Тени Его Разрушенного Мира

[Арка 2: Первые Шепоты]

[Сатору]

Утренний свет проникал сквозь шторы мягко и неторопливо. Я медленно приподнялся, почувствовав приятное хрусткое щелчком в позвоночнике, и оглядел комнату. Отполированное дерево. Запах лаванды — слишком сильный, такой парфюм, который наносит человек с ярко выраженными предпочтениями. Удобная кровать, из тех, что служат веками и призваны служить вечно. У изножья кровати стояли две горничные, ожидая. Одна с розовыми волосами, коротко подстриженными, как у девочки. Другая с синими волосами, с асимметричной широкой прямой челкой, аккуратной. Рам и Рем. Эмилия представила их вчера вечером в тот короткий промежуток между прибытием в особняк и тем, как все разошлись спать. Рэм смотрела на меня так, как смотрят на мебель, поставленную в неудобном месте. Отстраненно. С легким неодобрением. Рем была другой. Воздух вокруг нее обладал особым качеством — холодным, металлическим, едва уловимым давлением убийственного намерения, которое она так старалась сдерживать. Острые глаза. Неподвижное лицо. Все было сдержано, за исключением слабого подергивания пальцев у ее бока. — Жуть какая, — подумал я с ноткой иронии. — Доброе утро, — сказал я. Рам слегка наклонила голову. — Доброе утро, Гость. — Я бы предпочел, чтобы меня называли просто Сатору, — сказал я. — Вчера ты так меня называла. — Вчера это было неформально. Розвааль-сама попросил нас относиться к вам как к настоящему гостю до дальнейшего уведомления. Гость — это правильная форма обращения. — Она сказала это вежливо. Вежливость была очень натянутой. — Ладно. — Я посмотрел на синеволосую. — А ты — Рем? Эмилия мне так сказала. — Да, Гость-сама. — Ее голос был нейтральным в том особом смысле, который свойственен тем, кто решил, что нейтральность безопаснее всего остального. — Ваша одежда была постирана и подготовлена. Она в шкафу. Верно. Вчера вечером я переоделся в что-то для сна. Настоящий сон, наконец-то — а не те четырехчасовые дневные дремоты, сидя в одежде, на которых я держался последние четыре года. Восемь часов, лежа, в кровати, предназначенной для сна. Моя мана поддерживала тело достаточно хорошо, чтобы ее недостаток не убил меня, но была разница между выживанием без сна и настоящим сном, и прошлая ночь напомнила мне, какова эта разница. — Спасибо, Рем, Рам. Я перевел взгляд с одной на другую. — Я выйду через несколько минут. Рэм повернулась, чтобы уйти. Рем пока не двигалась — ее глаза еще на секунду задержались на мне, выполняя какие-то последние вычисления. Затем она последовала за сестрой. Я смотрел, как закрывается дверь. С ней будут проблемы, — отметил я про Рем. Не сразу. Но убийственное намерение было реальным, и оно было направлено конкретно на меня, и то, что его породило, не исчезнет само собой. Мне нужно было понять причину, пока она не переросла в актуальную проблему. Я оделся, нашел повязку на глазах там, где оставил ее на тумбочке, и вышел в коридор. Эмилия ждала снаружи. Она просветлела, увидев меня — тот особый, непринужденный блеск человека, который искренне рад видеть другого и не задумывается, уместно ли это показывать. Серебристые волосы отражали свет коридора. Белое платье на ней было уже отглажено и выглядело аккуратно. — Сатору! Ты хорошо спал? — Лучше, чем за последние годы, — ответил я, и это была правда. — Мне приснился сон, который казался слишком реалистичным. Она прикрыла рот рукой и засмеялась — тихо и быстро. — Я очень рада, что тебе нравится в поместье. Она сделала паузу, а затем продолжила с чуть большей решимостью. — В столовой уже накрыли завтрак. Присоединишься ко мне? Розвааль тоже хочет тебе кое-что сказать. — Конечно. — Я пошел рядом с ней. — Какой он, этот Розвааль? Она задумалась над вопросом. — Он… эксцентричный. Он очень заботится о том, что для него важно. Просто выражает это так, что порой трудно понять. — Она замолчала. — Он также очень сильный маг. Наверное, самый сильный из тех, кого я лично встречала, до... — Она остановилась. — До меня? — предположил я. Она посмотрела на меня сбоку. — ...Я хотела сказать, до того, как приехала в столицу. — Не одно и тоже? — подумал я. — Понятно. Она снова тихо рассмеялась. Остаток пути мы прошли в непринужденной тишине. Особняк был странным. Я заметил это еще вчера вечером, но дневной свет сделал это еще более очевидным — геометрия была неверной настолько последовательно, что это не могло быть случайностью. Коридоры под странными углами. Комнаты, которые казались больше, чем позволяли бы наружные стены. Лестница, которой, я был почти уверен, не было вчера вечером, когда я поднимался в свою комнату. Либо Розвааль встроил в само здание архитектуру пространственной манипуляции, либо я что-то упускал в том, как оно функционировало. Любая из этих возможностей заслуживала внимания.

