворот, когда они сами напоминали о себе... Звонки Дастина были нерегулярными, но когда они разговаривали, казалось, будто ничего не изменилось. Майку нравилось слушать о его жизни, научных изысканиях, обо всех интересных людях, которых тот встретил, и разных открытиях. Лукас стремился стать парамедиком и вёл очень насыщенную жизнь, но, несмотря на это, у него было чётко выделенное время, чтобы пообщаться с друзьями. Он говорил с Майком примерно раз в месяц, может, чаще, в зависимости от расписания. Макс, что никого не удивляло, была неотделима от Лукаса. Она работала менеджером в местном скейт-парке, решив, что ей нужен перерыв от книг и учёбы, потому что она не «чертов задрот» — её слова, конечно. Майк не был уверен, собирается ли она до сих пор пойти в колледж следующей осенью. Не то чтобы Макс когда-либо сама звонила Майку. Конечно, у неё была привычка выхватывать трубку, чтобы наорать на него по любому поводу, который она считала подходящим, всякий раз, когда Лукас находил время позвонить. Просто она так проявляла свою любовь — через ор и ругань. Макс всё ещё любила делать вид, что Майк не является одним из её лучших друзей, а ему нравилось отвечать ей тем же. Однако с тех пор как Майк уехал из Хоукинса, Уилл почти никогда ему не звонил. В последний раз это было месяца четыре назад, и разговор вышел… неловким. Майк не обижался — это было бы крайне несправедливо, учитывая, что он сам никогда не делал ни малейшей попытки выйти на связь. Тем более что они оба уже проходили через подобное. Майк, как и в те месяцы, когда они потеряли контакт во времена Леноры, позволил себе поверить, что они снова просто отдаляются друг от друга по естественным причинам. Он убедил себя, что у них больше нет ничего общего, потому что теперь они разные люди, идущие разными дорогами. Но потом Майк вернулся в Хоукинс на Рождество, и жизнь доказала, что он ошибался. Не было в мире человека, который подходил бы Майклу Уилеру больше, чем Уильям Байерс.

***

— Майк, — выдохнул Уилл, медленно и словно во сне. Майк во все глаза уставился на него. Он не видел Уилла с лета 89-го — больше года. Он вдруг вспомнил, как крепко они обняли друг друга перед тем, как Уилл сел в машину и уехал в Нью-Йорк. От тех объятий у Майка всё ныло внутри ещё несколько недель спустя. С тех пор Майк не позволял себе думать об Уилле. Ну, по крайней мере, очень старался. В те редкие моменты, когда он всё же рисовал его в воображении, Уилл всегда был тем маленьким мальчиком, к которому он подошел в первый день в детском саду. Его первый друг. Его лучший друг. Майк не позволял себе думать о нём как о ком-то большем. Он едва разрешал себе признавать даже это. Но человек, стоявший перед ним, явно был чем-то гораздо большим. Майка потрясло само свидетельство существования «нового» Уилла. Как бы он ни пытался убедить себя в том, что они стали разными, ему казалось нереальным, что Уилл способен меняться без Майка в качестве свидетеля. Но он изменился. Начнем с того, что он сменил прическу. Пряди всё так же падали на лоб, но теперь это выглядело куда более упорядочено — явно уложенная стрижка. Больше никакой круглой формы «под горшок». Он был одет в модную куртку с подкладкой из флиса и темно-зеленый свитер, от которого его глаза казались еще ярче. На нём были украшения — он начал носить их ещё в старшей школе. Майк узнал один из кулонов на шнурке у Уилла на шее: монетку с выгравированным числом «11». Остальные подвески исчезли. Теперь рядом с монеткой висел новый шарм, похожий на замочек. На запястьях Уилла красовалась целая россыпь браслетов. А ещё, кажется, теперь у него была серьга. И, конечно же, на руке всё так же были те самые часы Casio, которые Майк подарил ему на один из дней рождения. Его лицо слегка раскраснелось от холода. Нос и щеки были идеально розовыми. И хотя Уилл был (очевидно) застигнут врасплох, на его лице играла улыбка, обнажающая его «заячьи» зубки. Майк почувствовал чистую панику, подступающую к горлу, потому что Уилл… его здесь быть не должно. Как он здесь оказался? Он живет в Нью-Йорке. Его родители живут в Монтоке. Никто не ожидал, что Уилл снова ступит на землю этого города. Включая Майка. Уилл оставил это место позади; было чудом, что он не плюнул в его сторону напоследок. Зачем ему быть здесь? Не было ни одной логической причины, по которой Уильям Байерс должен был стоять в доме, где прошло детство Майка, за неделю до Рождества 1990 года. Как он может просто стоять здесь и выглядеть как… Он был… Черт, он что, стал еще красивее? «Черт», — снова подумал Майк и вздрогнул, когда почувствовал, что слово сорвалось с губ. От неожиданности он уронил сумку прямо себе на ногу. — Черт! — Следи за языком, — рассмеялся Уилл, и от этого звука Майк в благоговении поднял на него взгляд. Уилл шутил. Уилл стоял перед Майком, подкалывал его, поддразнивал и выглядел вот так. Майк продолжал тупо пялиться на него. — Что… Что ты здесь делаешь? Выражение лица Уилла изменилось, улыбка начала медленно сползать. Майку тут же захотелось забрать свои слова назад, но он не мог. В горле пересохло, руки дрожали — и вовсе не от холода, который бил в спину через всё ещё открытую входную дверь. — Лукас и Макс пригласили меня провести праздники с ними, раз уж мои, э-э, планы сорвались. Я остановился у Синклеров, и мы весь день занимались выпечкой! Я просто, ну, зашел занести рождественское печенье для Холли. — О, — Майк откашлялся, дискомфортно потирая горло. — Ладно, э-э, круто. — Ага, круто, — Уилл кивнул, пряча руки в карманы куртки и пристально глядя на Майка снизу вверх. В нём чувствовалась та самая лихорадочная нервозность, как и во время воссоединения в аэропорту много лет назад. — Тебе, типа, нужно что-то? — спросил Майк, внутренне содрогаясь от собственной грубости. — Или ты здесь только из-за печенья? Лицо Уилла стало более нейтральным, менее дружелюбным. «Это пустяки, просто картина, над которой я работал», — Майк непроизвольно вздрогнул при этом воспоминании. — Только из-за печенья. Прошло несколько секунд, словно Уилл ждал какого-то конкретного ответа. Но Майк не знал, что Уилл хотел услышать или что он должен был сказать. Майк даже не знал, что он сам хочет сказать, поэтому выдал первое, что пришло в голову: — Ну ладно тогда. Уилл опустил взгляд в пол, едва заметно качнув головой. — Да, тогда увидимся в городе. Он снова помедлил, словно что-то обдумывая, а затем прошептал: — С возвращением домой, Майк. Он быстро проскользнул мимо, сжавшись всем телом, чтобы их плечи случайно не соприкоснулись, и вышел обратно на снег. Майк, будучи полным идиотом, зажмурился изо всех сил — лишь бы его тело не поддалось искушению обернуться и проводить Уилла взглядом.

