Я лишь похож на её отца

Прошло полгода, а пол всё ещё мокрый по утрам, но теперь… Но теперь она не стояла на коленях. Она нашла в кладовке швабру и приспособила её под свой рост — сто двадцать пять сантиметров. Пять сантиметров за шесть месяцев. Я замерял. Невидимая стороннему гостю карандашная отметка на косяке кухонной двери, которую я никогда не сотру, даже если придётся продавать квартиру. Она подросла, но не развернулась. Плечи всё ещё узкие, спина — напряжённая струнка, запястья такие, что я боялся сломать их, неаккуратно взяв за руку. Волосы отросли до лопаток, она заплетала их в косу, и я купил резинки — чёрные, без украшений, потому что не знал, какие нужны. Положил на стол в кухне, а она без слов забрала к себе в комнату. На следующий день она зафиксировала кончик косы моей резинкой. Я почувствовал, как в груди что-то горячо трещит — старость, наверное. Я больше не просыпаюсь от прикосновения ко лбу. Она стала проверять мой пульс: два пальца на запястье, как я научил, решив, что ей будет спокойнее, если научится делать это правильно. Я притворялся спящим, чтобы не спугнуть. Она считала, потом отпускала, и я слышал, как она выдыхает — один короткий, почти беззвучный выдох. «Жив». Потом шаги на кухню, и через минуту в тишине квартиры разносился запах кофе. (Я все ещё не понимаю, почему я не слышу, как она наливает воду в кофейник.) Я не говорил ей, что пью кофе, только когда спокоен. Она поняла сама. А ещё я наконец разобрался в «Иерархии вкусов» Сначала были просто слова. Она сказала: «Клубника вкуснее яблока». Я кивнул, купил клубнику. Она съела четыре ягоды — медленно, с остановками, будто пробуя каждую заново, чтобы удостовериться, что вкус не исчез. Сок остался в уголке губ. Я протянул салфетку, но она чуть вздрогнула и вытерла сама, быстро, почти испуганно, прежде чем я успел коснуться её лица. Надо было просто положить салфетку на стол. Через неделю она сказала: «Рыба Шоты-сана вкуснее клубники». Я сначала не понял. Подумал: ну да, рыба — это белок, она полезна, логично. А потом до меня, идиота с геройским стажем, дошло: «Еда Шоты-сана» — это отдельная категория. Не просто рыба. Не просто еда. То, что сделал я. Она не могла сказать «невкусно». Потому что «невкусно» — это неудобно, злит взрослых и приводит к плохим последствиям… по её логике. Хотя я бы обрадовался, если бы она заявила, что ей хоть что-нибудь не нравится. Однако, она строила эту иерархию вкусов через безопасные приемы сравнения. И дела это для меня, чтобы я мог понять её. И теперь я знаю правила игры. Орехи — это дно. Абсолютный ноль. Если она говорит: «орехи вкуснее "этого"» — значит, "это" либо отвратительно, либо несъедобно: мел, камни, обои. Если говорит: «почти как еда Шоты-сана» — значит, ей нравится. По-настоящему. И она всегда будет есть мою стряпню. Всю. Даже если я пережарил, пересолил и случайно насыпал орехов. Я записал иерархию на листке. Случайно. Чтобы структурировать. Просто однажды поймал себя на том, что сижу на кухне и составляю список: 1. Еда Шоты-сана. 2. Клубника. 