Тени Его Разрушенного Мира

[Арка 1: Там, Где До Сих Пор Лежит Пепел]

[Сатору]

«...Э?» Это слово вырвалось у меня, прежде чем я осознанно решил что-то сказать. Рефлекс. Словесный эквивалент моргания. Я все еще держал руки в жесте. Обе руки, пальцы в положении, как при заклинании, мана наполовину собралась в связывающую структуру, которой некуда было деваться. Я посмотрел на них, как будто они принадлежали кому-то другому, а затем очень медленно, очень осознанно опустил их вдоль тела. Улицы. Высеченные из камня и уложенные, отшлифованные до гладкости потоком пешеходов, который формировался поколениями. Торговцы, выкрикивающие с прилавков. Земляной Дракон, тянущий телегу, проходящий мимо с предельной безразличностью животного, которое видело все и ничто из этого не сочло достойным внимания. Дети, гоняющиеся друг за другом за углом здания. Женщина, смеющаяся над чем-то, что сказал ее спутник, — звук разносится по площади и рассеивается в открытом воздухе. Люди повсюду. Занимающиеся своими делами. Живые. Я стоял совершенно неподвижно посреди всего этого. Лугуника. Вывеска на фасаде магазина на другой стороне площади — поблекшая по краям, краска старая, но символ безошибочно узнаваем. Дракон. Замок, виднеющийся над линией крыш на севере, его силуэт почти такой же, как тот, перед которым я стоял вчера — вчера. Архитектура была не та. Не в том смысле, что она была незнакомой — я знал этот город, или ту версию города, которая существовала в мое время, и его основные черты были узнаваемы. Но детали были неверны именно так, как это бывает после столетий перестройки, реконструкции и наслоений. Слишком много слоев. Слишком много истории, видимой в каменной кладке, каждая эпоха оставляла свой след поверх предыдущей. Это была не та Лугуника, которую я знал. Это была Лугуника, которая за очень долгое время превратилась в нечто, чего я не узнавал. Сколько времени? Это был первый полезный вопрос. Я отложил в сторону все остальное — печать, улыбку Пандоры, жест рукой, который я был на полпути завершения, — и сосредоточился на практической оценке своей ситуации. Я был где-то в Лугунике. Судя по замку, я был в столице. Я не знал, какой сейчас год. Я не знал, что изменилось. Я не знал, во что я ввязываюсь. Сначала о главном. Я направился к рыночному кварталу. Планировка столицы отличалась в деталях, но была достаточно похожа по структуре, так что ориентироваться было в основном инстинктивно — рыночный квартал всегда занимал юго-западную часть, и, судя по звукам и запахам, это не изменилось за то время, что я путешествовал. Я шел и наблюдал. Люди двигались иначе, чем я помнил — другой общий ритм, другое соотношение осторожности и непринужденности в том, как они занимали общественное пространство. Город казался более устоявшимся. Менее сырым. Какие бы шрамы ни оставила Катастрофа на мире, несколько столетий — это достаточное время, чтобы они как следует зажили, и остался город, который, по-видимому, примирился со своей историей и жил дальше. Это должно было успокаивать. Но это не было так, особенно. Я нашел продавца возле главной рыночной площади — широкоплечего мужчину с зелеными волосами и грубым лицом, стоящего за скромной выкладкой продуктов с выражением лица человека, у которого утро прошло не так, как он надеялся. Яблоки — аппа, если быть точным, хотя это различие всегда казалось мне значительным усилием при минимальной выгоде. Корнеплоды. Несколько вещей, которые я не сразу узнал. Он заметил, как я приближаюсь, и его выражение лица сменилось с общего недовольства на конкретную настороженность человека, смотрящего на то, что он не может сразу классифицировать. Я мог представить, как я выглядел. С завязанными глазами. Светло-голубые волосы, почти даже серые. Одежда, не принадлежащая ни к одной из модных эпох, которые когда-либо были в этом городе. Стоящий посреди его рыночной площади с осанкой человека, только что прибывшего из места, которого еще не существует. —Эй, — сказал я, — я хочу тебя кое о чем спросить. — Тогда спроси кого-нибудь, у кого нет дела, которым нужно заниматься, — ответил он, уже глядя мимо меня на площадь позади, в поисках настоящих покупателей. — Вокруг полно других людей. Я посмотрел на его прилавок. Пересчитал продукцию. Примерно оценил поток людей на площади и вероятную скорость продаж у продавца такого рода в это конкретное время. — У тебя есть бизнес, — сказал я, — в том смысле, что у тебя продукция разложена на столе. Составляет ли это бизнес в практическом смысле, зависит от того, покупает ли кто-нибудь что-нибудь, и, судя по тому, что я видел за последние пять минут, ответ на этот вопрос — один человек, который купил один аппа и ушел. Итак. — Я наклонил голову. — У меня есть вопрос. Он посмотрел на меня. Выражение его лица было типичным выражением человека, которого только что слегка обидели и который решает, что ему больше — обида или удивление. — Нахал, — сказал он. — Чего тебе? — Простой вопрос. Какой сейчас год? Или, если точнее… — Я переформулировал вопрос. — Сколько времени прошло с тех пор, как была запечатана Ведьма Зависти? Он уставился на меня. Не взгляд человека, обдумывающего необычный вопрос, — взгляд человека, обдумывающего вопрос, заставляющий его усомниться в фундаментальном отношении спрашивающего к реальности. — Ты серьезно? — спросил он. — Абсолютно. — Это то, чему каждый ребенок учится еще до того, как научится читать. Моя дочь знала ответ на этот вопрос в четыре года. Он прищурился, глядя на меня. — Ты не местный, да? — Я из очень далека, — ответил я. — Насколько далеко — объяснить довольно сложно. А у тебя есть ответ на вопрос? Он еще мгновение смотрел на меня — взвешивая, решая — а затем его взгляд опустился на кошелек на моем поясе с особой внимательностью человека, у которого утро сложилось не так, как он надеялся. — Ты что-нибудь купишь? — спросил он. — Если ты ответишь на мой вопрос, я дам тебе золотую монету, а аппас можешь оставить себе. Его выражение лица сразу изменилось — настороженность сменилась той особой теплотой, которую золотая монета вызывает у человека, у которого утро началось вяло. — Прошло уже более четырехсот лет, — сказал он. — С тех пор, как Великая Ведьма была запечатана под Аугрией. Это всем известно. Если хочешь узнать более точное число, тебе нужно спросить кого-нибудь, у кого есть календарь. — Он сделал паузу. — А теперь монету. — Вот. — Я положил ее на его стол и отвернулся. Четыреста лет. Я пошел. Эта цифра проникала в меня медленно, как это бывает с большими числами — не сразу, а по частям, каждая из которых оседала отдельно и требовала своего собственного осмысления. Четыреста лет. Песчаным дюнам Аугрии было четыреста лет. Ведьма Зависти была запечатана четыреста лет назад. Люди, жившие во время Катастрофы — люди, чьи лица я все еще ношу в себе — были мертвы уже четыре столетия. Шаула. Петельгейзе. Рейд, этот раздражающий гениальный пьяница. Волканика — дракон, возможно, все еще жив, об этом стоило подумать. Хошин из Земель Карараги, язык и знания, которые я ему дал, культура, выросшая из этого обмена — четыреста лет роста, четыреста лет становления чего-то, чего я не мог предсказать, исходя из зародыша. И Пандора. Почти наверняка все еще жива. Все еще что-то планирует. Все еще сочиняет свой шедевр или начинает новый, и на этот раз у нее было четыреста лет форы, чтобы подготовиться к тому, как бы ни выглядел следующий акт. А я был здесь. Один. Без контекста, без союзников, без какого-либо понимания того, как выглядит ситуация в данный момент. Ладно, подумал я. Итак. Оценить. Адаптироваться. Действовать. Первый приоритет: Сторожевая башня Плеяд. Если она все еще стояла — а песчаные дюны Аугрии, судя по всему, все еще существовали, что означало, что печать осталась нетронутой, а значит, башня, по крайней мере, структурно присутствовала — мне нужно было добраться туда. Там были мои книги. Четыреста лет моих книг, если предположить, что они уцелели, что не было гарантировано, но стоило проверить. Там были Шаула и Волканика. Башня была самым близким к оперативной базе, что у меня было в этом мире. Второй приоритет: информация. Политическая структура. Социальная структура. Чем стала Лугуника. Чем стали другие территории. Кто удерживал власть и для чего ее использовал. Третий приоритет: выяснить, чем занималась Пандора. Но пока не сейчас. Сначала я прогуляюсь по городу в течение часа и позволю своим глазам выполнить предварительную работу по пониманию того, как выглядели четыре века мировой истории с уровня земли.