***

Весь следующий день Майк безвылазно провел дома. В ту самую секунду, когда Уилл ушел, ему хотелось окликнуть его; как только он переступил порог своей спальни, ему хотелось включить рацию — но он проигнорировал эти порывы. Теперь же, в свете нового дня, желание позвонить Лукасу, Макс и Уиллу было невыносимым, но он всё равно боролся с ним. Просто так. Без причины. (Хотя в голове всё это время эхом отдавался голос Нэнси: «Ты прячешься, Майк»). Но штука в том, что когда ты прячешься, люди иногда приходят искать тебя — хочешь ты того или нет. — Чувак, — произнёс Лукас, заходя в дом Уилеров с таким видом, будто он здесь хозяин. — В чём твоя проблема? — Что, здороваться уже не модно? — отозвался Майк из гостиной. Он сидел перед телевизором, лениво листая каналы, поедая хлопья и умирая от скуки. — Брось, ты слышал, как я стучал, — обвиняющим тоном произнес Лукас. Майк вздохнул, ничего не ответив. По правде говоря, он действительно слышал. Он позволил Холли открыть, потому что, сделай это она, за дверью мог оказаться кто-то из её друзей, а не из его. — Майк, — предостерегающе произнес Лукас. Майк выпустил ложку из рук, и та со звоном ударилась о край миски. Звук показался неестественно громким. — Привет, Лукас. Рад тебя видеть, чувак. Давно не виделись. Как жизнь? — Ты всегда был таким козлом? Майк скорчил гримасу и снова отвернулся к телевизору. — Ты вваливаешься в мой дом и обвиняешь меня во всяком дерьме, но при этом козел здесь я? Как это вообще вяжется, чувак? Где логика? Лукас хлопнул в ладоши. — О, я так рад, что ты спросил! — Он выхватил пульт из рук Майка, выключил телевизор и отшвырнул его в сторону. — Эй! — запротестовал Майк. — Я вообще-то смотрел! — Там телемагазин, — Лукас скрестил руки на груди. — А теперь вернемся к тому, какой ты козёл. Майк фыркнул: — «Козёл», Лукас? Серьезно? — Майк, — резко оборвал его Лукас, постукивая ногой. — Какого черта с тобой происходит? Мы что, сделали что-то, чем разозлили тебя, а сами об этом не знаем? Майк откинулся на спинку дивана, его брови сошлись на переносице. — Нет. — Значит, если ты не ведешь себя как придурок специально и ты на нас не обижен, то почему ты нас избегаешь? — Я не избегаю! Лукас смерил его тяжелым взглядом. Майк вскинул руку: — Я не знал, что вы все будете здесь! Честное слово! — Ты бы знал. Если бы тебе было не плевать настолько, чтобы позвонить... или открыть письмо Уилла. Начиная с 87-го, Уилл каждый год писал письма к шестому ноября. Всем. Это был его способ помочь им оставаться на связи, не перегружая друг друга. Шестое было тяжелым днем. Для Хоппера, Майка и, больше всего, для Уилла. Кто-то из них хотел быть вместе, провести этот день с людьми, которые понимали их скорбь. Другие же предпочитали одиночество. Уилл писал эти письма для того, чтобы — какой бы выбор они ни сделали — никто из них не чувствовал себя слишком плохо. Это было так в духе Уилла — волноваться о других в день, который стал началом его собственного персонального кошмара. Это никого не удивляло. Уилл был создан для того, чтобы любить и быть любимым. И его любили — очень искренне и нежно. Уилл рассылал письма за несколько недель, чтобы они гарантированно пришли вовремя. Все должны были открыть их именно шестого числа — неважно, чем они были заняты, где находились и с кем были рядом. Письмо для Майка пришло раньше обычного. Оно казалось тяжелее, чем всегда, и Майк знал: это потому, что Уилл вложил туда дополнительные рисунки специально для него. Он всегда так делал. Весь ноябрь письмо пролежало на кухонной стойке Майка. Когда он переезжал, то положил его в машину от греха подальше, боясь, что оно затеряется среди коробок и хлама. Оно и сейчас было там. Он привез его с собой в Хоукинс. За весь месяц Майк не сделал ни единой попытки его вскрыть. — Даже если ты не знал об этом до приезда, ты видел Уилла вчера, — сказал ему Лукас. — Он рассказал нам. Сказал, что упомянул, что остановился у меня, а ты просто слился. У Майка на загривке зашевелились волосы. Мысль о том, что Лукас пришел сюда в ярости и заступается за Уилла, разозлила его. Ему претило, что кто-то другой указывает ему, как лучше обращаться с Уиллом — даже если это Лукас, даже если это сказано вскользь. — Я не сливался... — Нет, Майк, именно это ты и сделал. — Откуда тебе знать? — Майк поднялся с дивана, подсознательно пытаясь задавить его ростом. — Тебя здесь даже не было. Это моё слово против его. — Вот именно. Я знаю тебя и знаю Уилла, так что я прекрасно понимаю, что произошло! Ты весь этот год игнорируешь всех нас, Майк, в это не так уж трудно поверить. Майк фыркнул и направился на кухню. Лукас последовал за ним. — Что тебе вообще от меня нужно, Лукас? — Не знаю. Наверное, я хочу вернуть своего друга, чувак. Наверное, я за тебя беспокоюсь. Майк бросил миску в раковину, даже не потрудившись её помыть. Он развернулся и прислонился к столешнице, лицом к Лукасу. — Слушай. Я ценю твою заботу. Правда. И мне жаль, что иногда я веду себя как мудак, но это не что-то личное. Просто я такой, — Майк пожал плечами. — Наверное, я всегда таким был. — Да, ты прав, — Лукас пожал плечами в ответ. — Ты всегда был немного мудаком. Но когда-то ты скорее предпочел бы сдохнуть, чем быть дерьмовым другом. Особенно для Уилла. Это задело за живое. Майк скрестил руки на груди, кожу неприятно покалывало. — Что это вообще такое, Лукас? Почему ты докапываешься до меня из-за Уилла? — Я не докапываюсь, Майк, просто ты стал невыносим! С тобой даже поговорить нельзя! И к твоему сведению, я имею полное право переживать о том, как ты разговариваешь с Уиллом. Он мой лучший друг, и ты — тоже. — Слушай, если у Уилла проблемы со мной из-за того, что я, типа, не бросился ему на шею при встрече, то пусть скажет мне это в лицо, а не подсылает тебя делать за него грязную работу. Ты ему вообще кто? — Майк издевательски фыркнул. — Его парень? Честно говоря, Майк не ожидал, что Лукас его ударит. Он даже не заметил, как тот рванулся к нему через всю кухню. У него не сработал ни инстинкт самосохранения, ни рефлекс уклониться — ничего. Он просто стоял, раскрыв рот от изумления. К счастью, Лукас, похоже, был шокирован своим поступком не меньше самого Майка. — Какого черта, Лукас?! — заорал Майк, отталкивая его от себя. Лукас отступил без сопротивления, хотя был гораздо сильнее Майка. Его рука все еще была сжата в кулак. — Да кто ты такой вообще, чувак? Он так и застыл на месте, пропустив удар, с разинутым от изумления ртом. В полной тишине они смотрели друг на друга, и Майк вдруг задался вопросом: смогут ли они с Лукасом когда-нибудь оправиться после такого? Эта мысль отозвалась в нем глубокой болью. Куда более сильной, чем любая физическая боль от удара. Но к тому времени, как Майк наконец смог произнести имя Лукаса, тот уже развернулся на каблуках и вышел из дома. Дверь за ним закрылась подчеркнуто вежливо.

***

Майк сел в машину и выехал со двора. На какую-то долю секунды он задумался о том, чтобы рвануть прямиком в свою паршивую квартирку в Блумингтоне, но ему не хотелось расстраивать мать. Он подумал о том, чтобы поехать на городскую мемориальную площадь. Он провел там много времени после того, как они потеряли Эл. Сидел на скамейке, глядя на вход в библиотеку — туда, где она должна была стоять — но мысль о том, что в городе он может столкнуться с кем-то знакомым, кто начнет расспрашивать, откуда у него такой огромный фингал на лице, разозлила его сильнее, чем следовало бы. Как ни странно, он оказался у старой хижины Хоппера. Выходя из машины, Майк поймал себя на мысли, что ожидал увидеть это место совершенно заброшенным. Хоппер и Байерсы не жили здесь уже больше года. Но когда он зашел внутрь, там оказалось чище, чем он предполагал. Майк не придал этому особого значения. Он окинул взглядом тесное пространство, почувствовав укол в сердце, прежде чем открыть дверь в комнату Эл. Вот только это больше не была комната Эл. Она не принадлежала ей уже несколько лет. После того как она спасла их и в очередной раз изменила их жизни, это пространство занял Уилл. Майк помнил, как Хоппер спрашивал его, не хочет ли он забрать что-то из её вещей, когда освобождал эту комнату. Он помнил, как говорил Байерсам, что они могут и дальше оставаться у Уилеров, потому что те не против. Но Нэнси и Джонатан тогда только расстались, его родители оправлялись от травм, Холли привыкала к новой жизни, а сам Майк был в полном раздрае. Всем было бы лучше, если бы они уехали. По крайней мере, так сказала миссис Байерс. Майк должен был вспомнить всё это в ту же секунду, как хижина показалась в поле зрения. Но он не вспомнил; он вошел внутрь и был наказан собственными мыслями. Потому что эта комната хранила те воспоминания, о которых Майк не позволял себе думать. О тех днях после школы, когда они с Уиллом сидели в уютной тишине, делая здесь уроки. И о ночах, когда Майк пробирался через окно и забирался под одеяло рядом с Уиллом. Безмолвно обнимал его, пока слезы катились по лицу. Уилл никогда не спрашивал его о том времени — они оба притворялись, что его никогда не было. Майк оглядел спальню, но она была пуста. Единственная вещь лежала в самом центре голой кровати. Ярко-пурпурная. Шляпа волшебника Уилла Мудрого. Майк вздохнул, протягивая к ней руку. Ну конечно. Ну разумеется, он пришел сюда искать Эл, а нашел Уилла. Разве не этим всегда и заканчивалось? Он годы напролет изо всех сил пытался разделить их в своей голове, но удавалось ли ему хоть раз? Это