3. Яблоко. … 17. Орехи. Я спрятал листок в ящик с документами. Не потому что стыдно. Потому что я не хочу, чтобы кто-то нашёл его и не понял. И, уж тем более, понял. За эти полгода людьми стало… не хорошо. Лучше. Она разговаривает с Немури (Миднайт время от времени заглядывает под рабочими предлогами). Иногда даже без моей просьбы — просто сидят на кухне, и Немури что-то рассказывает про цветы, погоду или учеников, а она слушает, кивает и изредка отвечает одним-двумя словами. «Тепло сегодня». «Пион распустился». «Интересно». Я следил за этим периферийным зрением, пока писал отчёт на ноутбуке, и сделал вид, что не обращаю внимания, чтобы не давить. Но я обращаю. Один раз зашёл Ямада. Во время его визитов она обычно сидела у себя в комнате — Хизаши слишком громкий, и мы все это прекрасно знаем. Принёс печенье — домашнее, сказал, что пёк сам. Я сразу понял, что печенье несъедобное: я слишком давно знаю Ямаду. Но он смотрел так радостно, что я не мог отказать. Старость. Я позвал к столу и она взяла одно. Вежливо, двумя пальчиками. Откусила. Прожевала. Проглотила. Лицо — фарфоровая масочка. Ямада отвернулся к чайнику, она мгновенно посмотрела на меня. Её лицо не изменилось. Но глаза — на долю секунды — стали живыми. Хитрыми. И она тихо, почти шёпотом, сказала: «Орехи вкуснее еды Ямады-сана». Я подавился чаем. Закашлялся, прикрыл лицо рукой, пока Ямада хлопал меня по спине и спрашивал, всё ли в порядке. А из меня рвался смех пополам с чем-то ещё — тёплым, острым, незнакомым. Она пошутила. Первый раз. Не просто сравнила — она захотела рассмешить меня, при этом используя мой же сухой, лаконичный юмор. Она играла с языком. Играла по моим правилам. Взяла себе кусочек меня. Я чуть не расплакался там, на кухне. Сдержался только потому, что Ямада всё ещё хлопал меня по спине так, что из глаз летели искры, и кричал: «Эй, Шота, ты чего?!». А она уже спокойно пила чай, но уголок её губ дёрнулся. Я видел. Я точно видел. Но тема прошлого — табу. Я узнал это на своей шкуре. Дурак. Психолог говорил: «Со временем нужно будет мягко подвести её к этому». Я решил, что время пришло. Я спросил. Напрямую, потому что иначе не умею: «Расскажешь, что было, пока я тебя не забрал?». Она не ответила сразу. Сначала поставила кружку на стол — аккуратно, без стука. Потом сложила руки на коленях и выпрямила спину. Я узнал эту позу. Так она сидела в камере. «Объект 7-3. Эксперимент по стимуляции причуды. Датчик имплантирован в область затылка. Отец…» Голос — ровный. Без интонаций. Как будто она читала технический отчёт. Как будто её там не было. «…убит выстрелом в голову на глазах Объекта. Объект рекомендован к дальнейшему…» Я схватил её за плечи. Сильно — я не рассчитал, у меня пальцы дрожали, я чувствовал её косточки сквозь ткань кофты и, наверное, оставил синяки в тот раз. «Хватит. Хватит. Хватит». Она не моргнула. Она продолжала. Голос не дрогнул, но глаза — стеклянные, как в первый день в подвале. Она докладывала мне, мать его, докладывала, как будто я был одним из тех уёбков в белых халатах. Я крикнул. Кажется. Не помню точно. Помню, что мой голос сорвался на какой-то сиплый, чужой звук. Помню, что прижал ее к себе, обняв за плечи. А потом — тишина. Она замолчала на середине фразы. И ушла. Аккуратно высвободилась из моих рук (я тут же позволил, хотя отцепился от неё через силу) и бесшумно, как в вакууме, скользнула в свою комнату. Три дня не ела. Неделю не говорила. Я не просил, только сидел у её кровати на полу, смотрел на одеяло — оно даже не поднималось, такое слабое было дыхание — и каждое утро до дрожи боялся, что она не проснётся. Она поверила, что я один из «ученых», и приняла это без сопротивления. Я чуть не убил психолога на следующем сеансе. Не буквально. Но он, кажется, понял и ментально умер, на всякий случай. Прошло полгода. Пол мокрый, но теперь… Теперь не на коленях — швабра прислонена к стене, когда я прихожу, и это её способ отчитаться. Я киваю швабре. Мы понимаем друг друга. Без слов. Без вопросов. Без давления.