***

Я шёл, наверное, минут десять, когда передо мной открылся переулок. Я шел по нему, чтобы сократить путь — главные улицы рыночного района отличались той же перегруженностью и неэффективностью, что и любое другое место, которое развивалось быстрее, чем могла это выдержать его инфраструктура, — когда я заметил три фигуры, стоящие на узком участке впереди меня. Трое мужчин. Их расположение, то, как они занимали пространство и повернулись ко мне, когда я появился, говорило о их намерениях, еще до того как кто-либо произнес слово. Тот, что впереди, был невысоким — жилистым, с желтоватой кожей, что говорило либо о дефиците питательных веществ, либо о генетической особенности; на шее у него висели цепи, которые, судя по всему, были призваны подчеркнуть его социальный статус. Тот, что стоял позади него, был крупнее, шире, весил больше, чем было необходимо для функциональности, но с большей мускулатурой, чем казалось издалека. Третий был гремлином. Я остановился. Невысокий улыбнулся. — Эй, посмотрите, кто забрел сюда, — сказал он голосом, в котором слышалась та уверенность, которая бывает у тех, кто делал это столько раз, что сценарий стал автоматическим. — Классная повязка на глазах, да? Очень шикарная. — Смешной на вид парень», — заметил широкоплечий. — Кто ты такой, какой-то артист? — Вываливай нам то, что у тебя с собой, — сказал низкорослый, и его улыбка стала еще шире. —Не усложняй ситуацию, парень с тряпкой на глазах. Я посмотрел на всех троих. Затем я выдохнул один раз — небольшой, контролируемый выдох — и ослабил сжатие своей маны. Не сильно. Долю доли того, что я сдерживал в любой данный момент, — абсолютный минимум, необходимый для создания ощутимого эффекта. Воздух изменился. Он изменился так, как воздух меняется перед ударом молнии — падение давления, заряд, что-то, что человеческое тело регистрирует в позвоночнике еще до того, как сознание успевает это осознать. Все трое за примерно одну секунду с прямой позы опустились на колени, их ноги подкосились без видимого участия нервной системы. Кровь появилась в углу рта низкого, затем на носу, а потом на краях глаз. Все трое теперь смотрели на меня с выражением, которое уже не имело ничего общего с уверенностью. — Я дам вам ровно одно предупреждение, — сказал я, стараясь говорить ровным и непримечательным голосом, как обычно говорят о вещах, не требующих особого акцента. — Если я еще раз увижу кого-то из вас в ситуации, которая мне не понравится, головы полетят. Это не фигура речи. Вы поняли? Три быстрых, отчаянных кивка. Я прошел мимо них и позволил моей мане снова сомкнуться внутри меня. Позади меня я услышал звук падения кого-то на бок, а затем гораздо менее достойный звук того, как кто-то выворачивает желудок на брусчатку. Четыреста лет, подумал я, а в Лугунике все еще есть уличные головорезы. Некоторые вещи универсальны. Я вернулся на главную улицу, пересчитывая маршрут к замковому кварталу, когда заметил серебристые волосы. Именно цвет привлек мое внимание — тот особый, характерный серебристый, который не был ни белым, ни серым, а чем-то средним между ними, цвет раннего утреннего света на неподвижной воде. Я не видел этот цвет четыре года, и большую часть этих четырех лет я пытался не думать о нем, но в основном безуспешно. Сателла? Она бежала. Пробираясь между пешеходами с сдержанной поспешностью человека, которому нужно немедленно куда-то добраться и который в реальном времени пересчитывает свой путь, обходя препятствия. Белое платье — величественное, дорогое, из тех, что не применимы для погони по рынку. Фиолетовые глаза, оглядывающиеся влево и вправо, пока она бежала. Я остановился. Мое сердце сделало то, чего я бы предпочел, чтобы оно не делало. Она резко остановилась передо мной — близко, чуть не столкнувшись, остановившись с характерной поспешной корректировкой движения, как у человека, который не заметил меня до последнего момента. Она посмотрела на меня, слегка задыхаясь, и лицо — — Хватит, — сказал я себе, приложив значительные усилия. — Хватит, прямо сейчас. — Мистер! — быстро произнесла она, в голосе все еще слышалась спешка. — Вы не видели, как мимо пробегала девушка? С золотистыми волосами, невысокая — она бежала в эту сторону, я почти уверена. Я посмотрел на нее. Не так, как смотрит человек, обдумывающий вопрос, — совсем иначе, так, как смотрит тот, кто еще не успел осознать ситуацию. — Кто ты? — спросил я. Она моргнула. Напряженность исчезла, сменившись чем-то, что было отчасти замешательством, отчасти той особой настороженностью, которую приобретают люди, научившиеся с осторожностью относиться к необычным вопросам незнакомцев. — Что вы имеете в виду, кто ты? — сказала она. — Я просто… я спросил, не видели ли вы девушку. Видели? — Нет, — сказал я. — Я не видел никого, подходящего под это описание. Она издала небольшой звук разочарования и шагнула в сторону, уже глядя мимо меня вниз по улице, рассчитывая, стоит ли продолжать этот разговор или просто бежать. Не теряй ее, — громко и недвусмысленно проговорил какой-то внутренний голос. Было ли это здравым смыслом или чем-то другим, я решил не анализировать. — Подожди, — сказал я, прежде чем она успела сделать больше двух шагов. — Ты ищешь кого-то в городе такого размера, пешком, в одиночку. Это неэффективно. Если ты хочешь охватить больше территории быстрее, то двое, расспрашивающие людей в рыночном районе, найдут зацепку быстрее, чем один. Она остановилась. Обернулась. — Ты сказал, что не видел ее, — осторожно заметила она. — Не видел. Но кто-то другой мог видеть, и расспросив вдвое больше людей за половину времени, мы повысим шансы на успех. Я старался говорить практичным и нейтральным тоном, потому что именно такой подход давал наибольшие шансы на успех. — Если не сработает, это отнимет у тебя, может быть, час. Если сработает, ты найдешь ее быстрее. Она посмотрела на меня с выражением лица, характерным для человека, внимательно изучающего собеседника — не совсем подозрительным, но задумчивым, оценивающим. Такой взгляд, который проистекает не из недоверия, а из долгой практики в том, чему доверять. — Почему ты мне помогаешь? — спросила она. — Ты меня не знаешь. — Ты выглядела так, будто тебе нужна помощь, — сказал я. — Этого было достаточно. Ложь. Не совсем — она действительно выглядела так, будто ей нужна помощь. Но это не было причиной, по которой я окликнул ее, и я осознавал это, и решил не вникать в это больше, чем необходимо. Она еще мгновение смотрела на меня. Затем что-то в ее выражении лица успокоилось. — …Ладно, — сказала она. — Думаю, вместе искать будет быстрее. — Она замолчала, и между ее бровями появилась небольшая морщинка. — Хотя я не знаю, насколько ты мне действительно поможешь, если ты ее не видел. — Наверное, немного, — сказал я. — Опиши ее подробнее. Мы начали идти — вернее, бежать трусцой, подстраиваясь под ее первоначальный темп — и она описала девушку так, как запомнила: невысокая, с золотистыми волосами, красными или рубиновыми глазами, быстрая, явно имеющая опыт передвижения в толпе, что позволяло предположить, что она делает это уже давно. — Имя? — спросил я. — Я... не знаю ее имени. Мы не были формально представлены друг другу. — Понятно. Итак: невысокая, золотистые волосы, красные глаза, быстрая, имя неизвестно. Я обдумал эту информацию. — У меня есть идея, с чего начать. Первым продавцом, к которому я подошел, была торговка тканями у северного края площади — с такого места ей открывался хороший обзор на два главных подхода. Я объяснил, что ищу, и достал монету, и она сказала, что видела девушку, подходящую под это описание, пробегавшую мимо в северо-восточном направлении, может быть, минут двадцать назад, но больше ничего не знала. — Тебе не нужно тратить деньги за меня, — сказала девушка с серебристыми волосами, как только мы прошли мимо лавки с тканями. — Так быстрее, — сказал я. — Информация за монету — самая древняя сделка на любом рынке. У меня есть монеты, мне нужна информация — математика проста. —Просто… это не нужно. Ты меня едва знаешь. — Она замялась. — К тому же, я… не могу ничего предложить в обмен. — Я не просил ничего взамен. — Но твое платье выглядит не дешево. Я бы предположил, что у тебя что-то есть. — Я бросил на нее косой взгляд. Белое платье было хорошо сшито — с тщательной отделкой по подолу и в области горловины, явно дорогое по стандартам любой эпохи. — ...Внешний вид может быть немного обманчивым, — тихо сказала она, так, как будто за этой фразой скрывалось больше, чем она давала понять. Я не стал на этом зацикливаться и перешел к следующему продавцу.