***

Столовая была гораздо просторнее, чем того требовали размеры домохозяйства. Длинный стол. Высокий потолок. Рам и Рем уже стояли у стен, сохраняя внимательную неподвижность людей, которые умеют быть рядом, не навязываясь. Пак материализовался у привычного кресла Эмилии, паря с непринужденной легкостью духа, решившего, что это его место по праву долгого обитания. Я занял стул, с которого мне было хорошо видно дверь. Привычка. Затем вошел Розвааль. Я почувствовал его Од ещё до того, как увидел его. Слишком плотный. Слишком многослойный — как будто прижимаешь ладонь к стене и обнаруживаешь, что на самом деле это множество стен, сложенных друг за другом, каждая из которых принадлежит к разному веку. Душа, несущая на себе груз более чем одной жизни. Не одержимость, не совсем. Что-то более сознательное, чем это. В Оде чувствовалась накопленная целеустремленность, словно нечто, что делало одно и то же в течение очень долгого времени и сжало каждое повторение в единое непрерывное намерение. Он вошел в комнату так, как некоторые люди входят в комнаты — словно комната была неполной, пока он не появился. Его одежда была необыкновенной. Темно-фиолетовая справа, бледно-фиолетовая слева, огромный плащ, созданный для того, чтобы его заметили, шляпа, которая должна была выглядеть нелепо, но каким-то образом не до конца справлялась с этой задачей из-за абсолютной приверженности эстетике. Белый грим. Несочетающиеся глаза — желтый и голубой — которые перемещались по столу с оценивающей скоростью чего-то значительно более бдительного, чем предполагало его поведение. Они остановились на мне примерно на полсекунды дольше, чем было необходимо. Он знает, — подумал я. Не догадывается. Знает. Не мое имя. Моего имени больше не существовало — я убедился в этом накануне, наблюдая за реакцией людей на меня и не обнаружив ничего, что указывало бы на то, что имя Сатору Миками существует в чьей-либо памяти или записях. Какую бы историю ни переписали, меня из нее тщательно вычеркнули. Но Великий Мудрец — это, по-видимому, он знал. Или подозревал с достаточной уверенностью, чтобы это было практически то же самое. Он сразу же вернулся к спектаклю, что подтвердило: спектакль был именно этим. — Ой-ой~! — Он развел руки в приветливом жесте, который занимал чуть больше места, чем требовалось для приветливого жеста. — Какой неожиданный гость нашел дорогу к нашему скромному столууу~. — Маркграф Мейзерс, — сказал я. — Верно~! — Он устроился во главе стола с той непринужденностью, которая свойственна человеку, сидящему во главе стола уже очень долгое время. — Розвааль, однако, подойдет. Здесь мы все друзья~. — он продолжил. Он широким жестом указал на еду, которую Рам уже раздавала эффективными, неторопливыми движениями. — Пожалуйста~. Мы поговорим, пока будем есть~. Еда была хороша. Сытная, что соответствовало особняку, но не навязчиво. Розвааль провел первые несколько минут в приятной беседе о пустяках — комментируя погоду, день Эмилии в столице, какие-то мелкие дела, связанные с поместьем. Я ел, наблюдал за ним и ждал. Затем он положил вилку с небольшим, точным звуком и посмотрел на меня. — Эмилия-сама рассказала мне, что вы оказали ей значительную помощь в столице~. Дело с эмблемой, неприятная женщина с клинками~. — Он махнул рукой. — Считайте, что я Вас поблагодарил. От себя и от всего дома~. А теперь. Эмилия-сама? Его разноцветные глаза остановились на мне с тем особым чувством, которое возникает, когда человек доходит до того момента, о котором он на самом деле хотел поговорить. — Назови своё желание. Власть, деньги, жилище, знания, связи — всё, что в пределах моих значительных возможностей предоставить~. В комнате на мгновение воцарилась тишина. Эмилия посмотрела на меня. — Я хочу стать официальным охранником Эмилии, — сказал я без доли сомнения. Эмилия тихонько ахнула. Её щеки слегка порозовели. — С-Сатору...? Розвааль театрально приподнял брови. На одну настоящую секунду — на самом деле меньше, чем на секунду — клоунская маска соскользнула, и под ней проглянуло нечто более сложное и внимательное. Затем улыбка вернулась, став чуть острее. — Ин…тересная просьба~, — сказал он. — Не власть, не богатство. Должность. Пауза. — Конечно, просьба удовлетворена~!. Эмилия смотрела на меня с тем особым выражением лица, которое бывает у тех, кому нужно убедиться в том, что они только что услышали. — Ты действительно хочешь это сделать? Ты не обязан, Сатору. Помочь мне один раз — это уже больше, чем сделали бы большинство людей. Привязать себя к моему дому — это... — Я знаю, — сказал я. — Я хочу. Были причины. Практические причины, которые