была совершенно несправедливая мысль. Майк знал, что Уилл и Эл — это две отдельные личности, со своими интересами, мыслями, чувствами и характерами. Но иногда он ничего не мог с собой поделать. Стоило ему однажды провести эту параллель между Уиллом и Эл, он уже не мог её развидеть. Для него они всегда будут отражениями друг друга. Израненные мужчинами, которых они называли отцами; жаждущие признания и любви в слишком юном возрасте; невинные и замученные — трагичные. Но всё же добрые. Созданные для того, чтобы их любили. Герои не потому, что хотели спасти мир, а потому, что горький опыт научил их: они должны спасти самих себя. Два друга, которые слепили из него ту личность, которой он стал. Два уникальных человека, каждый из которых был ему бесконечно дорог. — О, Эл, — пробормотал Майк, садясь на кровать. Он проигнорировал то, как эхо её имени отозвалось в его ушах именем «Уилл». — Я скучаю по тебе. Грудь Майка сдавило той болезненной эмоцией, которую он не мог — не желал — называть. Он свернулся калачиком на кровати, уткнувшись лицом в шляпу. Тонкая ткань никак не могла заглушить звуки его рыданий. — Майк? Глаза Майка медленно приоткрылись, привыкая к мягкому желтому свету. Он издал какой-то нечленораздельный звук, пытаясь вспомнить, что происходит и где он находится. Образ перед ним постепенно обрел очертания человека; Майк окончательно проснулся и резко сел. — Уилл. Ч-что ты здесь делаешь? Уилл мягко улыбнулся. Он сидел на краю матраса и выглядел слишком уютно и безмятежно, поэтому Майк едва ли мог адекватно воспринимать момент. — Думаю, это я должен спросить. Майк оглядел комнату, понемногу возврщаясь в реальность. Хижина Хоппера. Ссора с Лукасом. Боль в щеке от удара и резь в глазах от слез. Всё нахлынуло разом. — Прости, — Майк поспешно начал слезать с кровати, стараясь не смотреть на Уилла. Он был рад, что догадался запихнуть измятую шляпу волшебника в карман куртки. — Меня не должно здесь быть. Я просто… — Майк, всё нормально. Правда. Тебе можно здесь находиться. Просто я подумал, что ты вряд ли захочешь проводить здесь ночь… Если, конечно, в твои планы не входит смерть от переохлаждения. — Да, спасибо, чувак. Ценю это, — бросил Майк, мельком взглянув на него. Он направился к двери. — Мне пора… — Это Лукас тебя так? — взгляд Уилла замер на том месте, где лицо всё ещё пульсировало от боли. Майк поморщился, инстинктивно поднося руку к распухшей щеке. — Он расказал тебе, что мы повздорили? Морщиться его заставляла не боль от удара, а мысль о том, что Лукас мог передать Уиллу слова Майка. Уилл встретился с Майком взглядом и пожал плечами. — Ему и не нужно было говорить. Я видел его лицо, когда он вернулся от тебя. А потом он начал кружить надо мной, как наседка, и я понял, что в разговоре всплывало моё имя. — Откуда ты мог зна… — лицо Майка исказилось в замешательстве. — Лукас в последнее время такой, — объяснил Уилл, поведя плечом. — Вспыльчивый? — недоверчиво переспросил Майк, потому что это совершенно не вязалось с тем Лукасом, которого он знал. На самом деле, если кто из них и был склонен к агрессии, то это, скорее всего, сам Майк. Не то чтобы он мог нанести кому-то серьезный урон, но характер у него был паршивый. — Нет! Конечно нет. Просто они с Макс… Они становятся типа… очень заботливыми, когда дело касается меня. Майка взбесила мысль о том, что кто-то другой занял ту роль в жизни Уилла, которую он раньше исполнял так естественно. Но у него не было на это прав. Поэтому он подавил это чувство. — И он совсем не умеет что-то скрывать. По крайней мере, не так хорошо, как ему кажется. Я догадался, что ты сказал обо мне что-то такое, что вывело его из себя. — Я не… — Майк запнулся, чувствуя, как внутри всё сжимается от вины. — Я не хотел, чтобы так вышло. — Знаю, — Уилл слегка подался вперед, и свет лампы мягко подчеркнул его черты. — Но Лукас такой: если он видит, что кому-то из нас больно, он не будет сидеть сложа руки. Даже если этот обидчик — ты. Майк почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Ты думаешь, он ударил меня, потому что я причиняю тебе боль? Уилл на мгновение замолчал, рассматривая свои руки. — Я думаю, он ударил тебя, потому что не узнал тебя, Майк. Он видел в тебе кого-то, кто намеренно обижает друга. А для Лукаса это… недопустимо. Майк снова сел на кровать, чувствуя, как силы покидают его. Рука всё ещё сжимала шляпу волшебника в кармане. — Он прав. Я и сам себя не узнаю. — Это из-за неё? — тихо спросил Уилл. Ему не нужно было произносить имя Эл. Оно и так незримо присутствовало в комнате, смешиваясь с запахом старого дерева и пыли. Майк закрыл глаза. — Я просто пытаюсь… сохранить то, что осталось. Но кажется, я только всё порчу. Я сказал ему, что ты не можешь сам во всем разобраться и прячешься за его спиной. Уилл не выглядел удивленным. Он даже не вздрогнул. — И поэтому он тебя ударил? — Нет, — Майк сглотнул, чувствуя, как пульсирует щека. — Он ударил меня, когда я спросил, не твой ли он парень. В хижине воцарилась тяжелая, гулкая тишина. Уилл медленно поднял взгляд на Майка. В его глазах не было злости — только какая-то бездонная, изматывающая усталость. — Ты правда так думаешь? Или просто хотел задеть? — Я не знаю! — Майк вскочил с кровати, снова начиная мерить комнату шагами. — Я ничего не знаю. Всё, что я делаю с тех пор, как вернулся, — это причиняю людям боль. Я стал тем самым козлом, о котором говорил Лукас. Я… я просто не могу это контролировать. Уилл встал вслед за ним. — Ты можешь, Майк. Ты просто выбрал самый легкий путь — оттолкнуть всех раньше, чем они успеют понять, как сильно ты сломлен. Майк остановился и посмотрел на Уилла. Тот стоял так близко, что Майк снова почувствовал то самое тепло, которое мешало ему дышать. — Ты не понимаешь. — Я всё понимаю, — тихо ответил Уилл. — Я понимаю, что значит скучать по кому-то так сильно, что само твоё существование кажется ошибкой. Но я также знаю, что Эл никогда бы не хотела, чтобы ты превратился в это. В человека, который боится собственного сердца. — Ты не понимаешь, — повторил Майк, но на этот раз его голос звучал скорее как мольба, а не как обвинение. — Я не боюсь своего сердца. Я боюсь того, что от него осталось. Там одни руины, Уилл. Уилл сделал шаг навстречу. В полумраке хижины он казался единственным четким силуэтом, пока всё остальное в мире Майка расплывалось, как на тех самых импрессионистских картинах, которыми он так восхищался. — Руины тоже можно восстановить. Но ты даже не пытаешься. Ты просто заперся в комнате и ждешь, когда стены рухнут окончательно. Майк почувствовал, как рука в кармане куртки судорожно сжала мягкую ткань шляпы Уилла Мудрого. Этот жест был почти болезненным — он словно пытался удержаться за осколок того времени, когда всё было просто, когда он был Паладином, а не козлом, которого не узнают лучшие друзья. — Я пришел сюда, потому что скучал по ней, — прошептал Майк. — Но каждый раз, когда я думаю о ней, я вижу тебя. Это невыносимо. Это несправедливо по отношению к ней. И к тебе. Уилл коснулся его плеча — легко, почти невесомо, но Майка прошила дрожь. Он вспомнил их объятия перед отъездом Уилла в Нью-Йорк, ту самую щемящую боль, которая не проходила неделями. — Майк, посмотри на меня. Майк подчинился. В глазах Уилла не было осуждения — только бесконечная доброта человека, созданного для того, чтобы быть любимым. — Ты не должен выбирать между нами, — тихо сказал Уилл. — Ты должен выбрать себя. Того Майка, который не прячется в Блумингтоне и не игнорирует письма. Того Майка, который... — он замялся, — который всё еще мой лучший друг. — Я не знаю, как им быть, — голос Майка сорвался на шепот. — Майк-твой-лучший-друг кажется мне чужаком. Словно он остался в другом мире, а я просто… какая-то бракованная копия. Уилл не убрал руку с его плеча. Напротив, он сжал его чуть крепче, заставляя Майка оставаться в настоящем, не давая ему снова ускользнуть в свои мысли. — Ты не чужак. Ты просто напуган. И ты всё ещё здесь. Я смотрю на тебя прямо сейчас. Майк судорожно выдохнул, и это прозвучало почти как всхлип. Он наконец вытащил руку из кармана, но не выпустил пурпурную шляпу. Он прижал её к груди, как щит или как сокровище. — Ты заслуживаешь лучшего, Уилл. Ты заслуживаешь друга, который читает твои письма. Который не заставляет тебя ждать годами. — Я заслуживаю правды, Майк, — мягко поправил его Уилл. — А правда в том, что ты приехал сюда. Ты пришел в эту хижину. Ты держишь мою шляпу так, будто это самая ценная вещь на свете. Майк поднял на него взгляд, и в слабом свете лампы его глаза блеснули от непролитых слез. Он хотел сказать, что Уилл и есть — самое ценное. Хотел сказать, что «Эл» и «Уилл» слились в его сердце в одну невыносимую, прекрасную симфонию, от которой он больше не может бежать. — Прости меня, — наконец выдавил он. — За всё. За Лукаса, за молчание… за то, что я такой идиот. Уилл улыбнулся — той самой знакомой, чуть грустной улыбкой, которая всегда была для Майка ориентиром. — Принимается. Но при одном условии. Майк слабо усмехнулся сквозь слезы: — Каком? — Ты пойдёшь со мной. Лукас приготовил столько еды, что мы вдвоем с ней не справимся. А завтра… завтра ты наконец откроешь то письмо. — Ты же знал это, да? — в голосе Майка слышалось множество вопросов; он невольно сделал шаг к кровати. К Уиллу. — Знал, что я наверняка снова наговорю какой-то несусветной хрени, и всё равно не оставил бы меня тут превращаться в сосульку? — Ну, — щека Уилла дрогнула в