***

Мы методично прочесывали рыночный квартал. Я расспрашивал у прилавков, у водоразборных колонок, на тех углах, где люди обычно задерживались — везде, где быстро пробегающая мимо невысокая девушка с золотистыми волосами могла бы задержаться в чьем-нибудь поле периферического зрения. Девушка с серебристыми волосами шла рядом со мной, то наблюдая за тем, что делаю я, то сама осматривая улицы, время от времени вставляя свои соображения о том, куда могла уйти та девушка. Она была сообразительна. Я заметил это по тому, как она перестраивалась после каждого тупика, как обрабатывала каждую отрывочную информацию и корректировала свою ментальную карту поиска, не дожидаясь указаний. Несмотря на срочность, она не паниковала — она думала. Время тянулось. Зацепок было мало. Каждое направление приводило к «возможно», пожиманию плечами или решительному покачиванию головой, а след с каждой минутой остывал. Мы оказались на мосту. Он пересекал широкую реку — медленно текущую, с дневным светом, ложащимся на ее поверхность плоскими золотыми панелями. Мост был достаточно широк, чтобы по нему могли одновременно проходить пешеходы и тележки, и в послеобеденную затишье он был почти пуст — лишь горстка людей переходила его в своем собственном темпе. Девушка замедлила шаг, когда мы достигли середины, и срочность погони немного улеглась в отсутствии непосредственной зацепки, за которой можно было бы пойти. — Может быть... — начала она, и голос ее стал тише — формальность первого часа уступила место чему-то более прямому, более искреннему. — Может, нам стоит попробовать найти ее самим? Пройтись по улицам напрямую? — Это все равно что искать иголку в стоге сена, — сказал я. — Население этого города исчисляется как минимум сотнями тысяч. Без конкретного места, на которое можно ориентироваться, прямой поиск — это просто хождение, пока не повезет». Она прислонилась к перилам, глядя вниз на реку. — ...Я знаю, — сказала она. — Я просто... — она замолчала. Я ждал. — Могу я тебя о чем-то спросить? — сказала она через мгновение. — Валяй. — Ты целый час расспрашивал людей о ком-то, кого не знаешь, для кого-то, с кем только что познакомился, тратя на это свои собственные деньги. — Она не отрывала взгляда от реки. — Люди просто так... не поступают. Обычно нет. Не ради такого человека, как я. — Она сделала паузу. — Так почему же ты на самом деле помогаешь? — Я же сказал тебе, почему. — Ты сказал, что я выглядела так, будто мне нужна помощь. Она бросила на меня косой взгляд — в нем было что-то осторожное, что-то, что проверяло, будет ли ответ таким, каким она его ожидала. — Но это не та причина, по которой люди что-то делают. По крайней мере, по моему опыту. — В чем проблема помочь тебе? — спросил я. — Конкретно. Вопрос прозвучал иначе, чем я предполагал — более резко, менее риторично. Она посмотрела на реку. — ...Я полуэльф, — сказала она. Тихо. Так, как говорят факт, который научились произносить нейтрально, потому что все другие варианты произнесения были еще более болезненными. — Ах, — промолвил я. Я понял. Не в академическом смысле — я вырос в мире, где эта особая разновидность иррациональной ненависти имела свои формы и шаблоны, — но в прямом, непосредственном смысле человека, который наблюдал, как мир берет какую-то черту одного конкретного человека и превращает ее в категорию, заслуживающую наказания. Я знал, что предвзятое отношение к полуэльфам возникло не на пустом месте. Оно началось с Сателлы. С «Ведьмы Зависти», цвета ее волос и глаз и очертаний лица, которые были у этой девушки. А это означало, что мир взял лицо человека, которого я любил, и превратил его в нечто, чего люди боятся. Моя вина. Частично, косвенно, в цепочке причинно-следственных связей, которая вела от лаборатории Ехидны к Катастрофе и к четырем столетиям накопленного страха — моя вина. — Послушай, — сказал я. — Полуэльф, эльф, человек, получеловек — для меня это ничего не меняет. Категория — это не человек. — Я смотрел на реку. — Ненавидеть кого-то за то, как он выглядит, а не за то, что он делает, — это иррационально, а у меня мало терпения к иррациональности. За последний час ты вела себя исключительно разумно. Этого достаточно. Она на мгновение замолчала. Я наблюдал за ней краем глаза. Что-то происходило в ее выражении лица — что-то, пробивающееся из глубин, которые она тщательно скрывала от поверхности. — …Не говори так, — сказала она наконец очень тихим и совершенно искренним голосом. Она резко села на мосту, скрестив ноги, и закрыла лицо руками. — Тупица. Это слово ударило меня, словно рука, сжимающая что-то внутри моей груди. Я не отреагировал. Я сохранил совершенно нейтральное выражение лица, смотря на реку и приказал той части меня, которая только что отреагировала на слово, произнесенное определенным голосом, немедленно и полностью прекратить это. Потом что-то ударило меня. Или попыталось. Оно отскочило от моего автоматического барьера со звуком, похожим на звон маленького колокольчика — легкий удар, произведенный чем-то мягким и быстрым, обладающим действительно хорошим пространственным восприятием. Я обернулся. Кот. Парящий в воздухе. Серебристо-серый, маленькая, в данный момент смотрящий на меня с выражением лица существа, который нанес удар кулаком и обнаружил, что получатель остался необоснованно невредим. Дух — я сразу распознал сигнатуру Ода, и его вес был немалым. Великий Дух. Это было неожиданно. — Упс, — сказал дух голосом, который удалось сделать одновременно непринужденным и не совсем извиняющимся. — Немного увлекся. Ты не пострадал, правда? — Нет, — ответил я. — Ага! Так и думал. Он подплыл и опустился на макушку серебристоволосой девушки с непринужденной легкостью того, кто делал это десять тысяч раз. Она подняла глаза — руки опустились с лица — и выражение, которое было у нее, когда она посмотрела на него, было характерным выражением человека, слегка смущенного своим спутником, но при этом совершенно не желающего оставаться без него. — Пак, — сказала она с явной ноткой раздражения. — Он заставлял тебя испытывать чувства, — сказал Пак с большой уверенностью, словно это было достаточным оправданием. — Почувствовал, что настал подходящий момент. — Это не был подходящий момент. — Спорный вопрос. — Кот посмотрел на меня яркими глазами. — Привет. Я Пак. Великий Дух Огня, случайный страж нравственности, отцовская фигура для этой милой девушки. А ты кто? — Сатору Миками, — ответил я. — Просто маг. В настоящее время помогаю этой даме разыскать украденную вещь. — Лия, у тебя появился друг, — сказал Пак, обращаясь к ней с, казалось, искренним восторгом. — Он не… — она замолчала. Передумала. — …Он мне помогает. Вот и все. — Лия, — сказал кот терпеливым, поправляющим тоном, — когда незнакомец целый час распрашивает людей в рыночном квартале от твоего имени, тратя на это свои собственные деньги, это, как минимум, начало дружбы. — Я не просила его тратить свои деньги… — И все же он это сделал. Добровольно. О чем это говорит? Она выглядела так, будто хотела продолжить спор, но пришла к выводу, что он пойдет не в ее пользу. Она встала, поправила платье и посмотрела на меня с выражением лица, которое пыталось сохранять самообладание и почти удерживало его. — Я должна сказать тебе свое имя, — сказала она. — По-моему, я его еще не называла. — Не называла. — …Я Сателла, — сказала она. Я посмотрел на нее. — Это ложь, — сказал я. Выражение, промелькнувшее на ее лице, не было виной — это было удивление, характерное удивление человека, привыкшего к тому, что эта конкретная ложь остается неоспоренной. — Почему? — осторожно спросила она. — Это мое имя. Меня так зовут с тех пор, как… — Сателла носит только черное», — сказал я. — Я знаю это из исторических записей. А ты одета в белое. А ещё Сателла явно менее сговорчива. Она уставилась на меня. Пак, сидя на ее голове, принял выражение, которое я мог бы описать только как впечатленное против его воли. — Архивы, — добавил я. — Я много читаю. Старые документы, исторические хроники. Внешность Ведьмы Зависти хорошо задокументирована. — …Ох, — сказала она. Пауза. — …Я не думала, что кто-то это знает. — Большинство людей, наверное, и не знают. Еще одна пауза. Она посмотрела на свои руки. — …Меня зовут Эмилия, просто Эмилия, — сказала она. — Прошу прощения. Просто… люди иногда плохо реагируют на мой внешний вид, а когда я называю это имя, их реакция становится более... интенсивной. Это была привычка. Хм? Копирка? — подумал я, но вслух сказал: — Привычка, которая не говорит в пользу тех людей, которые сделали её необходимой, — сказал я. — Но я понимаю. Эмилия. — Я попробовал произнести это имя. — Хорошо. С этого мы и начнём. Что-то слегка изменилось в её выражении лица при звуке её собственного имени, произнесённого без колебаний и напряжения — что-то очень маленькое и быстрое, что появилось и тут же исчезло, ещё до того как она успела это выразить. Пак издал небольшой, довольный звук. — Он мне нравится, — объявил кот. — Лия, я думаю, нам стоит его оставить. — Мы не будем его оставлять, Пак… Он наклонил голову в мою сторону. — Откуда ты, что полуэльфы для тебя ничем не примечательны? — Далеко отсюда, — ответил я. — Очень далеко. Я путешествую уже долгое время. Правда, подумал я, во всех значимых смыслах. — Эмилия, — сказал я, не дав Паку задать дальнейшие вопросы. — Почему мы не можем привлечь к этим поискам городскую стражу? У них есть охват, которого у нас нет. Она замялась. Открытость последних нескольких минут слегка поубавилась — не до формальности начала, но до чего-то более осторожного. — Это… сложно, — сказала она. — То, что украли, — это… деликатная вещь. Привлечение официальных структур вызовет проблемы, которые будут хуже, чем если мы не найдем это. — она сделала паузу. — Больше я ничего не могу сказать. — Понятно. Я занес эту информацию в память: деликатный предмет, нужно избегать внимания официальных структур, следовательно, это что-то, что привлечет нежелательное внимание. — Тогда продолжим без них. У меня есть еще один человек, к которому стоит обратиться, прежде чем рассматривать другие варианты. Она кивнула. —..Спасибо. За то, что не давишь. — Это твоя проблема, — сказал я. — Я помогу с ней, но как именно — решать тебе. Она посмотрела на меня сбоку, с выражением лица человека, переосмысливающего что-то. И тут — крик. Высокий и внезапный, с боковой улицы слева. Мы оба остановились. Ребенок. Маленькая девочка с зеленоватыми волосами, сидящая на краю клумбы у стены здания, плачущая с той полной самоотдачей, с которой плачут дети. Заблудилась, очевидно — скорее испуганная и одинокая, чем раненая. Эмилия сразу же двинулась. Она перебежала улицу и присела на корточки еще до того, как я успел сориентироваться в ситуации, и ее голос уже звучал тем мягким тоном, которым она говорила, когда не играла никакой роли. — Эй, — сказала она ласково. — Все в порядке. С тобой все хорошо. Ты знаешь, где твои... Ребенок поднял глаза. Увидела серебристые волосы. Фиолетовые глаза. Лицо, от которого веками страха научили детей вздрагивать, еще до того, как они становились достаточно взрослыми, чтобы понять почему. Плач усилился. Эмилия отшатнулась — едва заметно, сдержанно — и встала. Она не показала этого на лице. У нее был опыт не показывать этого на лице. Но я наблюдал и заметил, как именно она собралась с силами после этого вздрагивания. Я подошел и опустился на одно колено рядом с ребенком. — Эй, — сказал я разговорным тоном. Не совсем успокаивающим — просто нормальным, непримечательным, тоном человека, у которого нет никаких особых намерений. — Как тебя зовут? Плач стих. По моему опыту, дети реагируют на замешательство — неожиданное заявление разрывает замкнутый круг, дает им что-то для осмысления. Ребенок посмотрел на меня влажными глазами. — ...Плам, — сказала она. — Плам. Хорошее имя. Я залез в карман и вытащил монету — золотую, что, вероятно, было излишне для данной задачи, но у меня было золото, и оно имело подходящую форму для того, что я имел в виду. — Ты знаешь, что это? — ...Монета, — сказала Плам с тем универсальным тоном, которым дети говорят, когда подозревают, что с ними разговаривают как с младенцами, и оставляют за собой право обидеться. — Верно. Я поднял монету на кончике среднего пальца. — Хочешь посмотреть, что я могу с ней сделать? Я подбросил ее вверх и дал ей подняться — а затем, в самой высокой точке, применил Минус с минимально возможной силой. Поле притяжения размером с монету. Монета остановилась. Зависла в воздухе на десять сантиметров над моей ладонью, медленно вращаясь и отражая дневной свет. Плам уставилась на нее. Плач полностью прекратился. — ...Как? — прошептала она. — Магия, — сказал я. — Это твоё, если хочешь. Я позволил полю слегка расшириться в её сторону. Монета поплыла — словно сама по себе, словно решила, что предпочитает её ладонь воздуху над моей — и опустилась ей в руку. Она сомкнула пальцы вокруг неё. Затем, с характерным экспериментальным любопытством ребёнка, которому только что дали новую игрушку и которое сразу же заинтересовалось изучением её пределов, она сама подбросила её вверх. Она остановилась. Зависла в воздухе. Она потянулась к ней; монета прилетела к ее руке. Она снова подбросила ее; она снова зависла. Выражение ее лица было необыкновенным. — Как ты это сделал, Сатору? — спросила Эмилия, стоя позади меня. Формальный тон теперь полностью исчез — она просто спрашивала, искренне любопытствуя, и вопрос звучал легко и прямо. — Я никогда не видела такой магии. — Это принцип притяжения, — сказал я. — Я называю его Минус. Это манипуляция локальной пространственной физикой — по сути, убеждение объекта в том, что конкретная точка в пространстве — это место, где он хочет находиться. — Я… не совсем это понимаю, — призналась она. — Большинство людей не понимают. Мне самому потребовалось некоторое время, чтобы объяснить это даже себе. — Я встал и повернулся к Плам. — Ты знаешь, где твои родители? Плам, которая была полностью поглощена монетой, подняла глаза и переключила свое внимание на вопрос с резкостью, свойственной ребенку, меняющему фокус. — Моя мама пошла... Она указала влево, на боковую улицу, идущую параллельно реке. — Она пошла туда. А папа — торговец! Он продает вещи! — Какие вещи? — Вещи! Еду. У него есть тележка и прилавок!. — Это облегчает задачу, — сказал я. — Пойдем их найдем. Плам, видимо, решила, что с мной ей комфортно, потому что она встала и взяла меня за два пальца свободной рукой — той, что не была занята монетой, — и начала идти в указанном ею направлении с уверенностью человека, решившего, что с ориентацией на местности теперь все в порядке. Эмилия пошла рядом со мной с другой стороны. — Ты хорошо ладишь с детьми, — тихо сказала она. Это было скорее констатацией факта, чем комплиментом — скорее замечанием, которое она не совсем ожидала сделать. — Они прямолинейны, — ответил я. — Они сразу говорят, чего боятся, и сразу говорят, чего хотят, и у них нет тех промежуточных слоев, которые делают взрослых такими сложными. — …Это интересный взгляд на вещи, — сказала Эмилия. Пак, который наблюдал за всем этим, сидя на голове Эмилии, ничего не сказал, и я начал подозревать, что у него есть мнение, которое он предпочитает придержать при себе. Посмотри на себя, подумал я в том тайном уголке, где я хранил все, что не произносил вслух. Великий Мудрец, блуждающий как потерянный ребенок по рыночному кварталу, в четырехстах годах от всего, что ему было знакомо. Как ты здесь оказался? Я знаю, как, ответил я сам себе. Лучше спросить, что будет дальше.