я честно обдумал и которые оставались практичными, даже если я не особо хотел их подробно анализировать за завтраком. Эмилия была частью того, что мне нужно было понять. Ситуация с Сателлой, с запечатанной душой, с фрагментом, который, по-видимому, за четыре столетия превратился в нечто новое — Эмилия была в центре всего этого, и мне нужно было быть рядом с этим центром, чтобы защитить её. Вот какие причины у меня были. Они были реальны. Просто я также знал, что выражение её лица, когда я сказал «Я хочу», как-то воздействовало на ту часть меня, которую я пытался скрыть за практичной внешностью, и я отметил это и перешёл к другому. — Верно, — сказал я, не давая ей продолжить. — Что именно Розвааль хотел мне сказать? Она моргнула — слегка озадаченная сменой темы. Затем она выпрямилась и мягкий румянец сменился более сосредоточенным выражением. — Это… возможно, лучше объяснить с учетом контекста», — сказала она. Она посмотрела на Розвааля. — Действительно~. — Розвааль слегка откинулся назад, скрестив пальцы на столе. — Ты не в курсе текущей политической ситуации~, да? Позволь мне быть кратким~. Примерно полтора года назад королевская семья Лугуника перестала существовать~. Чума, болезнь — происхождение неизвестно, пути распространения неизвестны, полностью неизлечимая ни магическими, ни обычными средствами~. Каждый член рода, начиная с Его Величества Короля и заканчивая всей линией. Все они. Исчезли. Я обдумал это. — Каждый, — сказал я, будто стараясь подтвердить его слова. — Каждый~. — В голосе Розвааля слышалось нечто, что было не совсем удовольствием и не совсем горем — скорее похоже на человека, описывающего правила игры, в которую он играл уже долгое время. — Что создало некую проблему преемственности~. Понимаете, Драконий Завет требует, чтобы на троне сидел правитель королевской крови~. Без этой крови завет распадается~. Защита королевства становится… неопределенной~. — Значит, Дракон выбирает кого-то, — сказал я. —Пятерых~. — Он наклонил голову. — В королевском дворе появились пять эмблем, каждая из которых обозначила свою кандидатку~. Пять женщин, избранных заветом Волканики, чтобы побороться за сорок второй трон~. Королевский отбор~, так сказать~. Я посмотрел на Эмилию. Она смотрела на свою тарелку. Затем она подняла глаза, и на ее лице отразилось то особое сочетание решимости и опасения, которое появлялось у нее, когда она бралась за дело, зная, что оно будет трудным. — Я одна из пяти, — сказала она. — Эмблема, которую ты помог мне вернуть в столице, — это и есть она. Моя кандидатура на сорок второй трон Лугуники. Я на мгновение замер, обдумывая это. Эмилия. Претендующая на трон Лугуники. Лицо женщины, которую я последние четыре года пытался извлечь из-под песков Аугрии, на теле другого человека, в другом веке, сидящей напротив меня за завтраком и говорящей, что она станет королевой. — Мир, подумал я, —обладает поистине извращенным чувством юмора. — Ладно, — сказал я. Эмилия моргнула. — …Это все? — Что еще ты хочешь, чтобы я сказал? —Не знаю. Большинство людей реагируют на эту информацию… — Она замолчала. — Полуэльф, похожий на Ведьму Зависти, пытается стать правителем страны, которую Ведьма Зависти едва не уничтожила. У большинства людей по этому поводу сильные чувства. — Большинство людей — это не я, — сказал я. — Ты хочешь стать правительницей. Ты думаешь, что сможешь что-то изменить. Это твое дело. — Я посмотрел на свою еду. — Моя задача — убедиться, что ты не умрешь, прежде чем у тебя появится шанс это выяснить. Наступила тишина. Затем Эмилия посмотрела на меня так, как она иногда смотрела на меня — словно пытаясь найти грань между тем, что я говорил, и тем, что я имел в виду, и не будучи полностью уверена, что это разные вещи. — Спасибо, — тихо сказала она. Розвааль наблюдал за этим обменом с видом человека, которому это казалось чрезвычайно интересным, но который профессионально делал вид, что это не так. — Розвааль, — сказал я, — твоя одежда. — ~Хмм? — Она напоминает мне кого-то, кого я знал. Кого-то, давным-давно. Эстетика шута. — Я сохранял ровный тон. — Похожий вкус в драме. Что-то шевельнулось за его несочетающимися глазами. — О~? И кто же это мог быть~? — Гектор. — ответил я в своей голове. — Никто из тех, кого ты мог бы встретить, — сказал я в реальности. — Старая история. Он принял это с небольшим театральным пожатием плеч и потянулся за чашкой чая, и разговор пошел дальше, и я заметил, что он не удивился намеку на то, что у меня есть старые истории, связанные с чародеями. Он просто отнес это к разряду «известного». — Он знает, — подтвердил я. — Или почти знает.

