Я лишь похож на её отца

Я помню вечер, когда понял всё до последней мелочи. Я и раньше ненавидел тех, кто забрал её в лабораторию, но задавался вопросом: «Почему? Какая причуда сподвигла людей на такое?». Когда пазл собрался, я возненавидел их ещё больше. Тем вечером она стояла у раковины на табурете — рукава закатаны кое-как, чуть повыше локтя, оголяя плечики до середины. И я увидел. Синяки. Жёлтые, заживающие, по четыре на каждой руке — ровно там, где я сжимал пальцы две недели назад. Мои пальцы. Я оставил синяки на ребёнке. Том самом, который проверяет мой пульс по утрам. Я шагнул ближе, но встал сбоку — не нависать, не давить. Она продолжала тереть тарелку. Губка ходила кругами, равномерно, без остановки. Я усилием заставил голос звучать как обычно, но в него все равно пробралась непрошенная хрипотца: «У тебя синяки. На плечах. Это моя вина. Я буду контролировать свои руки. Извини.» Она не обернулась. Только руки замерли на секунду. Одна. Две. Пальцы дрогнули и снова сжали губку. «Шота-сан. Ничего страшного. Вы не должны извиняться». Спокойно. Ровно. Как будто я наступил ей на ногу в метро, а не вцепился в неё так, что кожа поменяла цвет. И вот это «вы не должны» — не прощение. Это приказ самой себе. Она правда верила в то, что говорила. И от этого — только хуже. Ней ей. Мне. А потом закипел чайник. Он был выключен из розетки. Я перевёл взгляд на неё. Она смотрела на чайник. И это был ужас — не удивление, не детский восторг от первого проявления причуды. Ужас. Глаза стекленели. Тот самый взгляд. Я уже знал: если допущу, она уйдёт на дни. Ляжет лицом к стене, не будет есть, не будет спать, сидя с тонкими пальцами над моим пульсом по утрам. Потому что в её голове уже крутилось, я уверен: «Я сломала чайник. Я плохая. Шота-сан расстроится». Я сказал первое, что пришло в голову. Без подготовки, без анализа, без взрослой мудрости, просто: «Чай вовремя. Спасибо.» Она дёрнулась. Перевела взгляд с чайника на меня. Стекло в глазах пошло трещинами. Не разбилось — но треснуло. Она моргнула. Вернулась. Я пил этот чай и думал. Чай был обжигающий — она всегда делала его чуть горячее нужного, потому что я пью медленно и кружка успевает остыть. Я столько лет преподаю в Юэй, я видел сотни пробуждений. Но это было другое. Не взрывная волна Бакуго, не ледяные глыбы Тодороки, не сверхскорость. Это было тихо. Как она сама. Просто мир прогнулся под её желание. А желание у неё — единственное: заботиться обо мне. Чайник закипает к моему приходу каждый вечер. Конечно. Что ещё могло вырасти из ребёнка, который два года жил с одной целью — не дать мне умереть. Я заметил. Запомнил. Проанализировал. И ничего не сказал. А зря. Потому что второй раз я проворонил. Неделю спустя она сидела за столом, что-то делала. Тихо, как всегда. Я читал отчёты, но краем глаза следил. Она вертела карандаш — долго. Минуту. Две. Пять. Я отвлёкся на особенно идиотский рапорт Ямады — там было что-то про печенье, он явно писал его в три часа ночи после патруля — а когда поднял голову, карандаш стоял вертикально на листе бумаги. И двигался. Сам. Сначала рывками, неуверенно, будто пробовал поверхность. Потом плавнее. Штрих. Ещё штрих. Фигуры. Дерево. Дом. Я узнал себя раньше, чем он закончил, — сложно не узнать: чёрные волосы, шарф, рост. А рядом — маленькая фигурка с палочками-ручками и кружочком-головой. Травка ёжиком. Птички-галочки. Солнышко в углу. Цветок размером с дом. И дым из трубы — завитками. Карандаш закончил. Упал на стол. Покатился и замер. Она молчала. Я молчал. Она смотрела на лист так, будто он мог укусить. А потом — осторожно, двумя пальцами — взяла, унесла в свою комнату. Скрипнула дверца шкафа. Спрятала. Я сидел и тупо перечитывал один и тот же абзац рапорта про печенье, не понимая ни слова. Она захотела. Первый раз она захотела чего-то для себя. Не для меня — не кофе по расписанию, не чистый пол, не чай к моему приходу. Для себя. Нарисовать нас. С домом. С солнцем. С цветочком. И спрятала. Потому что желать для себя — это непозволительная роскошь. Я потом сидел и думал. Долго. Причуда. У неё причуда. И это не огонь, не лёд, не суперсила. Это воля. Желание. Она пропитывает вещи собой — и они делают то, что она хочет. Не приказ. Не контроль. Просто тихая просьба миру, и мир соглашается. Но я знаю её. Я столько времени смотрел, как она отдаёт себя по капле: кофе, пол, пульс по утрам, контроль моего сна, моей еды, моих травм. Она вкладывает себя во всё, что делает. И теперь её причуда работает так же. А если причуда питается волей, то что она забирает у неё? Силы? Энергию? А если чего-то большее? Эта причуда могла бы быть оружием. Представьте человека, у которого воли пруд пруди, а жестокости — хоть отбавляй. Представьте, что можно заставить предметы делать что угодно. Это не управление материей. Это убеждение. Вещь соглашается — не потому что обязана, а потому что её попросило что-то настолько сильное, настолько цельное, что отказать невозможно. Но она не злодей. Она — девочка, которая запрещает себе даже слово «хочу». И её причуда — это тихая, незаметная магия. Чайник к ужину. Карандашный рисунок, спрятанный в шкафу. Дом с дымом. Мы вдвоём. А ублюдки в лаборатории не смогли сломать её. Её душа оказалась слишком чиста, чтобы позволить телу использовать причуду во зло. Я не пошёл к ней. Знал: если зайду, она уже будет протирать стол. С занятыми руками ей лучше думается. Я просто сидел в гостиной и слушал, как в её комнате шуршит тряпка. Двигала тряпкой кругами, равномерно, без остановки. Анализировала. Она закончила с тряпкой. Села на диван. Не вплотную — сантиметров двадцать, а это меньше, чем было в прошлом году. Я закрыл ноутбук, в который не смотрел по-настоящему уже час, и отодвинул его в сторону. Она придвинулась ещё на сантиметр. Молча. Без объяснений. И мы сидели. Вдвоём. В тишине, которая больше не пугала.