***

Поиски родителей Плам велись методично и дали результат уже через двадцать минут. Отец, как и было сказано, оказался торговцем — а точнее, торговцем фруктами и овощами с зелеными волосами, суровым лицом и выражением лица человека, у которого утро прошло не лучшим образом, но день, похоже, начинает налаживаться. Как только он увидел Плам, его выражение лица полностью изменилось. — Вот она — Плам, куда ты ушла? Твоя мама уже… — Он поднял ее на руки, и облегчение на его лице было таким, что не выглядело наигранным. Затем его взгляд перешел через голову дочери на меня, и облегчение сменилось чем-то более сложным. — Ты нашел ее, — сказал он. — Она нашла нас, — ответил я. — Вроде того. Он опустил Плам на землю — осторожно, так, как родители опускают детей, о которых только что перестали беспокоиться, — и посмотрел на меня с выражением лица человека, который испытывает благодарность, но не может подобрать слов, чтобы ее выразить. —Я думал, придется просить охранников ее поискать, — сказал он. — Она просто ушла, и я…— Он покачал головой. — Спасибо. Серьезно. Я твой должник. — Нет, не должник, — сказал я. — Но раз уж ты об этом заговорил — у меня есть вопрос. Мы ищем девушку, невысокую, с золотистыми волосами и красными глазами, ее, возможно, зовут Фелт, по крайней мере, так говорили некоторые. Ты что-нибудь знаешь? Он задумался буквально на долю секунды, прежде чем его озарило. — Фелт? Да, я знаю, о ком ты. Маленькая воровка, в основном орудует в трущобах, но когда работает, бегает по рыночному району. Он посмотрел на Эмилию — его выражение лица слегка изменилось, появилось то характерное невольное колебание, порожденное веками накопленных предрассудков, — а затем снова на меня. — Она что-то украла у твоей спутницы? — Что-то в этом роде, — сказал я. — Вообще-то, я видел, как она бежала чуть раньше — направлялась на юг, к нижнему кварталу. — Он сделал паузу. — Просто чтобы ты знал, приятель — с ней не шути. Девушка быстрая и у нее есть люди. Трущобы не особо приветствуют приезжих. — Я это учту, — сказал я. — Спасибо. — Спасибо тебе, — повторил он с чувством. Он посмотрел на Плам, которая снова с полной самоотдачей играла с парящей монеткой. — И эй… — Он потянулся за свой прилавок и достал предмет, завернутый в бумагу — судя по запаху, это был аппа, несколько штук. — Возьми это. Отказ не принимаю. Я взял это. К тому времени мать Плам вернулась с боковой улицы, прибежав в порыве облегчения и упреков, явно направленных на Плам, а не на нас, и мы ушли во время этой встречи с тихой эффективностью людей, которым не нужно видеть, чем это закончится. На улице Эмилия на мгновение замолчала. — ...Это было хорошо, — наконец сказала она. Тихо. Такое заявление, которое содержит больше, чем говорит. —То, что ты для нее сделал. — Это был часовой обход, — сказал я. — Приемлемая потеря. — Все равно. — Она посмотрела вперед, на улицу, открывающуюся в сторону нижнего квартала. — ...Спасибо. За все. Не знаю, что бы я делала без... — Она замолчала. Передумала. — ...Вообще-то, я бы справилась. Но это заняло бы гораздо больше времени. —Наверное, — согласился я. Она посмотрела на меня сбоку с выражением лица, которое пыталось не выглядеть удивленным, но терпело поражение. — Ты мог бы просто принять благодарность, — сказала она. — Я не очень в этом хорош, — ответил я. — Профессиональная особенность, — я добавил — А кем ты работаешь? — Сейчас? Охранником и помощником одновременно. — Я бросил на нее взгляд. — Для тебя, судя по всему, как минимум на ближайшие несколько часов. Я посмотрел на юг, где архитектура города меняла свой облик — камни становились древнее, улицы — уже, свет — иным, так, как всегда иначе в тех местах, от которых люди отвернулись. — Трущобы. Вот куда мы направляемся. — ...Да, — сказала Эмилия. Затем, тише: — ...Спасибо, Сатору. Я не ответил на это. Я посмотрел на юг и подумал о четырехстах годах истории, свидетелем которой я не был, и о мире, который мне предстояло изучать с нуля, и о том, что первый человек, с которым я по-настоящему поговорил в новом мире, имел лицо, которое я четыре года пытался перестать видеть в каждой отражающей поверхности. Правильно, Фарсаль? — подумал я, обращаясь к тому, что осталось от короля, построившего первую версию страны, в которой я стоял. Что ты думаешь о мире, который оставил позади? Ответа не последовало. Ответов никогда не было. Мы начали идти в сторону трущоб.

***

Трущобы находились недалеко от рыночного района. Во всех остальных смыслах это была совсем другая страна. Переход происходил постепенно, а потом резко — улицы сужались, камень под ногами менялся с уложенной брусчатки на утрамбованную землю с редкими обломками старого мощения, которое не заменили, когда оно растрескалось, здания переходили от ухоженных к терпимым и далее к просто заброшенным. Запах изменился. Звуки изменились. Свет изменился так, как он меняется в тех местах, где город перестал заботиться о том, что происходит с людьми внутри них — его стало меньше, как будто само солнце уловило намек. Я шёл сквозь это и чувствовал знакомый холодный груз чего-то, для чего у меня не было слова ни в одном из языков, на которых я говорил. Не жалость — жалость была слишком чистой, слишком отстранённой. Что-то больше похожее на свидетельство. Особое качество взгляда на то, что требует признания. —Эти люди, — тихо сказала Эмилия, стоя рядом со мной. Она почти остановилась, глазами скользя по фигурам, сидящим в дверных проемах, в узких полосках тени между зданиями, по детям, пробирающимся сквозь промежутки между постройками с ловкостью людей, которые из необходимости досконально изучили свое окружение. — ...Их просто оставили здесь. — Правительство решило, что этого района не существует, — сказал я. — Снаружи так и выглядит. — ...Ты недалеко от истины, — сказала она. Мягко. Не совсем соглашаясь — что-то тяжелее согласия, тяжесть человека, который знает о причинах больше, чем говорит. Я посмотрел на лица, мимо которых мы проходили. Фарсаль, наверное, умер во второй раз, глядя на это, — подумал я. Львиный Король что-то построил. Четыреста лет, и то, что он построил, привело к... этому. Среди прочего. Я еще не знал достаточно, чтобы составить полный отчет, но это была одна из записей в бухгалтерской книге, и она была не из мелких. — Нам нужно определиться с направлением, — сказал я, возвращая свое внимание к оперативной задаче. — Трущобы слишком велики, чтобы обыскивать их напрямую. Кто-то здесь знает Фелт. — Можешь попробовать спросить, — Эмилия замялась. — Но… люди в таких местах не легко выдают информацию о своих. У них свои правила, свои способы делать дела. Такая, как Фелт — она здесь живет, здесь действует — они будут ее защищать. Не потому, что она им обязательно нравится, просто потому, что так устроено, когда людям снаружи на тебя плевать. — Это справедливо, — сказал я. — Но пара монет меняет большинство расчетов. Она издала небольшой звук, который не был совсем неодобрением — скорее звуком человека, у которого было принципиальное возражение, но который принял, что это принципиальное возражение, вероятно, не выиграет этот конкретный спор. Я заметил мужчину, сидящего у стены здания, верхний этаж которого обрушился где-то в последнее десятилетие и так и не был восстановлен. Он был пожилым, худощавым, как человек, чьи отношения с регулярным питанием были нестабильными, и наблюдал за нашим приближением с осторожной, сдержанной энергией человека, научившегося не тратить лишних движений на то, что их не требует. — Я ищу девушку по имени Фелт, — сказал я. — У меня к ней деловое предложение, если я смогу ее найти. Знаете, где она обычно бывает? Он посмотрел на меня. Кратко посмотрел на Эмилию с выражением, которое я запомнил. Посмотрел снова на меня. — Ничего об этом не знаю, — сказал он. — Одна золотая монета за местонахождение, — сказал я. — Две, если оно конкретное. В его глазах явно промелькнул расчет — взвешивание риска разговора против конкретной реальности двух золотых монет, сопоставленное с той социальной экономикой, которая регулировала обмен информацией в этой конкретной части трущоб. Монеты победили, как это обычно бывало, когда маржа была достаточной. — Фелт-чан обычно тусуется возле Дома с добычей, — сказал он. В его голосе слышалось то особое качество, которое бывает у тех, кто делится информацией, решив, что это не предательство, потому что все и так об этом знают. — Большое здание, на северной стороне района, у входа, либо внутри стоит гигант. Не пропустишь. Я положил две монеты ему в руку, и он посмотрел на них с выражением лица человека, пытающегося решить, не слишком ли это хорошо, чтобы быть правдой. — Спасибо, — сказал я и повернулся к Эмилии. — Сатору, — сказала она тоном человека, который ведет счёт, — это… это много денег, которые ты потратил сегодня. Ради меня. — Это оправданно, — сказал я. — Информация стоит денег, и цена была достойна информации. — Дело не в этом». Она посмотрела на меня сбоку, между бровями появилась легкая морщинка, которая появлялась, когда она пыталась что-то обдумать. — …Ты потратил за один день больше денег, чем большинство людей в этом городе зарабатывают за месяц. Просто чтобы помочь кому-то, кого ты встретил сегодня утром. — Утро было продуктивным, — промолвил я. Она снова издала этот звук — не совсем неодобрительный — и тут Пак материализовался у нее за плечом, видимо решив, что это подходящий момент, чтобы снова включиться в разговор. — Лия, — сказал он весело, — я могу продержаться еще примерно три часа, прежде чем мне понадобится поспать. Просто чтобы ты знала. Без давления. — Я знаю, Пак. — Она посмотрела вперед, в направлении, которое указал мужчина. — …Мы близко, я думаю. — Духи подскажут мне, если тебе понадобится направление, — сказал он. Затем, обращаясь ко мне: — Ты смотришь на нее так, будто пытаешься что-то понять. — Я не пытаюсь, — отмахнулся я. — Да, смотришь, — сказал он приятным тоном человека, привыкшего быть правым в таких вещах. — Но ничего страшного. Ее нужно немного разгадать. — Пак, — сказала Эмилия с явной претензией. — Я просто поддерживаю. — С тобой иногда так сложно..., — сказала она и продолжила идти, а я последовал за ней, и Пак издал небольшой удовлетворенный звук и снова исчез.