***

После обеда я побродил по поместью. В этом особняке пространство вело себя странно. Я подозревал об этом ещё за завтраком, но прогулка по нему подтвердила, что архитектура действительно нестандартна — причём не хаотично, а систематически, словно кто-то с конкретной целью и, потратив немало времени, применил к зданию принципы пространственного смещения. Коридоры, которые не должны были соединяться, соединялись. Комнаты, которые должны были быть соседними, не были. Библиотека, мимо которой я однажды прошел снаружи, казалось, имела внутренние размеры, которые снаружи не могли вместить. Я прошел через нее и подумал о доме с добычей. Фактор Ведьмы, который я почувствовал еще до исчезновения Эльзы. Почерк Бедствия — для меня безошибочно узнаваемый, потому что я сражался с ним. В частности, против трех сестер, которые делили его: Астерии, Меланты, Мортианы. Ведьма Бедствия, Ведьма Отчаяния, Ведьма Смерти. Один Фактор Ведьмы, разделившийся между тремя носителями, что было настолько необычно, что стоило отметить, когда я впервые столкнулся с ним на землях Карараги 400 лет назад. Сражение было тяжелым — вероятно, самым тяжелым до самой Катастрофы. Я справился с ним, с трудом, и извлек их Фрагмент Фактора Бедствия. Или я думал, что извлек его. Пандора, вероятно, украла его во время моего 400-летнего отсутствия. Если в доме с добычей присутствовала сигнатура Полномочия Бедствия, то из этого следовал один из трех выводов: кто-то воссоздал его, кто-то носил с собой фрагмент, о котором я не знал, или с структурой Фактора Ведьмы происходило что-то еще, чего я пока не понимал. Ни один из этих выводов не был утешительным. Я подумал о более широком контексте. Од Лагуна — первоначальный дух, молчаливый администратор структуры мира — действовал через баланс. Он создавал таких людей, как Сателла. Таких людей, как Райнхард ван Астрея. Существ, значительно превосходящих человеческий базовый уровень, любимых миром таким образом, что это выражалось в виде неестественных способностей, потому что что-то в структуре мира требовало наличия этих способностей. Я понимал это в предыдущую эпоху, но события развивались слишком быстро, чтобы я мог вникнуть в их последствия. Если Райнхард существовал — а мир любил его больше, чем Сателлу, это я мог прочитать в его Оде, — то в этой эпохе было что-то, что требовало такого уровня реакции. Од Лагуна не создавал своих чемпионов без причины. Мир создавал противовесы, потому что что-то нуждалось в уравновешивании. А это означало, что на противоположном конце весов что-то собиралось. Что-то, что требовало, чтобы самый сильный Святой Меча в истории находился именно в этом веке. — Полномочия, — подумал я. — Антитеза Од Лагуны. Каким бы ни был источник — и я все это время задавал не тот вопрос. Дело не в отдельных Факторах Ведьм. Дело в структуре, которая их порождает. Под Властями скрывается нечто, до чего я так и не докопался. Я остановился. Я не знал, когда перестал думать о том, куда иду. В коридоре, в котором я находился, на одной стене висели гобелены, а на другой — книги, что было необычным сочетанием, а на двери в конце коридора было вырезано что-то очень бледное и очень тщательно продуманное. Надпись маны. Почти невидимая — профессиональная работа, нанесенная слоями, рассчитанная на то, чтобы быть практически незаметной для большинства людей. Я толкнул дверь. Меня встретила библиотека, огромная библиотека. Полки до потолка, который не должен был быть таким высоким. Книги повсюду — упорядоченные, хотя система мне не сразу стала понятна. Неподвижный воздух с тем единственным запахом, который прожил здесь достаточно долго, чтобы обрести собственный характер. А на стремянке в центре, скрестив ноги, с книгой на коленях, сидела девушка. Высокая для своего возраста — пропорции были слегка нарушены, как это бывает у существ, чья физическая форма создана искусственно, а не естественно. Длинные светлые локоны. Красно-фиолетовое платье с белой и золотой отделкой, в котором было что-то старомодное и слегка царственное. У нее был вид человека, который очень долго оставался в одном и том же возрасте. Она была создана из маны. Я ясно это чувствовал — не человек, даже не дух, случайно принявший человеческую форму. Нечто более искусственное. Существо, которое было создано, специально и с большим мастерством, именно в этой форме. Великий Дух. Палец Великого Духа прослеживал строку текста на странице. Она еще не подняла глаз. Потом подняла. Голубые глаза — острые, старые, несоответствующие лицу, с чем-то, что было либо розовым узором в виде бабочки, либо действительно необычной структурой радужной оболочки. Они нашли меня, проанализировали и широко раскрылись. — Ты…? В этом единственном слове заключалось многое. Удивление было одним из них. Узнавание — другим, хотя я никогда не встречал ее, и мое узнавание было из вторых рук. Я вошел внутрь и позволил двери закрыться за мной. Она меня знает, подумал я. Но не лично. Возможно, по записям. Возможно, по словам кого-то. — Здрасьте, — сказал я. — Великий Дух этой библиотеки? — Меня зовут Беатрис, и я, по сути, не просто какой-то дух. — Ее голос был резким — с ноткой резкости человека, у которого есть четкие предпочтения относительно того, как к нему обращаются, и который не стесняется их выражать. — Беатрис-сама, значит. Книга захлопнулась. Звук был слишком громким для книги, закрывающейся в тихой комнате. Она посмотрела на меня тем взглядом, которым кто-то проводит быструю и всеобъемлющую оценку. — Объяснись, полагаю, — сказала она. — Как кто-то вроде тебя вообще может существовать во плоти в эту эпоху? Это не должно быть возможно. — Долгая история, — сказал я. — У Бетти есть время, — сказала она. — На самом деле, значительно больше времени, чем ты думаешь. Я огляделся по библиотеке. Потянул стул от ближайшего стола — простой деревянный, функциональный — и перетащил его на разумное расстояние от ее кресла. Не слишком близко, чтобы не теснить ее. Не слишком далеко, чтобы не выглядеть уклончиво. Я сел. Беатрис наблюдала за этим с выражением лица, которое не было ни теплым, ни холодным — с той особой нейтральностью, которая свойственна человеку, обнаружившему что-то действительно интересное, но еще не решившему, что делать с этим интересом. — На самом деле все очень просто, — сказал я. — И в то же время — нет. Ее взгляд на мгновение задержался на мне. — Начинай, — сказала она.