улыбке. — Я всегда был другом получше, чем ты. — Господи, что я такого сделал, чтобы заслужить тебя? Майк не планировал говорить это Уиллу в лицо. Не так искренне. Не с таким благоговением. Это вырвалось само собой. Майк побледнел, глядя, как по лицу Уилла разливается удивление. Его ладони вспотели. Он открыл рот, чтобы забрать свои слова назад и снова всё испортить, но Уилл его опередил. — Ты сам попросил. — Что? Комната Эл была маленькой, и расстояние между ними внезапно стало казаться опасным. Майк, всегда стремившийся не рисковать, приказал себе отступить. Но ноги не послушались. — Ты попросил меня быть твоим другом. На качелях, лет пятнадцать назад. Забыл? — Я не думаю, что моя просьба пятнадцатилетней данвости подразумевала под собой, что ты будешь закрывать глаза на все мои мерзкие поступки без лишних вопросов. — О, поверь мне, вопросы у меня есть, — глаза Уилла скользнули по его лицу. Этот взгляд заставлял Майка нервничать. Бывали моменты, когда Уилл смотрел на Майка именно так — с интересом и любопытством. За ореховой дымкой его взгляда скрывалось глубокое желание понять саму суть Майкла Уилера. Он вглядывался в него с таким вниманием к деталям, что Майк чувствовал себя картиной, с которой бережно и кропотливо смывают слои краски в поисках самого первого, чистого наброска. — Да? — Майк прерывисто выдохнул. — Хм-м, — промычал Уилл, задержав на нём этот взгляд еще на одно долгое мгновение. Затем он моргнул, и напряжение исчезло. — Например, почему ты до сих пор ходишь с этой причёской? — Уилл рассмеялся, и сердце Майка сжалось. — Я был уверен, что какая-нибудь девчонка в Блумингтоне заставит тебя постричься по-другому. — В каком смысле? — недоверчиво переспросил Майк. — Боже мой, ты правда не понимаешь? Поверить не могу, что тебе никто ничего не сказал. — Что? Всё настолько плохо? — спросил Майк смущенно, и его руки сами собой потянулись к прическе. — Смотря какую цель ты преследуешь, — игриво ответил Уилл. — Ты пытаешься выглядеть на пятьдесят? — Чего?! — пискнул Майк. — Нет! Конечно нет! Я не выгляжу на пятьдесят, возьми свои слова назад! — И не подумаю! Ты вылитый отец, Майкл, — Уилл сморщил нос, с трудом сдерживая последний смешок. На лице Майка отразился неподдельный ужас, стоило ему представить свое лицо рядом с лицом отца. — О боже. Пристрелите меня. — Ты шутишь, а у Хопа тут наверняка припрятан ствол-другой, — поддразнил его Уилл, оглядываясь по сторонам. — И как бы я ни ненавидел оружие, стреляю я, вообще-то, отлично. Майк был слишком зациклен на откровении по поводу своей внешности, чтобы вникнуть в слова Уилла. Он запустил руку в волосы и издал протяжный стон. — Мой отец. Серьёзно. Как я сам этого не замечал? Уилл снова начал закипать от смеха. — Клянусь, когда я увидел тебя вчера, я чуть не обратился к тебе «сэр». Майка бросило в жар от этой реплики. «Я не буду это анализировать. Только не сейчас», — подумал он. — Я годами так стригусь, Уилл! Годами! Почему ты раньше ничего не говорил? — фыркнул Майк. Где-то на задворках сознания Майк понимал, что позволяет себе смотреть на Уилла именно так, как запрещал себе смотреть всё это время. Но как он мог удержаться? Уилл глядел на него снизу вверх из-под своих нелепо длинных ресниц. Его рот всё еще был изогнут в улыбке, и он смотрел на Майка так, словно во всем мире не было места, где бы ему хотелось находиться больше. И, возможно, так оно и было. И если это не ощущалось как пуля в грудь, то Майк не знал, что тогда ощущалось. — Прости, — Уилл сморщил нос и хихикнул. У Майка сдавило в груди. — Я просто считал, что это не моё дело! Майк закатил глаза. — Если не твоё, то чьё же тогда? Смех Уилла резко оборвался, стоило им обоим осознать смысл этих слов. Ведь Уилл уже озвучил, чьим делом он это считал — какой-нибудь девчонки. Того, кто имеет право на то, как Майк выглядит. А Майк своим вопросом недвусмысленно дал понять, что... — Поверить не могу, что ты позволил мне полтора года в старшей школе и всё время после ходить с видом старика, — вздохнул Майк, пытаясь заглушить физически ощутимую тишину, которую сам же и создал. — Ты драматизируешь. Уверен, кому-то это точно нравилось. Просто я осознал, что лично мне больше по душе стрижки, которые закрывают лоб, — поддразнил его Уилл. Майк не смог сдержать улыбки. Ему тоже всегда нравилась горшкообразная стрижка Уилла. Он был её негласным защитником. Сейчас стрижка Уилла была современной и стильной. Она подчеркивала его объективную привлекательность и делала его красоту более явной. Майк не собирался спорить с тем, что этот образ Уиллу чертовски идет, но в его памяти навсегда останется тот трогательный образ Уилла с «горшком». — Ты сменил прическу один раз за всю жизнь и внезапно стал экспертом? — подколол его Майк. Уилл прикрыл рот ладонью, пряча смешок. — Чтобы ты знал, мне потребовалось немало времени, чтобы остановиться на этом конкретном образе. И вообще, разве ты не слышал поговорку, что колледж — это время для экспериментов? — Ну, во-первых, я бросил колледж, так что не уверен, что это ко мне применимо. А во-вторых, почему это ты пытаешься склонить меня к экспериментам? — Майк прищурился. — Какая тебе от этого выгода? — Никакой! Ну, разве что у меня снова появится лучший друг, который выглядит на свой возраст. — Заткнись! Уилл внимательно посмотрел на него, и его улыбка начала угасать. — А если серьезно, Майк, я знаю, что причёска для тебя не так уж важна, но не бойся что-то менять. Это весело. Я имею в виду — посмотри на меня! У меня теперь есть серёжка, — рассмеялся Уилл, указывая на ухо, словно сам до сих пор не мог в это поверить. — Тот вечер, когда я сделал прокол, стал одним из самых запоминающихся в моей жизни. — Может, ты просто храбрее меня, — сказал Майк, уже не уверенный, что они всё еще говорят о стрижках и серёжках. Уилл закатил глаза. — Ой, пожалуйста, даже не начинай. Со мной это не сработает, я тебя знаю. Когда мы были младше, ты без умолку болтал о том, как ждёшь момента, когда повзрослеешь, ударишься в «новую волну» и будешь каждый день носить федоры. В девятом классе ты вступил в Клуб Адского Пламени и отрастил муллет. И если ты думаешь, что Макс не рассказала мне, как ты чуть не выстриг себе ярко-оранжевый ирокез, пока я был в Леноре, ты просто себя обманываешь! Раньше ты не боялся экспериментировать. Ты позволял себе получать удовольствие. Майк не решался копнуть глубже и признать то, что на самом деле стояло за словами Уилла. Он слишком боялся увидеть в зеркале того себя, которого так долго пытался отрицать. Поэтому Майк перевел тему: — Скажи честно, ты бы ведь поддержал идею с ирокезом, да? Они оба знали, что поддержал бы. Уилл, без сомнения, осудил бы вкус Майка, но он никогда не был из тех, кто препятствует самовыражению, даже если сам его не понимает. Уилл, однако, решил ответить Майку очередным шутливым вопросом. — И что именно тебе было непонятно во фразе «мне по душе стрижки, которые закрывают лоб»? — Ага! — воскликнул Майк, победно вскинув палец вверх. — Вот правда и выплыла наружу! Значит, дело вовсе не в твоем желании, чтобы я развлекался и экспериментировал, — Майк неуклюже изобразил пальцами кавычки. — А в твоих личных стрижечных предубеждениях. В глазах Уилла заплясали искорки; казалось, ему понадобились остатки всей воли, чтобы не расхохотаться над Майком и всем этим его притворством. — «Стрижечные предубеждения»? Как тебе вообще приходит в голову связывать такие слова? Ты истинная загадка. — Считаешь меня дураком? Меня не отвлечь твоими насмешками! Просто признай, что ты предвзято относишься к моим волосам, и закроем тему, — провозгласил Майк одним из тех пафосных средневековых акцентов, которые он когда-то использовал в роли Мастера Подземелий. Уилл вздохнул, и его взгляд терпеливо скользнул по лицу Майка. Казалось, он впитывает весь его облик целиком, а не просто оценивает причёску. От этого действия атмосфера между ними мгновенно сменилась с дурашливой на более тяжелую. Майк подавил желание поёжиться. — Признаю, я предпочитаю естественные, кудрявые волосы, — искренне сказал Уилл. Его глаза ни на секунду не покидали лица Майка. — Конкретно мои естественные кудри? — слова снова вылетели прежде, чем Майк успел их обдумать. Словно им овладела смелость, существующая только здесь, между ним и Уиллом. — Или вообще? — А тебе не всё равно? — спросил Уилл, приподняв бровь. Майк услышал немой вопрос, скрытый за этими словами: «Почему тебя это волнует?» — Мне не всё равно, если я выгляжу паршиво, — ответил Майк, поспешно отступая. Не желая так просто отпускать Майка с крючка, Уилл перефразировал собственный вопрос: — Паршиво для меня конкретно? Или вообще? — Ты здесь единственный, кто на меня смотрит, Уилл, — мягко сказал Майк, потому что что ещё тут можно было ответить? Глаза Уилла сузились, скрывая миллион невысказанных вопросов. — Ты правда спрашиваешь меня, считаю ли я, что ты выглядишь хорошо? Майк сглотнул. Его взгляд опустился ниже, замер на родинке на лице Уилла — и больше ни на чем другом. — Считаешь? — Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ, мистер Уилер, — сказал Уилл, склонив голову набок и сильно ткнув Майка пальцем в грудь. Губы Майка искривились в неприятной усмешке. — Пожалуйста, не обращайся ко мне так же, как к моему отцу, иначе мне придется принять радикальные меры. — Мои извинения, сэр, — промурлыкал Уилл, хлопая ресницами и поглаживая то место на груди Майка, в которое он только что ткнул. Майк сильно