***

Ритуал Эмилии по призыву духов был более спокойным и обдуманным, чем большинство магических процессов, которые я наблюдал. Она нашла относительно открытый участок на окраине трущоб — промежуток между двумя заброшенными зданиями, где земля была чистой, а воздух обладал той особенной атмосферой, свойственной местам, слегка удаленным от непосредственного шума окружающих улиц. Она опустилась там на колени без лишних слов и церемоний, позволила своей мане распространиться наружу с удивительной точностью для человека, чьи боевые способности я оценивал как значительные, но не исключительные, и просто — призвала. Духи пришли. Целая группа, маленькая и светящаяся, двигающаяся с той особенностью, присущей вещам, существующим чуть-чуть в стороне от обычных правил физического пространства. Они кружили вокруг нее в свободном, непринужденном порядке — притягиваемые качеством ее маны так же, как тепло притягивает близость. Ни один из них не подошел ко мне ближе десяти метров. Я заметил это так же, как всегда замечал — как факт, зафиксированный без особых эмоций. Духи всегда избегали меня. Не убегали, не реагировали с животным ужасом, как животное, столкнувшееся с хищником, просто — сворачивали в сторону. Держались на расстоянии с вежливой, но твердой последовательностью того, кто оценил ситуацию и пришел к выводу, что близость не в их интересах. Моя мана была слишком плотной, слишком сжатой, слишком принципиально непохожей на то, к чему они были настроены приближаться. Даже Ехидна однажды прокомментировала это — что у меня духовная близость коллапсировавшей звезды, что она имела в виду и как наблюдение, и как оскорбление. Я наблюдал, как Эмилия общается с ними — ее брови двигались мелкими, едва заметными движениями, как у человека, следящего за разговором на языке, который передается скорее через чувства, чем через слова, — и думал о разрыве между нами в этой конкретной области, а затем о том, как интересно, что человек, с которым я оказался сегодня рядом, был именно тем, кто мог делать то, чего я не мог. Возможно, это были взаимодополняющие недостатки. Через несколько минут она встала с видом человека, получившего четкие инструкции. — Сюда, — сказала она, указывая направо, и повела нас в часть района, которую я еще не обходил. Прогулка прошла в тишине. Вечер начал наступать — небо над рваной линией крыш трущоб переходило от бледно-золотого цвета позднего дня к более теплому, насыщенному оранжевому, предшествующему настоящему сумеркам. Длинные тени. Звуки района, входящего в свой вечерний ритм, отличающийся от дневного. Я думал об Эмилии. Не поверхностные мысли дня — отслеживание ее движений, чтение ее эмоционального состояния, замечание конкретных черт, в которых она была и не была похожа на человека, чье лицо она носила. Более глубокие мысли, которых я избегал в собственных интересах. В ней была половина души Сателлы. Это было единственное объяснение тому, что я считывал в её Оде — отпечаток, который был знаком каким-то особенным, невозможным образом, теплым так, как теплыми были вещи, которые я узнавал из времени до Катастрофы. Не идентично, не то же самое, но то же самое так, как фотография то же самое, что и человек, которого она изображает — можно увидеть соответствие, и это соответствие не делает её реальной, но и не отменить ощущение узнавания тоже нельзя. Другая половина души, разорванной экспериментами Ехидны, утраченной, по-видимому, в последующие годы — каким-то образом воссозданной в новом человеке, с новой историей, новым опытом, новым всем. В голове всплыла мрачная мысль. Я с силой подавил её, не дав полностью сформироваться, но она всё равно сформировалась за долю секунды, прежде чем я смог её остановить. Душа уже там. Потребуется лишь… Нет. Я полностью прервал эту мысль. Поместил её в тот уголок своего разума, где я хранил вещи, которые никогда не произойдут, запечатал её с той же окончательностью, с которой я относился к уже принятым решениям, и принял её снова, ясно и полностью. Эмилия не была компонентом. Она не была ресурсом. Она была человеком, родившимся в мире, который ненавидел ее лицо из-за моих провалов, прожившим жизнь, лавируя между этой ненавистью, проведшим сегодняшний день в поисках украденной вещи, при этом относясь ко всем встреченным людям с добротой, которую они в большинстве своем не отвечали взаимностью, и поблагодарившим меня за то, что я потратил деньги, которые мне были безразличны, как будто это было самым необыкновенным поступком, который кто-либо совершил для нее за последние годы. Сателла никогда бы мне этого не простила. Ни за что. Несмотря на все ее терпение по отношению к сомнительным методам, которые я применял на протяжении многих лет, были вещи, в которых она не шла на уступки, и Эмилия была одной из них. Я знал это, даже не нуждаясь в подтверждении. И помимо этого — просто, категорически, окончательно — я не мог этого сделать. Не с Эмилией. Не с кем-либо, кто никогда не делал ничего, заслуживающего уничтожения. Решено, сказал я себе. Не возвращайся к этому. — Сатору, — прозвучал голос Эмилии, мягкий и слегка неуверенный. — Ты только что выглядел… серьезно. Все в порядке? — Да, — ответил я. Она посмотрела на меня на мгновение с тем выражением лица, которое бывает у тех, кто решил принять ответ, в который не до конца верит. — Могу я тебя о чем-то спросить? — сказала она после паузы. — Спрашивай. — Твоя повязка на глазах. Она тщательно подбирала слова, как всегда, когда подходила к чему-то, не зная, как к этому подойти. — Ты явно видишь. Ты весь день ориентируешься в пространстве, иногда реагируешь на вещи еще до того, как они произойдут... — Она замялась. — Почему ты ее носишь? С твоими глазами что-то не так? — С моими глазами все в порядке, — сказал я. — Без повязки я вижу слишком много. Больше, чем мне нужно. Повязка фильтрует это. Она обдумала это. — ...Какие вещи ты видишь? — Структуру вещей, — ответил я. — Ману. Од. То, как устроено пространство. Без фильтра это происходит постоянно — как будто пытаешься вести разговор в комнате, где каждая поверхность — это еще и экран, на котором показывают что-то другое. Повязка позволяет мне выбирать, на что обращать внимание. Она на мгновение замолчала, обдумывая сказанное. — ...Звучит так, будто с этим трудно жить, — наконец сказала она, приложив палец к своей губе. — К этому привыкаешь, — ответил я. Она кивнула — небольшим, задумчивым кивком — и не стала настаивать. Я понял, что больше всего в Эмилии мне нравилось то, что она знала, когда нужно прекратить расспрашивать. У нее была чуткость, которая казалась наработанной — специфическая настроенность человека, у которого было много вопросов о себе, на которые другие не хотели отвечать, и который научился по этому опыту понимать, когда тема исчерпана.

***

Дом с добычей сразу бросался в глаза тем, что был больше всего вокруг. Не большой по каким-либо стандартам, кроме непосредственного контекста — в рыночном районе это был бы ничем не примечательный склад. В трущобах, в окружении зданий, которые десятилетиями проигрывали борьбу с силой тяжести, он выглядел как настоящий вызов. Древесина была новее. Конструкция была укреплена. Кто-то вложил в него деньги, а это означало, что кто-то ценил то, что находилось внутри. Я постучал. Три раза, решительно. Ответные шаги принадлежали чему-то значительно большему, чем средний человек — тяжелые, размеренные, вызывающие легкую вибрацию пола, которую я чувствовал подошвами ног. Дверь не открылась сразу. Наступила тишина, из тех, что означают: «Я оценил тебя через дверь». — Пароль, — сказал голос, похожий на валун, раздумывающий, катиться ли ему. — Я разрежу здание пополам, если ты не откроешь, — пригрозил я без единой нотки агрессии. Эмилия бросила на меня взгляд. Этот взгляд говорил о нескольких вещах, главная из которых была: Я понимаю, почему ты это сказал, и я не одобряю это, но я смирилась с тем, что мы это делаем. За прошедшее послеобеденное время я научился относительно эффективно читать ее взгляды. Пауза. Затем дверь открылась. Человек за ней был, как и предвещали тяжелые шаги и голос, огромным — гигантом в самом буквальном смысле, старым так, как стареет то, что было очень большим в течение очень долгого времени и износило эту огромность до состояния, выглядящего почти уютным. Седовласый, с грубыми чертами лица, с глазами, которые тщательно и всесторонне оценивали нас обоих, как это свойственно тому, кто достаточно долго обеспечивал безопасность на входе, чтобы оценка угрозы стала автоматической. — Старик Ром! Кто это?! — Голос изнутри — молодой, резкий, с характерной интонацией человека, который встревожен и пытается решить, означает ли тревога необходимость сражаться. — Мы пришли забрать то, что у нас забрали, — сказал я, обращаясь скорее к Рому, чем к голосу. — Желательно с оплатой. Мы предпочли бы, чтобы это была сделка, а не проблема. Ром посмотрел на меня. Посмотрел на Эмилию. Его взгляд на мгновение задержался на серебристых волосах и фиолетовых глазах — не с тем испуганным отвращением, что было в торговом квартале, а с чем-то более сдержанным, — а затем он отступил и впустил нас. Внутри дома-хранилища царил организованный хаос места, служившего одновременно складом и жилым помещением — ящики, стеллажи, стол со стулом, который выглядел так, будто был специально подобран для человека размеров Рома, а в дальнем углу комнаты, уже стоя на ногах, уже с ножом в руке, — невысокая девушка с золотыми волосами именно того оттенка, который я искал. Рубиновые глаза. Молодая — лет пятнадцати, может быть, хотя глаза выглядели старше. Одета практично... может быть, как человек, который много двигается и нуждается в одежде, не мешающей этому. Она посмотрела на Эмилию, и ее выражение лица изменилось с настороженного на что-то более резкое. — Старик Ром! — прокричала она, поднимая нож. — Почему ты их впустил?! Это она — это та девчонка, у которой я стащила регалию! —Они сказали, что пришли покупать, — ответил Ром, в его голосе слышалось спокойное терпение очень крупного мужчины, который вел подобные разговоры уже десятилетиями. — Выслушай их, Фелт. —Чёрта с два я буду... — Назови свою цену», — сказал я. Фелт посмотрела на меня. Нож не опустился, но ход разговора изменился. — …А? — Регалия, — упомянул я название вещи, которую она промолвила. — Она у тебя. Мы хотим его обратно. Вопрос в том, что ты хочешь взамен. Назови сумму. Она уставилась на меня на мгновение — тем особым взглядом, которым люди оценивают ситуацию, которая только что приняла неожиданный оборот. — Даже если я и не согласна с тем, что Сатору тратит свои деньги ради меня, — сказала Эмилия, стоя чуть позади меня, осторожным и тихим голосом, — я готова пойти на это, чтобы никто не пострадал. Глаза Фелт перемещались между нами, оценивая динамику ситуации. Затем они переместились на нож, потом снова на меня, и нож опустился — не убрали, просто опустили. Язык тела человека, который решил, что это стоит изучить, но не готов считать это решение окончательным. Хорошее решение. — …Ладно, — сказала Фелт. — Сколько у тебя? Я подошел к столу и сел, непринужденным движением человека, который решил, что это займет несколько минут, и не видел причин стоять все это время. Фелт наблюдала за этим с особой настороженностью человека, не привыкшего к тому, что люди чувствуют себя так непринужденно в ее пространстве. — Сорок святых монет, — сказал я. — Немедленная оплата. Тебе не нужно никуда идти и ничего делать. Прямо сейчас, через этот стол. Глаза Фелт тут же расширились — с той особой выразительностью, которую деньги вызывают у людей, выросших в трущобах и имеющих конкретное представление о том, что на самом деле означают тридцать святых монет. — Сатору! — раздался голос Эмилии из дверного проема, в котором слышался характерный тон человека, думавшего, что он готов к тому, что я скажу, но ошибшегося. — Это слишком... Я поднял руку в ее сторону. Я сам разберусь. Она издала звук — не совсем неодобрительный — и замолчала. Фелт прокручивала в уме цифры. Я мог видеть, как это происходит. — Сорок святых монет», — медленно повторила она. «Это… — Она замолчала, производя пересчет. — Это много, даже слишком, — сказал Ром с той прямолинейностью, свойственной человеку, который не усложняет то, что не нужно усложнять. Он смотрел на Фельт, а не на меня — взглядом человека, который хотел для нее чего-то и наблюдал, как появляется возможность, надеясь, что у нее хватит ума ею воспользоваться. — Фелт-чан, это больше, чем твой заказчик когда-либо собирался заплатить. Намного больше. — Я знаю, я знаю, — Фелт кусала внутреннюю сторону щеки. — Но мой заказчик… — Твой заказчик предложил сколько, пять, десять, двадцать? — спросил я. — Больше, чем десять, — ответила Фелт с легким оттенком защитной натянутости в голосе, свойственной тому, кто не любит, когда его дела точно оценивает посторонний. — Но у тебя этого пока нет, — сказал я. — А это у тебя будет сразу. Сегодня вечером. Сорок монет в твоей руке, прежде чем ты встанешь из-за этого стола. Фелт посмотрела на регалию — или туда, где, по-видимому, она находилась, спрятанная в кармане или где-то еще на ней. Затем на стол. Затем на Рома. — Она об этом думает, — сказал Ром, не обращаясь ни к кому конкретно. — Что означает, что она уже наполовину согласилась. — Старик Ром, — сказала Фелт тоном человека, который на тринадцать процентов раздражен и на восемьдесят семь процентов благосклонен, — заткнись. — Я просто говорю. — Ну, перестань просто говорить. — Она снова посмотрела на меня, все еще обдумывая предложение. — Мой подрядчик может предложить больше сорока. Если я пойду к ним с конкурирующим предложением... Ошибка. — Тогда иди, — сказал я. — Я подожду. Она моргнула. — …Ты подождешь? — Я подожду здесь, выпью чего-нибудь и посмотрю, что они предложат. Если они предложат больше сорока, эмблема их. Если нет, мое предложение остается в силе. Я огляделся по комнате, обнаружил на полке у стены что-то похожее на кувшин и посмотрел на Рома. Ром пожал плечами — огромным, неторопливым жестом человека, решившего, что эти люди, вероятно, задержатся здесь на некоторое время и могут с таким же успехом чувствовать себя комфортно. — Сок. Наливай себе. —Спасибо. Эмилия отошла от двери — блуждая по периметру комнаты с осторожным, заинтересованным вниманием человека, осматривающего пространство, в котором он не ожидал оказаться. Она посмотрела на меня из другого конца комнаты с выражением, которое примерно означало: «Не знаю, как ты функционируешь, но, полагаю, это работает». Фелт исчезла, чтобы отправить свое сообщение — через какой-то канал, которым пользовался ее наниматель, и я заметил, что это произошло быстро, что предполагало либо магию, либо ожидающего посредника поблизости. Ром опустился в кресло со скрипом дерева, который давал понять, что кресло уже не раз выдерживало его вес. В комнате воцарилась ожидающая тишина. Я налил себе чашку того, что оказалось, по-настоящему, соком — чем-то цитрусовым, лучше, чем я ожидал от дома с добычей в трущобах. Я выпил его и наблюдал, как свет, проникающий через высокие окна, менялся с золотистого на янтарный по мере наступления вечера. Эмилия подошла и тихо села напротив меня. — Сатору, — начала она достаточно тихо, чтобы это не разносилось по комнате. — Ты действительно не против всего этого? Всего? — Ожидания? Оно продуктивно. Я посмотрел на стакан. — Мне все равно нужно было присесть. Это был долгий день. — Я не это имела в виду. Она посмотрела на свои руки на столе — жест, который она делала, когда поднимала вопрос, в успехе которого не была уверена. — Сорок святых монет — это… это не те деньги, которые у людей просто так есть. Или которые они тратят на кого-то, с кем познакомились сегодня утром. Она замолчала. — Каковы бы ни были твои причины на самом деле — и я верю тебе, что ты хотел помочь — это больше, чем просто помощь. С тех пор, как мы познакомились, ты смотришь на меня так, будто пытаешься что-то понять. А я… Она замолчала. — ...Я не знаю. Я просто хочу понять. Я посмотрел на нее. — Ты напоминаешь мне кого-то, — сказал я. Это была самая большая правда, которую я был готов ей сказать, и я сказал это прямо. Она задержалась на мгновение, обдумывая это. — ...Кого-то важного? — спросила она. — Да. — ...Понимаю. — Она не стала настаивать. Опять эта чуткость — умение вовремя остановиться. Она посмотрела на стол. — Надеюсь, в хорошем смысле. — В самом лучшем смысле, — сказал я. Наступившая тишина не была неловкой. Она кивнула, один раз, совсем слегка, и на этом разговор закончился, и мы оба это поняли, и этого было достаточно.