***

Стул был деревянным и неудобным — так бывают стулья, созданные исключительно для функциональности, без малейшего учета мнения человека, который на них сидит. Я всё равно сел на него и посмотрел на Беатрис. Она смотрела на меня с той осторожной, пристальной внимательностью, с которой человек проводит оценку, намереваясь завершить её, прежде чем сказать что-либо ещё. — Прежде чем мы пойдем дальше, — сказал я, — я хочу знать, кем, по-твоему, я являюсь. Что ты уже знаешь. Она еще на мгновение задержала взгляд. Затем заговорила. — Я слышала о тебе от матери и, полагаю, из записей. Ты — Великий Мудрец — это не вызывает сомнений. — Она слегка наклонила голову. — Твоя мана значительно сжата, но плотность под ней — это не то, что можно полностью скрыть от человека, который читает ману уже четыре столетия. Цвет маны не соответствует этой эпохе — четыреста лет назад мана была темнее. Более глубокий синий. Сейчас она светлее. Твоя мана, по сути, старого цвета. — Пауза. — Моя мать также описывала вашу внешность. Повязка на глазах. Волосы. Рост. Ты подходишь под описание. — Твоя мать, — сказал я. — Ехидна. Она не подтвердила это словами. Достаточно было того небольшого гудения, которое она издала. — Я догадался, — сказал я. — Библиотека была второй подсказкой. Первой была конструкция Од на тебе — она создала тебя, это можно прочитать. Немногие люди в истории могли бы создать подобное, и только у одного из них была бы конкретная причина для этого. — Я оглядел полки. — Одержимое стремление к сбору знаний лишь подтвердило то, что я и так подозревал. Беатрис ничего не ответила. Ей и не нужно было. — Значит, ты знаешь, что я Великий Мудрец, — сказал я. — Вот чего я не понимаю. Ты это знаешь, и сидишь здесь, говоря мне, что это общеизвестно. Но это не так. Я провел вчерашний день, подтверждая это. Эмилия думает, что Шаула была Великим Мудрецом. — Мужчины и женщины, торговцы, продавцы не узнали меня. Никто не узнал меня ни как иначе как странного мага с завязанными глазами, который прибрел откуда-то. Я посмотрел на неё. — У остального мира история отличается от той, которую ты описываешь. Выражение лица Беатрис изменилось — на нейтральном лице появилась небольшая морщинка между бровями. — Это невозможно, я полагаю. Исторические записи ясны. Великий Мудрец — это Сатору Миками. Высокий мужчина, светло-голубые, почти серые волосы, белая повязка на глазах, темная одежда. Это задокументировано. — Тогда документация существует только здесь, — сказал я. — Или что-то изменило документацию везде. Она помолчала. Обдумывала это. — Тщеславие, — сказал я. — Пандора. Она действовала четыреста лет, пока меня не было. Переписать записи вполне в ее силах. Она переписывает факты — это ее Полномочие. История — это просто факты, о которых договорились достаточно давно. Последствия этого отразились на выражении лица Беатрис с заметной тяжестью. — Почему, собственно, это не коснулось меня? — спросила она. У меня была мысль. — Как долго ты находишься в этой библиотеке? Она посмотрела на меня. — Примерно четыреста лет, полагаю. — И за это время как часто ты уходила отсюда? Пауза. Короче, чем следовало бы. — …Редко. Фактически, почти никогда. То есть — никогда. Я фыркнул: — Черт. Да ты просто чертовски увлеченный хикикомори. Беатрис моргнула. — Что это вообще значит? Её тон явно не был настроен на шутки. — Неважно. Эта библиотека — пространственная магия, — сказал я. — Беатрис, это карманное пространство — насколько я понимаю, оно не полностью связано с внешним миром. Что бы ни делала Пандора с историческими записями, она делала это с миром. Эта комната не полностью находится в мире. Ты сидела в пузыре четыре столетия, и перезапись тебя не коснулся. — Я сделал паузу. — Я не знаю, что произойдет, если ты выйдешь наружу. Ты можешь забыть, кто я, в тот момент, когда переступишь порог. Она обдумала это с сосредоточенной неподвижностью человека, прорабатывающего последствия. Пандора находится в этом мире уже четыреста лет, никому не мешаемая, — подумал я, переписывая историю, формируя то, что знают люди, строя то, что она строит. А я вошел сюда вчера без карты и без контекста. — Она что-то делала с этим временем, — сказал я, отчасти себе под нос. — У нее всегда есть цель. Она не действует без нее. — Культ Ведьмы, — сказала Беатрис. Я посмотрел на нее. — Полагаю, это самое значительное явление эпохи после Катастрофы, — продолжила она. — Религиозная организация, построенная вокруг поклонения Ведьме Зависти. По рассказам, которые мне передавали разные поколения Розвааля, они появились примерно двести пятьдесят лет назад. С тех пор они действуют — сея разрушение, преследуя ту цель, ради которой они существуют. — Она сделала паузу. — У них есть лидеры. Их называют архиепископами Греха. Каждый из них обладает силой, называемой Фактором Ведьмы — или чем-то, производным от него. Вот это было интересно. — Какие факторы? — спросил я. — Те, о которых я знаю: Лень, Жадность, Похоть, Обжорство, Ярость. Она произносила каждое имя с точностью человека, цитирующего заученный список. — Я не знаю конкретных способностей. Я не знаю имен нынешних носителей. То, что Розвааль описывал на протяжении многих лет, было противоречиво — разные Розваали имели разный уровень доступа к этой информации. Ее выражение лица было сдержанным, но не спокойным. — Они опасны. В этом все рассказы сходятся. Я обдумал это. Факторы ведьм, используемые культом, построенным вокруг худшей формы Сателлы. Религия, поклоняющаяся катастрофе, унесшей жизни миллионов. Кто-то организовал это, построил для этого инфраструктуру, решил, что это полезно. Пандора, подумал я. Или кто-то, действующий по ее указанию. — Беатрис, — сказал я, — мне нужно все, что у тебя есть. Все, что различные Розваали рассказывали тебе за последние четыреста лет — политическое, военное, культурное, все, что может иметь отношение к делу. Ты сможешь это сделать? Она посмотрела на меня на мгновение с выражением лица человека, решающего, готов ли он провести следующие несколько часов в разговоре. — На самом деле, это не маленькая просьба, — сказала она. — Нет, — согласился я. Еще мгновение. Затем она расставила ноги, снова скрестила их, немного по-другому устроилась в кресле и начала.