прикусил губу, чтобы не издать по-настоящему позорный звук. К счастью, это сработало. Уилл убрал руку, но ощущение прикосновения всё еще не проходило. — Уилл, — выдохнул Майк, прежде чем сделать именно то, чего Уилл просил не делать. — Вчера, когда я вошел в дом, ты... ты был рад меня видеть. Но я не могу не задаться вопросом... ты всё еще рад? Что я здесь? Уилл мило нахмурился, и из его груди вырвался короткий смешок. Цокнув языком, он покачал головой, будто Майк нёс сущую нелепицу. — Конечно, рад. Эти слова прозвучали просто и обыденно, словно это был самый очевидный ответ в мире, но именно они что-то вскрыли внутри Майка. — Прости меня, — внезапно произнёс он. Слова посыпались из него, когда он рухнул на Уилла, уткнувшись тяжелой головой в его плечо, вцепившись пальцами в куртку на его спине. — Мне так жаль, Уилл. Уилл замер от неожиданности, но затем медленно поднял руки и обнял его в ответ. — Что? Майк, о чем ты говоришь? — Обо всём, — пробормотал Майк другу в плечо. Он немного отстранился — не полностью, лишь ослабил хватку, задержав ладони на боках Уилла, чтобы иметь возможность заглянуть ему в глаза. — Обо всём. Мне следовало чаще писать и звонить в этом году. Я был паршивым другом. Паршивым человеком. Хотя обещал тебе снова и снова, что не буду таким. Но я... я не нарочно. Я не хочу быть таким. Я просто не знаю, почему веду себя так. Говорю дерьмо, которое не имею в виду. Я хочу быть лучше. Таким другом, который заслуживает заботы Лукаса, твоего прощения и счастливой середины, а не просто финала. Слова лились сбивчивым потоком, и Майк сам удивился, как Уилл вообще его понимает — хотя удивляться тут было нечему. — О, Майк, — Уилл снова притянул его к себе. Это объятие было коротким, но крепким. Теплым. Облегчение захлестнуло Майка с такой силой, что колени стали ватными. Его тело обмякло. — Почему ты всегда так строг к себе? Майк не ответил, лишь теснее прижался к шее Уилла. Уилл держал его так какое-то время, пока дыхание Майка не выровнялось. Нос Майка был прижат к коже Уилла. Сердце колотилось от осознания: стоит лишь чуть-чуть повернуть голову, и его губы коснутся шеи Уилла. Майк раздумывал об этом мгновение, впитывая ощущение ладони Уилла, поглаживающей его по спине. Сдавшись искушению, он вздохнул и медленно провёл кончиком носа по коже Уилла, вдыхая его запах. С каждым микроскопическим движением его губы оказывались всё ближе. Майк выждал до последней секунды перед этим касанием, а затем отстранился. Уилл обхватил себя руками, и Майку тут же захотелось вернуться в его личное пространство. Вместо этого он отодвинулся еще немного. Он был так поглощён Уиллом и теми границами, которые сам себе установил, что не сразу понял, что Уилл говорит: — И я просто хочу, чтобы ты знал. Дело... дело не всегда в том, чего ты заслуживаешь, ладно? Это всё неважно. Майк уставился на него в полном недоумении. — В смысле «неважно»? Как это могло быть неважно? Эта мысль казалась Майку настолько абсурдной, что граничила с нелепостью. Уилл пожал плечами, качнув головой. — Я тоже раньше постоянно об этом переживал. Вся эта идея о том, чтобы «получать по заслугам». Я так долго думал, что никогда не заслуживаю счастья просто потому, что я гей. Майк вздрогнул, хоть и не хотел этого. Уилл впервые был настолько прямолинеен в вопросе своей ориентации. По крайней мере, в присутствии Майка. Майк на мгновение задался вопросом: не кто-то ли в Нью-Йорке дал ему сил быть настолько открытым?. — Собственно, это и была главная причина, по которой Векна вообще выбрал меня. Потому что он знал, как мне стыдно. Как я винил себя просто за то, что чувствую то, что чувствую. И я помню, как лежал в Изнанке — замерзший, уставший, голодный и умирающий — и думал: «Вот оно. Вот что я заслужил». Эта новость потрясла Майка до глубины души. Для него Уилл был воплощением человека, который заслуживает только самого лучшего, что может предложить жизнь. Он вынес так много. Иногда Майку казалось, что даже если всё будущее Уилла будет наполнено только счастьем, этого всё равно не хватит, чтобы искупить всё, что с ним произошло. Мысль о том, что Уилл считал себя достойным чего-то меньшего, чем абсолютное благо, была в корне неверной. Она не имела для Майка никакого чертова смысла. Ему хотелось поспорить с Уиллом, отругать его за то, что он вообще такое допускал. — В том году, когда я был одержим... когда был шпионом Истязателя Разума. Я помог убить тех солдат. Всех тех людей в больнице. Боба, — голос Уилла дрогнул от нахлынувших чувств. — Это была моя вина. Я долгое время думал, что после такого заслуживаю долгой и мучительной смерти. — Уилл! — яростно выдохнул Майк. Ему жизненно необходимо было донести до друга, как неправильно было так себя чувствовать. Ему нужно было, чтобы Уилл понял и осознал: ни в чём и никогда не было его вины. Что Уилл чист, добр и бесконечно хорош. Что это несправедливо — пройти через такие ужасы. И если бы Майк мог, он бы отдавал Уиллу всё хорошее, что встречал бы на своем пути, потому что всё это и так по праву должно принадлежать Уиллу. Майк готов был никогда больше не видеть ничего светлого в своей жизни, до последнего вздоха, если бы это значило, что Уилл получит и его долю счастья тоже. — Всё в порядке, Майк, — отмахнулся Уилл с печальной улыбкой. — Я больше так не думаю. — Хвала чёртовым богам, — тяжело выдохнул Майк. Уилл рассмеялся. — Ну, не совсем так. Однажды я просто спросил себя: а кто вообще говорит, что я чего-то заслуживаю? Кто это решает? Вселенная? Какая-то древняя книга? Высшая сила, в которую я не верю? Векна? Или… Уилл судорожно выдохнул, глядя вниз. — Или это просто я? А если это я, то какой смысл сходить из-за этого с ума? Я и так знаю, что плохие люди не получают по заслугам, жизнь доказывает это каждый день. И мы на собственном опыте видели, что хорошие люди — лучшие люди — тоже не получают, — его глаза наполнились слезами при упоминании Эл, а большой палец сжал подвеску с числом «11». — Это неважно, Майк. Заслуживаю я этого или нет, но если я чего-то хочу и это никому не вредит, почему я не могу это получить? Действительно, почему нет? Впервые у Майка не нашлось аргументов против услышанной логики. — Ты хочешь сказать, что не уверен, хороший ли я человек? Уилл фыркнул: — Боже, Майк, ты просто невыносим. — Да, Уилл, именно это я и пытаюсь тебе втолковать. Уилл закатил глаза, толкнув Майка локтем. — Знай: худший ты человек или нет — мне плевать. Я всегда предпочту прощение. Лицо Майка было в секунде от того, чтобы снова окончательно исказиться от слез. Он уставился на Уилла, подавляя эмоции изо всех сил. — Почему? — Разве это не очевидно? — со вздохом спросил Уилл. — Для меня ты… Ты этого стоишь. Они не сразу покинули хижину. Оказалось, последние несколько дней Уилл приходил сюда, чтобы работать над своим арт-проектом к следующему семестру. Он не хотел случайно закапать краской вещи миссис Синклер. Когда Уилл заглянул сюда днём, он удивился, обнаружив снаружи машину Майка, а самого водителя — спящим в спальне, но он не стал его беспокоить и просто занялся своим проектом. Лишь когда начало темнеть, Уилл решил, что пора его разбудить. Но теперь, когда Майк проснулся, он не хотел уходить. Просто... прошло слишком много времени с тех пор, как Майк позволял себе остаться с Уиллом наедине. Был один случай летом, перед тем как все они покинули Хокинс, но это была одна из тех многих вещей, о которых Майк запрещал себе думать. А что было до того раза, Майк и вспомнить не мог. Если честно, скорее всего, это было еще тогда, когда мир катился к чертям. — Знаешь, уснуть после того, как тебе прилетело в челюсть, было ужасно глупо с твоей стороны, — сообщил ему Уилл, копаясь на кухне в поисках льда. — И всё же это даже не входит в топ-10 самых тупых поступков в моей жизни. Уилл рассмеялся, заворачивая лёд в полотенце и аккуратно складывая его. Майк внезапно поймал себя на мысли, как хорошо Уилл сейчас выглядит. На нём был старый свитер, весь в пятнах от краски, но рукава были закатаны. Майк видел цветные крапинки на его предплечьях. Одно пятнышко даже виднелось на челюсти. Свитер, из-за своей ветхости, сидел плотнее обычного. Он был выцветшего оранжевого цвета. Майку нравилось видеть Уилла в ярком. Нравилось, когда Уилл сам выглядел ярким. — Да неужели? И что же у нас на первом месте? Перед глазами Майка вспыхнуло воспоминание — о последнем разе, когда он позволил им остаться наедине. Прошлым летом. Казалось, это было целую вечность назад. — Думаю, мы заслужили право на парочку секретов друг от друга. Это поддерживает атмосферу таинственности. Уилл странно посмотрел на него, словно пытаясь понять, почему Майк это сказал. Или почему он сказал это именно так. — Дружбе нужна тайна? Он протянул Майку полотенце со льдом. Майк взял его, сглотнув, когда его пальцы на мгновение — совершенно естественно — скользнули в пространство между пальцами Уилла. — Такой долгой, как наша, — возможно. — Что ж, это хорошая новость, потому что ты продолжаешь оставаться для меня большой загадкой, Майкл, — Уилл прислонился к столешнице. Приложив полотенце к синяку, Майк зашипел. — Ты в курсе, что назвал меня Майклом уже дважды за двадцать минут? — подметил он. — С чего вдруг? Уилл непринужденно скрестил руки на груди. — Ты же знаешь, что это твое имя, верно? Мне начать задавать тебе вопросы? Проверять, нет ли у тебя сотрясения? Не хотелось бы, чтобы ты получил повреждение мозга... ну, в смысле, больше