***

Минуты тянулись. Ром достал откуда-то колоду карт и предложил Фелт сыграть, когда она вернулась после того, как передала сообщение, и Фелт согласилась с той непринужденностью, которая свойственна тому, кто играет в эту игру регулярно и рассчитывает на победу. Она быстро обращалась с картами — манипулировала ими с той же плавной точностью, с какой обращалась с ножом, хотя и в гораздо менее пугающем направлении. Я наблюдал, как они играют, следил за происходящим в комнате, пил свой сок и думал о Пандоре. Она все еще была жива. Все еще в этой эпохе, на четыреста лет впереди того места, где я ее оставил, и какой бы шедевр она ни сочиняла в мое время, он, по-видимому, либо завершился, либо эволюционировал во что-то новое. Вопрос заключался в том, знала ли она, что я здесь. Было ли это перемещение ее делом — последним ходом в спектакле предыдущей эпохи — или чем-то еще, какой-то другой переменной, которую я не до конца понял. Если она знала, что я здесь, у нее было четыреста лет на подготовку к тому, что бы она ни планировала дальше, а у меня — примерно один день контекстуальных знаний о современном мире. Это была значительная асимметрия. Единственное, что играло в мою пользу, — это то, что мои способности не уменьшились. Я остался таким же, каким был — та же сила, та же скорость, тот же набор инструментов, тот же мозг. Мир изменился, но я — нет, и это означало, что все, что она создала за четыре столетия, она создала, не зная, на что я способен сейчас. Она знала ту версию меня, которая существовала тогда. Она не знала ту версию, которая провела еще четыре года на дне скорби, из-за которой я стал значительно менее осторожным в том, сколько себя я вкладываю в дела. Что-то, что можно использовать, — отметил я. Затем я уловил звук. Не совсем звук — скорее смещение, изменение давления, специфическое атмосферное возмущение от чего-то, движущегося с очень высокой скоростью по воздуху на расстоянии, которое быстро сокращалось. Я поставил чашку. Присутствие вдалеке от этого здания было… интересным. Огромная сигнатура Од, яркая и чистая, организованная так, что говорила скорее о чем-то естественном, чем о натренированном — не о продукте десятилетий дисциплинированного обучения, а о проявлении чего-то, что просто было таким изначально. Божественная защита, их было несколько, сложенных слоями. Достаточно сильная, чтобы я отметил её так, как отмечаю вещи, требующие внимания. «Потомок Рейда», заключил я, глядя на меч у бедра обладателя этой сигнатуры. Специфический резонанс этого оружия был для меня безошибочно узнаваем, даже спустя четыреста лет. Я слегка повернулся на стуле, наклонившись в сторону стены, откуда приближалось присутствие, и — Клинок прилетел с совершенно другого направления. Вспышка — металл, отразивший последние лучи окружающего света, исходящий из теней за Эмилией, уже движущийся, уже набирающий скорость, нацеленный на промежуток между ее лопатками под таким углом, который мог выбрать только тот, кто знал, куда целиться. Я уже двигался, еще не успев домыслить эту мысль до конца. Расстояние между моим стулом и Эмилией составляло три метра. Я преодолел его за долю мгновения, гораздо быстрее, чем это обычно занимает, и ударил закутанную фигуру ногой с такой силой, что вопрос о прочности стены на мгновение стал актуальным. БУМ. Удар был не тихим. Фигура врезалась в стену, прошла через первый слой, вылетела с другой стороны в каскаде осколков дерева и пыли, а стол между нами и дверью перестал существовать как стол и превратился в набор компонентов, беспорядочно разбросанных по площади в форме стола. Эмилия резко обернулась, встревоженная. Ром вскочил на ноги. Фелт снова вытащила нож и прижалась спиной к дальней стене. Пак появился, серебристый и яркий, между Эмилией и всем остальным. — Сатору! — голос Эмилии — резкий, слегка запыхавшийся. — Что... — Кто-то в комнате, — сказал я. Мои глаза были прикованы к тени, где приземлилась фигура — к тому особому качеству тьмы, которое означало, что в ней кто-то находится и анализирует ситуацию. — Там был клинок. Звук из тени. Не боль — скорее что-то вроде удовольствия, мягкий выдох человека, которого ударили и который счел это интересным. —Ой-ой. Голос, донесшийся из темноты, делал сразу несколько вещей — был сдержанным, был чувственным, был того особого рода непринужденным, который использовался в качестве брони. — Хорошая скорость реакции. И удар тоже. — Пауза. — Ты сломал несколько вещей, человек с завязанными глазами. Она шагнула вперед, в то, что осталось от окружающего света. Женщина. Одетая в одежду, которая была выбрана специально для того, чтобы ее заметили, а затем специально для того, чтобы обеспечить движения, которые такая одежда обычно препятствует, что было либо противоречием, либо очень точной оптимизацией, в зависимости от приоритетов. Изогнутый клинок в ее оставшейся здоровой руке — другая рука находилась под углом, указывающим на то, что сустав был значительно перестроен ударом. Рука уже выравнивалась. Я наблюдал, как кость двигалась под кожей с неторопливой эффективностью тела, которое решило, что структурная целостность — это временная рекомендация, а не постоянное ограничение. Регенерация, отметил я. Высококачественная. Непрерывная. Не магическая — биологическая. — Подождите! — раздался голос Фелта с другого конца комнаты, несущий в себе нечто, что пыталось быть упреком, но звучало как тревога. — Ты… ты мой подрядчик?!» Глаза женщины переместились на Фелт с характерной интонацией человека, пересматривающего свою оценку инструмента в сторону понижения. — Была, — сказала она приятно. — Боюсь, что договоренность расторгнута. Ты не смогла обеспечить простую эмблему, маленькая крыса из сточной канавы». Приятность слегка поблекла по краям, сладость превратилась в едкость. — Так что сделка… — Завершена, — сказал я. — Да. Мы это уже установили. А ты кто на самом деле? Ее внимание вернулось ко мне. Глаза — темные, блестящие так, как бывают у тех, кого текущая ситуация искренне увлекает, — скользнули по мне с оценивающим выражением человека, одновременно оценивающего угрозу и фиксирующего что-то еще. — Ой-ой, — сказала она, — уже спрашиваешь мое имя? Мужчина в спешке. — Я предпочитаю знать имена людей, которые только что пытались вонзить клинок в спину моей спутнике, — сказал я. — Профессиональная привычка. Улыбка — характерная, острая, слишком самоуверенная. — Тогда запомните его. Эльза Гранхиерт. Охотница за потрохами. — Она наклонила голову. — И я очень надеюсь, что вы будете интересны. Изнутри. Она двинулась. Быстро — по-настоящему быстро, с такой скоростью, которая стала бы проблемой для большинства людей в большинстве ситуаций; клинки уже были в движении, еще до того как имя закончило выходить из ее уст. Она целилась в мой живот, что, как я заметил, соответствовало ее заявленному титулу. Я шагнул влево. Клинок прошел по воздуху. Ледяные копья Эмилии вылетели одновременно — три штуки, быстро и чисто, направленные на перехват. Эльза проскользнула сквозь промежутки с плавной, отточенной легкостью человека, который делал это столько раз, что оценка угрозы для тела происходила ниже уровня сознательного восприятия. Один копьё задело её плечо; она приняла удар, не сбавляя шага, и перенаправила его на Эмилию. — Эмилия, — сказал я. — Прекрати атаковать. Она посмотрела на меня — в её глазах мелькнуло замешательство, начало возражения. — Держи оборону, — сказал я. — Я с ней разберусь. Пак издал небольшой звук, который мог означать согласие, а мог и что-то другое. Выражение лица Эмилии стало не совсем уверенным, но следовало логике. Эльза приостановилась — наклонила голову, ослабив хватку на клинках. — Один на один? — сказала она с особой теплотой человека, только что получившего подарок. — Как мило. Все-таки человек чести~. Она снова бросилась на меня. Я позволил ей. Первые три удара были хороши — точны, последовательны, каждый из них был рассчитан на то, чтобы закрыть брешь, оставленную предыдущим. Я уклонился от всех трех, каждый раз двигаясь на минимально необходимое расстояние, изучая ее схемы. Она была быстра. Она была искусна. Она четко достигала верхней границы категорий угрозы для большинства людей. Я не был «большинством людей». — Ты не сопротивляешься~, — заметила она, поворачиваясь, и клинок описал дугу под низким углом, который разорвал бы кому-то живот, будь тот кто-то неподвижен. Я отклонился в сторону. — Это жалость? Я не люблю жалость, человек с завязанными глазами. — Наблюдение, — сказал я. — Я люблю знать, с чем имею дело, прежде чем вступать в бой. — И с чем ты имеешь дело~? — С кем-то быстрым, — сказал я. — Хорошее распознавание паттернов. Регенерация непрерывная, но не мгновенная — есть двухсекундная задержка при полном восстановлении структуры, короче при поверхностных повреждениях. Ты отдаешь предпочтение правой стороне, когда наступаешь, опускаешь левое плечо на полтакта раньше, чем меняешь направление. Она остановилась. В течение целой секунды она стояла совершенно неподвижно. — ...