***

Она говорила долго. Я выслушал всё до конца — о политической перестройке континента после Катастрофы, о медленном восстановлении Лугуники на новой территории, о появлении на западе торговых территорий, которые, судя по всему, выросли из того, что я заложил в Землях Карараги четыре века назад. — Хошин Диких Земель, — подумал я. — По крайней мере, это уцелело. Образование Совета Мудрецов. Обновление и вступление в силу Драконьего Завета. Различные войны, различные короли, медленное накопление четырех веков человеческой истории, движущейся в том конкретном направлении, в котором человеческая история обычно движется, когда ее оставляют на произвол судьбы. А затем исчезновение королевской семьи. Чума. Пять кандидатов. Отбор. Беатрис предоставила то, что у нее было, — в одних областях это было обширно, в других скудно: карманная библиотека фильтровала информацию через призму того, чем с ней решили поделиться различные поколения Розваалей, а это означало, что политическая история была подробной, а реальность на уровне улиц — скудной. К тому времени, как она закончила, качество света, проникающего сквозь окружающее сияние библиотеки, изменилось так, что создавалось впечатление, будто снаружи прошло некоторое время. — Спасибо, — сказал я, и это было искренне. Она посмотрела на меня с выражением лица человека, которому давно не благодарили за информацию и который решал, как к этому отнестись. — Не делай это более странным, я полагаю, — сказала она. Я встал, вернул стул примерно на то место, где нашел его, и направился к двери. — Сатору Миками, — сказала Беатрис. Я остановился. — Если я выйду из этой библиотеки, — сказала она ровным голосом, — и забуду, кто ты... — Пауза. — В таком случае я предпочла бы знать, что я дала тебе то, что у меня есть. Я оглянулся на нее через плечо. Она смотрела на ближайшую к ней книжную полку, а не на меня — это было характерное, нарочитое невнимание человека, который сказал что-то, что не хочет, чтобы в этом слишком пристально вникали. — Принял к сведению, — сказал я. — Спасибо, Беатрис. — А, чуть не забыл! Объяснение почему я здесь, в будущем — я просто моргнул. — я сказал в очень поспешной манере и вышел из библиотеки. Она издала какой-то звук, который означал сразу несколько вещей, но меня уже не было там.

***

Коридор перед библиотекой был обычной ширины, а на левой стене висели гобелены, которых я не заметил, когда входил. Такова пространственная логика этого особняка. Рам стояла примерно в трех метрах от двери, держа в руках связку чего-то, похожего на картошку, с выражением лица человека, который шел куда-то и решил остановиться именно здесь. — Здаров, Рам, — сказал я и продолжил идти. — Повязка, — ответила она. Я остановился. Обернулся. — Ты только что назвала меня Повязкой? — Это самое узнаваемое в тебе, — сказала она с интонацией человека, высказывающего разумное замечание. — У тебя нет обычного лица. У тебя нет титула, который я обязана использовать. Повязка — это точно. — Сводить человека к одной черте — это довольно необычное оскорбление, — сказал я. — На самом деле, это самая интересная черта. — Рам переложила картошку в другую руку. — Ты только что был в библиотеке Беатрис-сама? — Да. — И она тебя не выгнала? — Почему она должна была меня выгонять? — Ее терпение по отношению к гостям не безгранично, — сказала Рам. — Большинство людей, случайно натыкающихся на эту библиотеку, уходят оттуда быстрее, чем вошли. Она посмотрела на меня с тем спокойным, слегка резким выражением лица, которое появлялось у нее, когда она была более внимательна, чем позволял предположить