обычного, конечно. — Заткнись, ты бесишь, — Майк спрятал улыбку в полотенце, но был уверен, что Уилл всё равно её заметил. — И ты не ответил на мой вопрос. — В этом нет ничего нового. Я и раньше называл тебя Майклом, — сообщил ему Уилл, приподняв бровь. Это была правда. Хотя, кроме родителей и Уилла, его так не называл никто. Даже Нэнси. Уилл делал так несколько раз, когда они были детьми, в основном чтобы добиться от него какой-то реакции. Или когда Майк его раздражал. Но всё же он не делал этого часто. — Но не так, как сейчас. — Я как-то по-особенному это произношу? — спросил Уилл, начиная возиться на кухне. Он указал на банку какао, которую, очевидно, купил специально, чтобы пить во время работы над своим проектом. Майк кивнул, и Уилл поставил чайник на плиту. — Да, — без колебаний ответил Майк. — Совсем по-другому. Точно. Уилл повернулся к нему, избегая зрительного контакта; он достал единственную кружку и поставил её на столешницу между ними. Должно быть, он взял с собой всего одну. — Я недолго встречался с парнем по имени Майкл. Может, поэтому. Разум Майка, всегда готовый помучить своего хозяина, подкинул мысль: где-то там существует парень с его именем, который слышал, как Уилл произносит его так, как Майк никогда не услышит; тепло выдыхает его в волосы, с любовью прижимает к губам, отчаянно шепчет в шею. Скулит в его кадык. Майк подумал, не будет ли перебором попросить Лукаса ещё раз ударить его по голове, просто чтобы стереть эту мысль. А может, стоит попросить Уилла застрелить его. Если они возьмутся за дело вместе, то найдут пушки Хоппера максимум за две минуты, он был в этом уверен. — Майк, — окликнул его Уилл, заходясь от смеха. — Полегче, это была шутка. О боже, у тебя такой вид, будто ты помереть готов. — Я рассматривал такой вариант, — честно признался Майк. Губы Уилла дрогнули, он неловко ссутулился. — Прости, я думал, это будет смешно. Не хотел, чтобы тебе стало неуютно. — Нет, нет... дело не в... я просто... — Майк застонал. — Дело не в парне... я имею в виду, ты же знаешь, я нормально к этому отношусь, просто... о боже, мне и правда пора сдохнуть. — Майк уставился в потолок хижины, желая, чтобы какой-нибудь монстр из другого измерения проломил его и убил его на месте. Учитывая прошлое, шансы были не такими уж плохими. — Ты такой драматичный, — повторил Уилл с очередным смешком. — Не переживай, я всё понимаю. Сама концепция свиданий с кем-то, у кого такое же имя, как у твоего друга, — это неоспоримо странно. Неважно, натурал ты или гей. — Да, спасибо, — согласился Майк, наблюдая, как Уилл наливает воду и размешивает какао. — К счастью, я никогда не встречался с Майклом. Хотя ко мне как-то подбивал клинья парень по имени Стивен. Я сразу ему отказал, потому что даже это было для меня слишком, — небрежно бросил Уилл. Майк был рад, что Уилл чувствует себя достаточно комфортно, чтобы обсуждать с ним эту часть жизни. Шутить об этом. Он хотел этого для Уилла. Он жалел, что вся эта ситуация вызывает у него желание разбить что-нибудь стеклянное о собственную голову, но это того стоило — видеть Уилла открытым и счастливым рядом с собой. — Пообещаешь мне одну вещь? — спросил Майк, его язык снова сработал быстрее мозга. — Если в будущем какой-нибудь парень по имени Майкл всё-таки сделает шаг навстречу, пообещай, что никогда не расскажешь об этом Макс. Я знаю, она заставит тебя встречаться с ним просто ради того, чтобы поиздеваться надо мной. Уилл, который начал смеяться еще до того, как Майк закончил фразу, кивнул. Он с любопытством изучал Майка взглядом. — Обещаю. Хотя, зная твое везение и суперспособность Макс заставлять тебя страдать, это, скорее всего, неизбежно. Майк застонал, чувствуя себя окончательно побежденным. — Уилл, — проныл он. — Не накликай беду. — Ну, я всегда могу начать встречаться с каким-нибудь Максом, чтобы ты мог мне отомстить. Она бы это возненавидела. У Майка не хватило духу сказать Уиллу, что он бы тоже это возненавидел — по причинам, о которых он отказывался думать. — Хотя всё это чистая теория, учитывая, что мой парень вряд ли оценит мои будущие свидания с Майклами или Макс, — сказал Уилл, поднося кружку к губам и делая глоток. Майк, сам того не замечая, опустил полотенце от щеки. В животе неприятно екнуло. — Парень? — спросил он, и голос его внезапно стал немного сиплым. Уилл кивнул и протянул кружку Майку. Тот секунду смотрел на неё, не уверенный, стоит ли что-то в себя вливать, когда его так подташнивает. Но он не хотел расстраивать Уилла, поэтому сделал глоток. Тёплый шоколад мгновенно разлился внутри приятным теплом. Уилл улыбнулся тому очумелому виду, который, как знал Майк, был сейчас у него на лице — словно он только этого и ждал. — Его зовут Карлтон. Он на год старше нас и он... он правда замечательный. Думаю, он бы тебе понравился. От Уилла исходила энергия, которой Майк не ожидал. Это был своего рода сдерживаемый страх. Он понял, что Уилл, возможно, даже подсознательно, переживал из-за реакции Майка на эту новость. Не стоило. Майк и так знал, что Уилл гей. Но, с другой стороны, была разница между тем, чтобы любить парней в теории, и тем, чтобы иметь настоящего парня, с которым можно быть геем на практике. Майк был не в восторге от того, что Уиллу есть с кем практиковаться, но это сейчас было неважно. Не в силах заверить Уилла, что этот самый парень ему несомненно понравится, Майк произнес слова, которые были чистой правдой: — Я рад, что ты счастлив, Уилл. Уилл облегченно вздохнул. — Спасибо, Майк. Прости, что не сказал раньше... Я хотел, когда мы виделись в августе, но тогда всё еще не было официально. Не хотел торопить события. Но мне было неловко, потому что Дастин, Макс и Лукас уже знали, что что-то намечается — они начали подкалывать меня в ту же секунду, как познакомились с ним летом. Наверное, мне стоило написать об этом в письме, но почему-то было страшно излагать это на бумаге. Нужно было просто позвонить, но я... — голос Уилла затих. — Прости, я заболтался. — Эй, не извиняйся. — Майк посмотрел в кружку. Он осознал, что это не что-то новое. Уилл хотел сказать ему еще в августе. И это было чем-то реальным. Серьезные отношения. Остальные узнали об этом раньше него. Они узнали что-то об Уилле раньше Майка. Он выдохнул. — Я понимаю. Не то чтобы я сам особо звонил. — Это всё же другое, — вступился за него Уилл. — Твоё горе — оно другое. Мне следовало чаще справляться о тебе. — Уилл, всё нормально, серьезно, — сказал Майк, накрывая ладонью кружку, чтобы пар согрел руку. Он не горел желанием обсуждать свою скорбь по Эл с Уиллом. — Не пойми меня неправильно, но я рад, что ты не звонил чаще в этом году. Лицо Уилла исказилось от обиды быстрее, чем Майк мог ожидать, поэтому он заговорил быстрее, объясняя, что именно имел в виду: — Если бы ты звонил, всё могло бы кончиться скверно. Я думаю... я знаю, что оттолкнул бы тебя. И тогда нам обоим было бы паршиво. — Разве мы уже не выяснили, что я бы тебя простил? — Уилл потянул кружку на себя, и их руки снова соприкоснулись. — Не в этом дело, — отрезал Майк тоном более серьезным, чем планировал. — Я бы сам себя не простил, если бы заставил тебя чувствовать себя дерьмово просто из-за, что ты проявил ко мне заботу. Так что лучше, что ты был занят. Уилл не выглядел убеждённым, но кивнул, а затем будто замялся. Он молча наблюдал, как Майк допивает остатки какао. — Так ты собираешься поговорить с Лукасом в ближайшее время? Майк усмехнулся, немного безумно. — Ну, он первый пустил кровь. Так что вопрос скорее в том, когда Лукас собирается поговорить со мной? Уилл фыркнул. — Ты же не серьезно радуешься тому, что тебе не придется первым протягивать ему руку? — О, еще как серьезно. — Что ты ему вообще такого сказал, раз так его взбесил? Майк замер. Внезапно ситуация перестала казаться хоть сколько-нибудь забавной. Выражение лица Уилла смягчилось от понимания. — Майк, прощение, помнишь? Ты можешь мне сказать. Майк сглотнул, нервно бегая глазами по лицу Уилла, всё еще избегая прямого взгляда. — Я, возможно... ну, типа, намекнул, что он ведет себя как твой парень... в такой манере, которую можно смутно истолковать как... — Оскорбительную? — подсказал Уилл слово, которое Майк никак не мог подобрать. — Я хотел сказать «обидную», но, думаю, оба варианта подходят, — поморщился Майк. — Но я не хотел, чтобы это прозвучало именно так! — Майк, мне плевать. Мне говорили вещи и похуже. — Ладно, во-первых, от этого мне не легче. А во-вторых, те люди — не твои лучшие друзья, — возразил Майк, испытывая к самому себе глубочайшее отвращение. — Ну же, не суди себя так строго. Я ведь на самом деле не думал, что ты возненавидишь меня из-за того, что я гей. То есть, когда-то я так думал, но это были лишь мои собственные комплексы, Векна и всё такое. — Ты же знаешь, что я никогда не смог бы тебя возненавидеть! — Майка задело само существование этой мысли, пусть даже в самых темных закоулках сознания Уилла. — Теперь я это знаю, — уверенно сказал Уилл, заставив Майка успокоиться. — А еще я знаю, что ты бы никого не возненавидел из-за ориентации. Даже злейшего врага. Просто иногда ты несешь подобную чушь... и это ненормально, я не оправдываю тебя. Но ты, в общем-то, известен тем, что ляпаешь глупости, и я не принимаю это на свой счет. Больше нет. Майк проворчал: — А вот Лукас принял это на твой счет весьма близко к сердцу. — Ты бы тоже принял, скажи это кто-то другой, — не раздумывая, парировал Уилл. Майк знал, что Уилл прав. Он всегда