Мой Од, — сказала она. Игра поблекла — совсем чуть-чуть, как тончайшая трещина в ее сдержанном удовольствии, характерное выражение лица человека, который только что понял, что ситуация, в которой он находится, отличается от той, которую он оценил. — Ты действительно наблюдал. — В этом и заключается наблюдение, — сказал я. Она бросилась в атаку. На этот раз я не отступил. Я шагнул навстречу, внутрь дуги лезвия, и ударил ее по левому локтю с силой, рассчитанной так, чтобы сделать именно то, что было нужно. Рука согнулась. В неправильном направлении. Звук, который она издала, не нуждался в описании. Она развернулась — впечатляюще, на самом деле, рефлекс был отличным — и подняла правый клинок, нацелившись мне в горло. Я позволил ему приблизиться. Позволил приблизиться настолько, чтобы она поверила, что это было полное посвящение, а затем в последний момент сдвинул голову на два дюйма вправо и в замах ударил ее локтем по челюсти. Она отлетела вбок. ХЛОП. В стену — на этот раз не сквозь нее, а просто в нее, достаточно сильно, чтобы деревянная панель, в которую она врезалась, потребовала замены. Она отскочила, приземлилась на ноги с плавным восстановлением равновесия и низким центром тяжести, как человек, которого раньше швыряли в стены и который научился работать с импульсом. Ее левая рука уже выравнивалась. Челюсть встала на место со слышимым щелчком. Теперь она улыбалась — игра сменилась на что-то более искреннее и значительно менее комфортное для тех, кто находился в комнате. Вот кем она на самом деле была под маской: человеком, которому это нравилось, причем именно так, что не имело никакого отношения к работе. — Вот это, — сказала она, — было действительно чем-то стоящим. — Я сдерживался, — сказал я. — На случай, если тебе это не было ясно. Улыбка расширилась. На этот раз она набросилась на меня с обоими клинками — левый снова работал в полную силу, что подтвердило точность моей оценки в две секунды — и скорость возросла, комбинации стали сложнее, корректировки в середине серии — быстрее. Лучше. Она перенастроилась после первой перепалки и сразу же применила это. Все равно недостаточно. Я следил за ее клинками и проскальзывал в промежутках между ними с точностью человека, который рассчитал, куда каждый из них полетит, еще до того, как он туда долетел, и когда она перестаралась с выпадом, к которому я подводил ее в течение последних трех обменных ударов, я схватил ее за запястье. — Я же говорил, что немного похвастаюсь, — сказал я, почти у ее уха, и у нее было время это осознать, прежде чем я двинулся. То, что последовало за этим, строго говоря, не было сложным. Это было просто применение пространственного принципа — той же логики парадокса Зенона, на которой держался мой барьер, — примененного активно, а не пассивно. Черепашка и Ахиллес. Пространство между ее клинком и моим телом, разделенное пополам, разделенное еще раз пополам, бесконечно, математическое решение, которое вселенная реализовала, потому что я ей это велел. Она чувствовала сопротивление, чувствовала, что с расстоянием что-то не так, но не могла понять, в чем дело. — Я не могу… — она толкнула, сильно, приложив к клинку всю свою силу. Он не сдвинулся. — Что это такое~? — Магия Инь, — сказал я. — Я делю пространство между клинком и моим телом пополам. Непрерывно. Клинок никогда не сможет преодолеть оставшееся расстояние — деление на половины бесконечно. Это старый парадокс, который перестает быть теоретическим, когда у тебя есть точность, чтобы воплотить его в реальность. Она посмотрела на свой клинок. Посмотрела на меня. Что-то изменилось в ее выражении лица — то изменение, которое бывает у человека, пришедшего к выводу, который ему не нравится. Я схватил ее запястье, приложил нужное усилие к прямому удару в грудь и ударил ее со всей силой, которую решил использовать. БУМ. Стена дома с добычей перестала существовать в том месте, где она проходила. Ударная волна устремилась вперед раньше нее — это была волна давления, которая одновременно обрушилась на оставшуюся мебель и на сохранившуюся конструкцию ближайшей стены здания и пришла к совершенно разным выводам в отношении того и другого. Стол, уцелевший после первого обмена ударами, не выдержал этого. Дверная коробка треснула. С потолка посыпалась пыль. Эмилия подняла щит из льда — она предвидела это, что я отметил с одобрением. Пак обернул её дополнительным слоем защитной магии, которую могли обеспечить великие духи. Фелт упала на пол за ящиком, руководствуясь рефлекторным инстинктом самосохранения человека, который понял, что во время насилия лучше держаться низко — это разумная политика. Ром уперся в дальнюю стену, которая приняла его вес с разной степенью энтузиазма. Облако пыли и обломков с дальней стены осело. Эльза приземлилась на том, что раньше было внешней стороной дома с добычей, а теперь было просто снаружи. Она поскользнулась по грязи, ударилась о второй обломок, поглотила его и остановилась в примерно вертикальном положении. Я прошел через дыру, которую пробил в стене. Она стояла. Одежда была повреждена. Правая сторона её лица имела вид, который предполагал, что костная структура работала над собой. Её глаза, когда они нашли меня, имели характерный вид человека, который перестал играть и пришёл к чему-то более фундаментальному — гнев человека, который столкнулся с реальным пределом и счёл его невыносимым. — Это~, — сказала она, — действительно больно. — Да, — сказал я. — Я знаю. Она посмотрела на свои руки — правая двигалась легко, левая слегка зацеплялась за последний сустав, который еще не до конца встал на место, — и снова на меня. — Кто ты~? — спросила она. Не театральная версия вопроса. Настоящая. — Просто Маг, — сказал я. Она рассмеялась — коротко, резко и искренне, несмотря ни на что. Затем она снова набросилась на меня. Распознавание паттернов, которое впечатляло в первом раунде, теперь работало против нее — у нее было слишком много данных, слишком много обменных ударов, и она пыталась синтезировать их в контратаку в реальном времени, когда контратака была недоступна. Я позволил ей пройти через все попытки. Удар клинком — уклонился. Финт с переходом в захват — перенаправил. Комбинированный подход, рассчитанный на то, чтобы подавить время реакции объемом — ответил на каждый отдельный момент. Затем я ударил её в живот прямым ударом. Я ударил её по лицу следующим ударом. Я ударил её дважды в туловище, пока она ещё обрабатывала первые два удара. Она как тряпичная кукла врезалась в остатки внешней стены дома с добычей, которая к этому моменту имела структурную целостность лишь в виде сильных намеков и не способствовала ничем значимым для остановки её продвижения. Она вылетела с другой стороны в каскаде дерева и упала на землю. Подернулась. Лежала неподвижно мгновение. Потом начала подниматься. Регенерация теперь шла медленнее — не остановилась, но заметно давала о себе знать, запасы, из которых она черпала силы, истощались быстрее, чем раньше. Синяки на лице исчезали дольше. Рука двигалась примерно на семьдесят процентов от прежнего диапазона. — Твоя регенерация, — сказал я, аналитически глядя на нее, — имеет пределы. Она не бесконечна. Она черпает силы из чего-то, и что бы это ни было, его запасы истощаются. Она посмотрела на меня с земли, одной рукой опираясь на землю, а другой все еще работая над собой. — ...Ты наблюдал все это время, опять~, — сказала она. Теперь голос был мягче — игра в основном исчезла, сменившись чем-то, что было либо искренним уважением, либо искренней ненавистью, а возможно, и тем, и другим. — Всегда, — сказал я. Именно тогда я это почувствовал. Присутствие, которое я заметил ранее — то, которое я идентифицировал как потомка Рейда, — больше не находилось на расстоянии. Оно было здесь, рядом, прибыв в какой-то момент во время последнего обмена репликами со скоростью, подтвердившей, что моя первоначальная оценка была слишком осторожной. Я слегка повернулся. Мужчина стоял на краю разрушенного периметра дома с добычей, впитывая ситуацию с той спокойной, всеобъемлющей внимательностью, которая присуща тому, кто привык к подобным сценам и не теряет самообладания. Красные волосы. Униформа королевского рыцаря. Меч — меч Рейда, во всех значимых отношениях — у его бедра. Молодой, но держащийся с непринужденной уверенностью человека, который был исключительным достаточно долго, чтобы это стало для него лично ничем не примечательным. Он сначала посмотрел на Эмилию. — Леди Эмилия, — сказал он. — Вы не пострадали? — Я в порядке, Райнхард. — Она была позади меня, и в ее голосе в равной мере слышались облегчение и остаточное напряжение. — У нас был... инцидент. — Вижу. Его взгляд переместился на состояние дома, где хранилась добыча, затем на Эльзу, а потом на меня. Оценка ситуации была методичной и неторопливой. — Святой Меча, — сказала Эльза, сидя на земле, тоном, который выражал несколько вещей, в том числе отсутствие страха, хотя ей это не совсем удавалось. — И человек с завязанными глазами, который бьет, как усиленный Уль-Гоа из магической пушки. Она обдумала это. — Похоже, сегодня просто не мой день~» «Позвольте мне закончить это», — сказал Райнхард и взял один из лежащих мечей. — Эй. Я посмотрел на него. — Это мое. Он повернулся ко мне с вежливым, слегка озадаченным выражением лица человека, который не ожидал именно этой фразы. — …Прошу прощения? — Я сказал, что это моя добыча. — Я сохранял ровный тон. — Я занимаюсь этим последние десять минут. Я бы предпочел закончить это. Пауза. — Со всем уважением, — сказал Райнхард с искренней вежливостью и легким оттенком «Я не до конца понимаю это, но отнесусь к этому профессионально», — вы проделали здесь значительную работу, и я Вам благодарен. Однако, как член Королевской гвардии, устранение угроз леди Эмилии входит в мои... — Пусть он это закончит, — неожиданно сказала Эльза с земли. Мы оба посмотрели на нее. — Если меня собираются убить, — сказала она с легким оттенком смирения человека, который проиграл и подходит к уходу с эстетическими предпочтениями, — я бы предпочла, чтобы это сделал человек с завязанными глазами. Святой Меча слишком… — она подобрала слово, — обычен. Я посмотрел на Райнхарда. Он посмотрел на меня. — Только на этот раз», — сказал он с характерным тоном человека, делающего уступку, которую он уже счел разумной, но хотел, чтобы это было отмечено. Я повернулся к Эльзе. И именно в этот момент появилось присутствие — не Райнхард, не что-то из того, что я уже отслеживал. Что-то другое, сверху, показание в Оде, которое обладало качеством, которое я узнал с холодным осознанием, пронзившим мою грудь, как что-то