ее тон. — Ты, видимо, не ушел не по своей воле. — У нас был плодотворный разговор, — сказал я. Она моргнула несколько раз, впитывая эту информацию. — Хм. — Она что-то заметила. — Тебе что-то нужно, Повязка? Проницательная. — Обычная библиотека. Не волшебная — с ней я пока наелся. Что-нибудь по общей истории, текущим событиям. Справочные материалы. — Первый этаж. Дверь с номером 7А. Наверное, найдешь. — Спасибо. — Пока не благодари меня, — сказала она. — Ты можешь заблудиться с этой штукой на глазах. — Я прекрасно вижу! Она подняла картошку и продолжила идти туда, куда собиралась, а я спустился вниз.

***

Библиотека на первом этаже была именно тем, что мне нужно, и не содержала ничего лишнего. Четыре ряда полок, удобной высоты, книги расставлены по темам по системе, которая стала вполне понятной, как только я потратил пару минут на то, чтобы разобраться в её внутренней логике. Никакой пространственной магии. Никакого окружающего сияния. Просто книги, стол с двумя стульями и лампа, работающая на масле, пропитанном маной. Я начал выбирать книги. Эпоха Великой Катастрофы. История восстановления после Катастрофы. Тома по политическому ландшафту. Толстый фолиант о Культе Ведьм, который явно был написан кем-то, обладающим неполной информацией и имеющим сильные предубеждения. Контраргумент, который расходился с первым почти по всем существенным пунктам. Три тома о современной политической структуре континента. Книга о Драконьем Завете, которая была агиографической, но все же полезной для понимания фактической картины. «Сторожевая башня Плеяд: краткое изложение», которую я открыл с особым интересом и нашел раздражающе расплывчатой и неточной. «Развитие культуры Карараги», которую я читал с странным ощущением, видя, как то, что я передал одному человеку четыре века назад, описывается как древняя традиция. Я прочитал всё. Я читал так, как всегда читал, когда мне нужно было быстро восполнить пробел — не линейно, не терпеливо, а со скоростью, которую мой мозг мог обрабатывать, когда я не утруждал себя замедлением его работы для обычного использования. Перекрестные ссылки. Составление карты. Отмечание противоречий и откладывание возникших вопросов на потом. «Культ Ведьм был организован». Это было самое важное, что книги рассказали мне в совокупности. Не толпа, не собрание фанатиков — организованная структура с внутренней иерархией, последовательной доктриной действий и возможностями, которые, по-видимому, делали их постоянной проблемой для всех крупных держав на континенте на протяжении последних двух с половиной столетий. Архиепископы были передовым отрядом этой организации, и книги скупы на подробности, потому что люди, писавшие их, не имели тесного контакта с архиепископами и не выжили с неповрежденными записями. — Кто-то построил эту структуру, — снова подумал я. — Более двухсот пятидесяти лет. Кто-то, обладающий терпением, долгосрочной целью и способностью поддерживать организационную целостность на протяжении всего этого времени. У Пандоры было все три. Или у того, кого Пандора запустила в действие. Часы улетали куда-то, где я их не отслеживал. Я прочитал двадцать шесть книг, прежде чем почувствовал первую волну усталости — не совсем физической, скорее особой усталости от непрерывной обработки информации, наконец достигшей своего предела. Я встал, положил книги примерно туда, где их нашел, и вышел. В коридоре было темно. Не вечерняя темнота — не освещенная окнами. Такая темнота, которая наступает после того, как все в доме уснули. Я посмотрел на это на мгновение. Потом пошел в свою комнату и уснул.