принимал нападки на Уилла слишком лично. Даже острее, чем Дастин и Лукас. Это ранило его так, как никогда не задевало остальных ребят. Но, с другой стороны, Майк защищал Уилла от подобных издевательств гораздо дольше, чем кто-либо другой. Именно поэтому было в стократ хуже, что нечто даже отдаленно похожее на эти оскорбления вообще вылетело из уст Майка. — Тебе стоит разозлиться на меня, — сказал Майк, и его голос был почти мольбой. — Я помню, что ты говорил о желании прощать меня, но я думаю, нам обоим было бы лучше, если бы ты на меня разозлился. Пусть даже ненадолго. — Я и так злюсь на тебя, Майк, — глаза Уилла сузились. — Не думай, что мое прощение это стирает. Я зол. — Ты не кажешься таким уж злым, — возразил Майк. — Я говорю о настоящем гневе, Уилл. Ори на меня, кричи, что я дерьмовый человек, сделай хоть что-нибудь! — Нет. — Почему нет? — заныл Майк. — Потому что ты этого хочешь, — Уилл пожал плечами. Лицо Майка исказилось от недоумения. — Тебе ведь самому больно, когда ты так говоришь, я прав? Майк медленно кивнул. — Я ненавижу то, как это звучит. То, каким человеком это меня выставляет, — признался он. Это напоминало Майку о том, как другие относились к Уиллу всю его жизнь. Задиры. Майк не хотел иметь ничего общего с такими людьми, и всё же — имел. — Но ты всё равно это говоришь. — Всё равно говорю, — с нескрываемым отвращением к себе подтвердил Майк. — Почему? Всё тело Майка, вплоть до внутренних органов, сжалось от неловкости. — Я не знаю. Оно просто само вырывается. Единственное объяснение, к которому Майк когда-либо приближался, заключалось в том, что в гневе он просто превращался в худшую версию самого себя. Гнев делал его уродливым. Или, по крайней мере, выносил всё его внутреннее уродство на поверхность. Уилл хмыкнул. — Могу я выдвинуть теорию? Мысль о том, что у Уилла есть теория о его поведении, немного пугала, но Майк понимал: он должен это услышать, иначе это будет мучить его вечно. Он кивнул, жестом предлагая Уиллу продолжать. — Я думаю, ты повторяешь вещи, в которые сам не веришь, потому что знаешь: это ранит тебя так же сильно, как и того, с кем ты споришь, — заключил Уилл. Майк моргнул, переваривая услышанное. — Я… — Ты только что просил меня разозлиться на тебя, будто это всё решит, но мы оба знаем, что ты и так наказываешь себя достаточно. По-моему, причина, по которой ты вообще несешь эту чушь, состоит в том, что ты хочешь, чтобы тебя наказали. Тебе нужно, чтобы другие подтвердили твое собственное плохое мнение о себе. Поэтому ты говоришь всё это в надежде, что они согласятся. Ты хочешь убедить их, что ты так же плох, как сам о себе думаешь, но я на это не куплюсь. У Майка отвисла челюсть. Он уставился на Уилла, пораженный тем, как легко и буднично тот считал его и вывернул наизнанку. — Ты ведешь себя так, будто страдание — лучший из доступных тебе вариантов. Поэтому ты всегда хочешь всех защитить. Ты хочешь забрать их боль себе, как свою собственную — и ты бы сделал это, если бы мог. Именно это делает тебя великим лидером. Сердцем компании. Добрым и верным Паладином. Но в реальной жизни это прежде всего саморазрушение. Майк отвел взгляд, с трудом сглотнув. — Ты звучишь очень уверенно в своей теории, — прохрипел он. Уилл улыбнулся. — Ты был таким всю нашу жизнь. У меня было много времени, чтобы об этом подумать. Майк откашлялся, стараясь держаться непринужденно и не показывать, что каждое слово Уилла с момента его пробуждения производит на него неизгладимый эффект. — Значит, ты давно это вынашивал в своей голове? — С лета восемьдесят пятого, — не раздумывая, бросил Уилл. — С того раза, когда ты сказал мне, что это не твоя вина, что я не люблю девчонок. Эти слова, это воспоминание пронзили грудь Майка. Он до сих пор чувствовал запах того дождя. — Я много думал о той ссоре за эти годы, — сказал Уилл ровным голосом. — Я не мог понять, зачем ты мне это сказал. Либо ты знал, что я гей, и втайне ненавидел меня за это, либо с тобой самим что-то происходило. — Я не знал. О тебе. Пока ты сам нам не сказал, — уточнил Майк, нервничая. — Я это уже понял, так что пришел к выводу, что тогда ты просто проецировал. — Проецировал? — эхом отозвался Майк, чувствуя, как ускоряется пульс. — Слова всегда были твоим любимым оружием. Думаю, ты хотел, чтобы я почувствовал себя дерьмом, потому что тогда ты сам так себя чувствовал. Это было недалеко от истины, но Майку было невыносимо слышать, как всё это звучит — так просто и чётко. — Ты злился на себя за то, что не знал, как быть лучшим парнем для Эл. И, возможно, даже из-за того, что чувствовал: тебе нужно повзрослеть — чего ты на самом деле хотел не больше моего. Оглядываясь назад, кажется, ты больше всего злился из-за того, что не понимаешь, как это — быть взрослым; тебе приходилось полагаться в этом на Лукаса. Думаю, твоя неуверенность заставляла тебя огрызаться. И тогда, у твоего дома, под дождем… Ты хотел, чтобы я сорвался на тебя в ответ, вот почему ты это сказал. Но даже тогда я не смог разозлиться. По крайней мере, не так, как тебе того хотелось. Майк сглотнул, собираясь что-то сказать, но Уилл поднял руку, прерывая его. — Не надо. — Что? — Ты собирался извиниться снова, — понимающе сказал Уилл, забирая кружку из рук Майка и принимаясь мыть её в раковине. — Мне не нужно слышать это во второй раз. — Может быть, мне нужно сказать это снова. Для собственного спокойствия. Ты об этом не думал? — Может быть, — протянул Уилл. — Тогда скажи это самому себе. Майк поймал себя на мысли, что слишком часто задает этот вопрос: — Что? — Прости себя сам, прежде чем снова пытаться извиняться передо мной, Майк, — с легкостью пояснил Уилл. — Обещаю, это принесет тебе больше покоя. И если моя теория неверна, и здесь нет никакой глубинной причины, кроме того, что… ну, просто не будь придурком. Тебя расстраивает, что ты несешь оскорбительную чушь — так перестань её нести. Уилл вышел из кухни; его носки бесшумно скользили по полу хижины, пока он не остановился рядом с Майком. — Если нет никакой скрытой причины, то для тебя это не должно стать проблемой. — Я перестану, — отчаянно пообещал Майк. — Я же сказал тебе — я хочу стать лучше. — Ладно. — Ладно, — эхом отозвался Майк. Глаза Уилла встретились с его глазами. Майк не знал, сколько времени прошло, прежде чем зазвонил телефон. Уилл слегка вздрогнул и подошел ответить. — Да, Макс, это я. Я всё еще здесь, — сказал Уилл с ласковым раздражением. — Вообще-то не один. Пауза. — Майк. Глухой ответ на том конце. — Да, Майк Уилер, кто же еще? — Уилл рассмеялся. Майк опустил взгляд на свои руки, чтобы отвлечься, пока Макс снова что-то говорила. На этот раз дольше. — Она хочет поговорить с тобой, — позвал Уилл. Майк постарался не поморщиться. Он подумывал просто сказать «нет», но это неизбежно переросло бы в нечто большее, а Майку совсем не улыбалось сидеть за рождественским столом с фингалами на обеих скулах от Лукаса и Макс. Со вздохом Майк подошёл к телефону, с благодарностью принимая трубку из рук Уилла. — Майк Уилер у телефона, — протянул, напуская на себя беззаботность. — Слушай сюда, кусок дерьма, — без лишних предисловий начала Макс. — Тебе очень повезло, что сегодня к тебе пришел Лукас, а не я. Я бы одним ударом не ограничилась. Майк ни капли в этом не сомневался. — Я знаю, — спокойно сказал он, прекрасно осознавая, что Уилл всё еще стоит рядом. — Какого черта ты вообще оказался рядом с Уиллом? — рявкнула Макс. — Просто катался, в итоге приехал к хижине Хоппера, — скучающим тоном пояснил Майк. — Больше рассказывать особо нечего. — Как удачно для тебя, — хмыкнула Макс. — Ты вообще планируешь брать себя в руки? Майк взглянул на Уилла и продолжал смотреть на него, пока отвечал: — Да, вообще-то да. На линии послышался звук — то ли недоверчивый выдох, то ли удивленное фырканье. — Поверю, когда увижу, Уилер. — Эй, ты сама спросила! — Просто... — она издала еще какой-то звук. — Не запори всё. Не в этот раз. — Не обещаю, — сказал Майк с грустной улыбкой. — Сам себе яму роешь, — твердо отрезала Макс. — Теперь слушай: ты отвезешь его обратно к Лукасу? Или нам самим за ним приехать? — Я отвезу, — быстро ответил Майк. Эти слова обожгли ему язык. Майку даже в голову не приходило, что Лукас ждет момента, чтобы забрать Уилла, но, очевидно, они все приехали в Хокинс вместе. А значит, у Уилла не было своего транспорта. Еще когда они только получили права, Лукас и Майк были единственными, у кого появились собственные машины. Хотя в те времена Макс имела обыкновение водить машину Лукаса чаще, чем он сам. Майк представил их поездку из Чикаго — как весело им, должно быть, было. Он гадал, сколько времени заняло планирование, какую музыку они слушали. Он ощутил укол одиночества. — Хорошо. А теперь верни трубку Уиллу. Уилл еще немного поговорил с Макс, слегка краснея от того, что она говорила, прежде чем заверить её, что скоро будет дома. Когда он повесил трубку на стену, воздух в комнате будто изменился. Словно Макс вырвала их из какого-то сна. Между ними появилось легкое чувство неловкости. — Спасибо, что предложил подбросить меня, — вежливо сказал Уилл. — Да, без проблем. — Майк откашлялся и указал рукой на дверь. — Пойдем? — Да, ладно, мне только... — Уилл заметался по хижине, впрыгивая в ботинки, хватая шарф и перчатки и выключая везде свет. Майк вытащил ключи из кармана, чтобы занять чем-то руки, потому что вид раскрасневшегося Уилла, который спотыкался на ходу, заставлял его сердце биться быстрее от нежности.