твердое. Фактор ведьмы. Бедствие. Воздействие на вектор. Не Эльзы. Не то, что я зафиксировал в этом районе. Что-то внешнее, приближающееся, падающее сверху с особым весом чего-то, что было брошено намеренно. Я двинулся. Один шаг, два, расчет вектора завершился за долю секунды до удара. Земля, на которой я стоял две секунды назад, издала звук, который был значительно более драматичным, чем звук вообще может быть, и земля там превратилась в нечто, что раньше было землей, а теперь стало примером того, что происходит, когда реальность противоречит сама себе. Недоразумение логики и пространства. Эльза, которая была в процессе умирания, просто… исчезла. Не убежала. Не сбежала в обычном смысле. Взрыв превратил место, где она находилась, в место, где ее больше не было, а где она была сейчас, я не смог сразу определить. Она это пережила, — отметил я. Интересно. Я осмотрел ближайшую окрестность. Ничего. Сигнатура «Фактора Ведьмы» разрядилась и рассеялась. Астерия. Рейнхард держал меч наготове, оглядываясь. — …Ты это почувствовал? — Да, — ответил я. — Что это было? — Что-то, что мне нужно выяснить, — сказал я, что было верно и содержало столько информации, сколько я был готов поделиться с человеком, с которым познакомился примерно четыре минуты назад. Он посмотрел на меня на мгновение с выражением лица человека, который нашел частичный ответ и решал, стоит ли настаивать. Он решил не настаивать. — Эльза Гранхиерт, — сказал он. — Ее нужно найти. — Согласен, — ответил я. — Но не сегодня. Он согласился с этим, что кое-что рассказало мне о его суждениях. Он повернулся к разрушенному строению — Дому с добычей, который проиграл спор с вечерними событиями и теперь более точно описывался как набор материалов, сложенных в грубую форму здания, — и повысил голос. — Все внутри в порядке? Изнутри раздался кашель. Затем: — Прекрасно, спасибо, что спросил! — Голос Фелт, резкий и нетронутый. Значит все было в порядке. — Мы в порядке, — сказала Эмилия, появляясь в отверстии в стене с Паком на плече и тонким слоем штукатурной пыли на платье, которую она уже счищала. Ром вышел из-за ее спины — гигантский и бесстрастный, рассматривая состояние своего здания с выражением лица человека, проводящего оценку ущерба, которую он ожидал с того момента, как в дом вошли незнакомцы. Я огляделся. — Я должен возместить ущерб за здание? — спросил я в шуточной и одновременно серьёзной манере. Райнхард бросил на меня взгляд. — По закону — да. Но поскольку я не на службе в этот день... Он сделал паузу, с той особенной манерой, которая присуща тому, кто выносит уже заранее принятое решение. — Я закрою на это глаза. — Ты плохой рыцарь, — сказала Эмилия, и в ее голосе прозвучала легкая нотка — облегчение, переходящее в юмор теперь, когда непосредственная необходимость в напряжении миновала. Она посмотрела на меня с той же легкостью, а под ней — с чем-то более теплым и прямым. — И Сатору. Ты ужасный охранник. — Я сохранил тебе жизнь, — сказал я. — Ты разрушил здание. — Побочный результат. Она издала звук, который пытался не быть смехом и проигрывал. — …Ты действительно сохранил мне жизнь, — признала она. Появилась Фелт, пробираясь сквозь обломки с привычной легкостью человека, для которого передвижение по руинам — навык, приобретенный с опытом. В руке у нее было что-то — она протянула его, и эмблема отразила последние лучи вечернего света ярким вспышкой насыщенного красного цвета. — Вот, — сказала она Эмилии. Не невежливо — просто прямо. — Забери эту штуку. Мне она больше не нужна. Слишком много хлопот за слишком мало денег. Эмилия взяла его. Подержала в руках мгновение — облегчение на ее лице было едва заметным, но вполне реальным. Внимание Райнхарда приковалось к ней в тот же миг, как только она появилась в поле зрения. Я наблюдал, как изменилась его осанка. Не драматично — в Райнхарде ван Астрее не было ничего драматичного, насколько я мог судить. Но изменение было реальным: изменилось то, как он занимал пространство вокруг себя, его осознанность поднялась на несколько уровней. Он оказался рядом с Фелт, прежде чем она успела полностью осознать, что с ним произошло. — Твое имя, — сказал он тихо и прямо. — Как тебя зовут? Фелт посмотрела на него. Затем на его руку на ее плече. Затем на его лицо. — А тебе-то что? — спросила она. — Это важно. Пожалуйста. Твое имя и возраст. — ...Фелт. Пятнадцать, может, шестнадцать. Фамилии нет. — Она потянула руку — он удержал ее, не грубо, но с той особой твердостью, которая свойственна тому, кто решил, что это необходимо. — Эй! Отпусти меня, ты... — Прошу прощения, — сказал Райнхард, и он был искренен — я мог это достаточно ясно прочитать — но не отпустил ее. Старик Ром двинулся. Я встал между ним и Рейнхардом, прежде чем тот полностью определился с направлением. — Ром, — проговорил я пытаясь зацепить его внимание. Он посмотрел на меня. На его огромном лице отражалось несколько вещей — защитный инстинкт, оценка уровня угрозы, взвешивание возможности вмешательства. Я встретился с ним взглядом. — Он не хочет ей вреда, — сказал я. — Что бы это ни было, он не причиняет ей боли. Ром стоял так долгое время — такое время, которое бывает у крупных людей, двигающихся медленно, потому что вес их решений соответствует весу их тел. Затем он успокоился. Не расслабился — успокоился, а это разница, разница между выбором ждать и выбором остановиться. — Это верно, — сказал Райнхард. — Простите, Леди Фелт Я должен попросить вас пойти со мной. Есть дело, которое я не могу объяснить в двух словах и которое требует вашего участия. — Я никуда не пойду с каким-то рыцарем, которого только что встретила! — Я понимаю, — сказал он. — Но это не может ждать. Он посмотрел на меня — прямой взгляд, в котором одновременно содержались вопрос и просьба, взгляд человека, который за последние четыре минуты решил, что мое мнение о ситуации стоит учесть. У меня не было достаточно информации, чтобы дать ему полезный ответ. — Я не знаю, что вы все видите в этой регалии, — сказал я, — но, судя по вашей реакции, это важно. — Так и есть, — сказал он. — Тогда разберись с этим. — Я посмотрел на Фелт. — Он не причинит тебе вреда. В этом я уверен. Фелт посмотрела на меня с выражением лица человека, который злится, но при этом анализирует информацию в моем голосе и, вопреки своей воле, приходит к выводу, что гнев не принесет пользы. — …Ладно, — сказала она. — Но ты… — она указала на Рома, — Старик Ром, ты придешь за мной, да? Если что-то пойдет не так? «Всегда», — сказал Ром. Это единственное слово прозвучало очень громко. Рейнхард кивнул мне — короткое, искреннее подтверждение — и затем, забирая за собой Фельт, просто исчез. Исчез. Быстр. Дом с добычей — или то, что от него осталось — затих. Я повернулся к Рому и залез в карманное измерение, которое я использовал для вещей, к которым мне нужен был доступ, но которые я не хотел носить при себе. —Лови, — сказал я и бросил ему мешок. Сорок монет, вес точно рассчитан. Он поймал его одной рукой, посмотрел на него с выражением лица человека, который ожидал меньшего. —Это было не нужно, — сказал он. —Я сказал Фелт, что заплачу сорок, — ответил я. — Она не успела их забрать. Кто-то должен. Он посмотрел на мешок. Затем на меня. На огромном лице произошло нечто, что у человека меньшего роста было бы более заметным проявлением эмоций. — ...Спасибо, — сказал он. Это слово прозвучало грубо и прямо и означало несколько вещей. Я кивнул и повернулся к Эмилии. Она смотрела на эмблему в своей руке, затем на небо над разрушенной крышей — вечер уже полностью опустился, и первые звезды начали проступать в углубляющемся синем небе над горизонтом столицы. — Все хорошо, что хорошо кончается, — я подвёл итоги. Она посмотрела на меня взглядом, в котором читались усталость, облегчение и еще что-то, скрытое под обоими. — ...Спасибо, Сатору, — сказала она. Тихо — такой тишиной, которая означала нечто. — Правда. Не знаю, как бы все сегодня сложилось без тебя. — Все бы было хорошо, — сказал я. — В конце концов. — ...Может быть. — Она улыбнулась — небольшой, искренней улыбкой, такой, что доходила до глаз, не задумываясь. — Но так было лучше. Прошло несколько секунд — таких приятных, которые бывают между людьми, пережившими за день столько, что им не нужно заполнять каждую паузу. — У тебя нет, где остановиться, — сказала она. — Верно? Она проницательная. — Пока нет, — ответил я. — ...Тогда пойдем со мной. — Она замялась — не потому, что сомневалась, а просто взвешивая слова. — В особняк. Где я живу. Там есть место, и... — Она замолчала. Затем продолжила: — ...Это будет лучше, чем если ты будешь искать ночлег в городе. — Я согласен, — сказал я. — Спасибо. Она кивнула — в этом кивке было облегчение, и еще что-то, что я заметил, но не стал слишком внимательно изучать. Как по сигналу, со стороны главной дороги, ведущей в район, донесся звук колес по камню. Караван, довольно хорошо укомплектованный, двигался с характерной для людей, которым нужно куда-то ехать и которые ждали, пока кто-то прибудет, прежде чем они смогут туда отправиться, эффективностью. Водителем была молодая женщина — с розовыми волосами, в униформе служанки, сидящая с осанкой человека, который проявлял терпение дольше, чем ему было комфортно. Она посмотрела на нас двоих. На разрушенное здание. На покрытое пылью платье Эмилии. На меня. —Леди Эмилия, — сказала она отрывистым тоном человека, у которого было несколько чувств по поводу текущей ситуации и который упорядочивал их по приоритету. — Вы отсутствовали несколько часов. Был ли объезд в столицу действительно необходим? И... Ее взгляд переместился на меня с явным намеком на то, что она уже сформировала свое мнение... — Кто этот глупо одетый мужчина с завязанными глазами? — Это было грубо, — сказал я с видимым протестом.

[Арка 1: Там, Где До Сих Пор Лежит Пепел]