***

Они молча сели в машину Майка. После минуты скованности Уилл, казалось, заставил себя расслабиться и потянулся к радио. — Ты общался с Дастином в последнее время? — спросил Майк, пока Уилл настраивался на нужную волну. Уилл утвердительно хмыкнул. — Да, он звонил мне шестого, когда получил мое письмо. Мы проговорили несколько часов. — О, — выдавил Майк, сильнее сжимая руль. Он намеренно избегал взгляда на бардачок. — Знаешь, когда он приедет в Хокинс? Лицо Уилла смешно сморщилось в раздумьях. — Почти уверен, что он должен был выехать из Бостона послезавтра. Сразу после последнего экзамена. — Круто, — сказал Майк. — Нам стоит всем вместе куда-нибудь выбраться, когда он приедет. Запланировать что-нибудь. Уилл на мгновение замолчал. — Мне бы этого очень хотелось. — Ладно, круто. Тогда что — кампания или киномарафон? — Майк сглотнул. — Я за любой вариант. Спросим остальных, — Уилл пожал плечами. — Ага. Точно. Зная их, они согласятся на что угодно, лишь бы потом моя мама что-нибудь приготовила. Уилл застонал, откинув голову на подголовник. Майк тут же бросил на него быстрый взгляд, чувствуя, как внутри всё замирает. Уилл смотрел на него, прижавшись щекой к сиденью. — Ты понятия не имеешь, насколько сильно я скучал по еде твоей мамы. — Чувак, ты понятия не имеешь, как я по ней скучал. Джонатан хотя бы умеет готовить, а у меня вообще никого! Уилл нахмурился: — У тебя разве не было соседа по комнате? — Этот козел был жмотом, — фыркнул Майк. — И вообще, я переехал. Теперь у меня свое жилье. — Поздравляю. Собственная холостяцкая берлога. Как это по-взрослому. — Спасибо, — пробормотал Майк, чувствуя себя неловко. — И, к слову, Джонатан умеет готовить, но давай будем честны — это и близко не стоит рядом с твоей мамой. — Да, она типа лучшая в этом деле, — с нежностью сказал Майк. — Кажется, вчера я столько съел, что на мгновение отключился прямо за столом. Холли была не в восторге. — О, Дастин оторвется по полной, когда приедет. Майк рассмеялся в знак согласия. Пока он вел машину, они продолжали строить возможные планы — про то, чем хотели бы заняться, когда всяе будут в сборе. Разговор становился всё легче с каждым сказанным словом, и прежде чем они успели опомниться, Майк уже сворачивал на свою улицу. Он остановил машину у дома Синклеров и повернулся к Уиллу, который как раз распинался об одном из своих профессоров — Майк понятия не имел, как они перешли на эту тему, но был рад, что это случилось. — Клянусь, он меня просто ненавидит, — сказал Уилл, расстегивая ремень безопасности, чтобы дотянуться до рюкзака, заброшенного на заднее сиденье. — Без сомнения, просто завидует твоим художественным талантам, — подмигнул Майк. Уилл улыбнулся ему, положив руку на дверную ручку. — Спасибо, что подбросил. Майк фыркнул: — Пожалуйста, не надо. Если уж на то пошло, это я должен тебя благодарить. На лице Уилла промелькнуло замешательство, прежде чем он шутливо заключил: — За то, что не дал тебе замерзнуть насмерть? Или за то, что поделился своим потрясающим какао? — И за то, и за другое, — согласился Майк. — Но больше всего — за непрошеный совет по поводу моей причёски. Уилл хихикнул, и его ресницы затрепетали так, что Майк подумал: подобное вообще не должно быть разрешено. Как глаза и ресницы Уилла до сих пор не признали оружием массового поражения? Это казалось вопиющим упущением. — А если серьезно — спасибо. За прощение и за компанию, — сказал Майк уже более искренне. — Тебе действительно удалось вправить мне мозги. — Ну, вообще-то, я думаю, большую часть работы по вправлению проделал Лукас... Майк застонал: — Уилл! — ...но я рад, что мы снова смогли поговорить, — договорил Уилл, и его щеки округлились от улыбки. Он открыл дверцу машины. — Так что, еще увидимся? Мир замедлился, пока Майк использовал последний шанс посмотреть на Уилла. От одного изгиба его улыбки у Майка перехватило дыхание, и прежде чем он успел осознать свои действия, его рука вытянулась и вцепилась в ткань свитера Уилла. Крепко. Он потянул его назад. Всего на дюйм. Уилл споткнулся и в замешательстве посмотрел на руку Майка. — Останься со мной, — выпалил Майк прежде, чем Уилл успел что-то сказать. Рука Уилла соскользнула с двери. — Что? — Останься у меня, — повторил он, сжимая в кулаке выцветшую оранжевую ткань, пока Уилл продолжал смотреть на него с неприкрытым шоком. Майк покраснел, осознав, как прозвучали эти слова. — У меня дома, — пояснил он. Выражение лица Уилла сменилось с полного потрясения на чуть более спокойное, пока слова вылетали из уст Майка со скоростью мили в минуту. — Ты же спишь на полу у Лукаса, верно? — предположил Майк, хотя эта мысль не приходила ему в голову до того момента, как сорвалась с губ. — Это не может быть удобно. И я готов поспорить, он и Макс сводят тебя с ума, когда она каждую ночь тайком пробирается из комнаты Эрики, чтобы пообниматься, как те ненормальные влюбленные, которыми они притворяются, что не являются... Глаза Уилла расширились. — Откуда ты... — И будет просто логичнее, если ты остановишься у меня, — непреклонно заявил Майк. — Пожалуй, это логичнее всего. — Майк, — нерешительно начал Уилл. — К тому же ты уже жил в моем доме. Тебе там будет уютнее. Уютнее со мной, — добавил внутренний голос Майка. — Майк. — И у нас полно места. Нэнси прилетает только 24-го, так что я могу спать в её комнате до тех пор, а ты займешь мою. Или один из нас может занять кресло, раз уж моего отца не будет в городе в обозримом будущем. Или, конечно, если ты предпочитаешь подвал... — Майк! — воскликнул Уилл, крепко схватив его за плечо. — Хорошо. Я согласен. У Майка отвисла челюсть, и он выпустил свитер Уилла. — Что? Правда? — Не звучи так удивленно, ты же сам предложил! — Уилл мило округлил глаза. — Я не... Я просто... — Но мне нужно сказать Лукасу и Макс. И забрать свои вещи, — Уилл указал на дом позади себя. — Ладно, я подожду здесь... — Нет! — Уилл снова выставил руку между ними и покачал головой. — Всё в порядке. Я не хочу заставлять тебя ждать. Езжай домой, я приеду на велике. Майк нахмурился. — Но... гололед. — Ничего страшного, — сказал ему Уилл, еще раз сжав его плечо. Он вышел из машины. — Скоро увидимся. Майк попытался — и не смог — не проворчать в ответ: — Ну, видимо, я буду ждать. Уилл кивнул, закрыл дверцу и направился к дому.