***

Утро снова пробивалось сквозь шторы, на этот раз под другим углом. Я приподнялся и огляделся. По внутреннему ощущению времени я спал примерно семь часов, что было необычно в лучшую сторону. В особняке царила тишина, характерная для раннего утра — не пустота, а просто отсутствие движения. Я оделся и вышел на улицу. Двор был чист так, как будто кто-то его убрал — разровненный гравий, подстриженные живые изгороди, тот вид ухода, который осуществлялся по регулярному графику, потому что кому-то это было небезразлично. Утренний воздух обладал тем качеством, которое присуще поздневесенним утрам в этой части континента: он был прохладным, но не холодным, с запахом тех цветущих растений у восточной стены, как бы они ни назывались. Рем стояла у клумб. В одной руке у нее была лейка, а поза ее тела свидетельствовала о том, что она настолько привыкла к этой работе, что не требовала сознательного внимания. Она заметила меня только тогда, когда я подошел близко — подняла голову, слегка изменила язык тела, как будто переоценила пространство вокруг себя, чтобы учесть дополнительное присутствие. — Доброе утро, Сатору-сан, — сказала она. Голос был нейтральным. В нем прозвучало «-сан», что было больше, чем она дала мне накануне. — Доброе утро, Рем. — Я остановился на разумном расстоянии от нее. — Вообще-то… я пропустил целый день? — Полагаю, да, — сказала она, используя ту особую осторожную формулировку, которая свойственна тем, кто тренируется в нейтральности. — Вас не было ни на обеде, ни на ужине. Эмилия-сама беспокоилась. — Я был в библиотеке», — ответил я. — Я не заметил, как прошло время. Она посмотрела на меня с выражением лица человека, решающего, насколько уместно проявить скептицизм. — Целый день. — Мне нужно было многое изучить. — Я сделал паузу. — Эмилия уже проснулась? — Сейчас 1 час по Яркому Солнцу, — сказала она. — Эмилия-сама, скорее всего, еще спит. Я пересчитал время. Один час до восхода солнца, или просто 7:00. Слишком рано, чтобы разумно ожидать, что кто-то уже встал, если у него нет конкретной причины. — Верно, — сказал я. — Это немного неудобно вышло. Рем вернулась к поливу, не добавив ни слова. Ее взгляд не отрывался от цветов, но в ее осанке было что-то такое, что говорило о том, что она в любой момент точно знала, где я нахожусь и что делаю, не выглядя при этом так, будто следит за мной напрямую. Убийственное намерение, которое я почувствовал в то утро, отступило — не исчезло, оно все еще присутствовало на базовом уровне, но было сдерживаемо более тщательно. Возможно, это прогресс. Или просто тактическое решение, что открытая враждебность менее полезна, чем бдительная нейтральность. Может быть разминку сделать? Не в настроении. Я сел на созданный стул, будто бы из воздуха — магия земли, сформированная в нечто функциональное, на которое Рем взглянула с выражением, говорящим, что она заметила метод и занесла его в архив, — и стал ждать. Магия земли на самом деле неплоха вне боя, ее можно использовать для создания неорганической материи, включая золото и алмазы. То есть, если ты знаешь, что делаешь и как именно. Утро было тихим. Птицы. Ветер в тех деревьях, что бы они ни были. Отдаленный звук чего-то на кухне, который говорил о том, что Рам уже приступила к работе и готовит завтрак по расписанию. Я думал о Пандоре. Четыреста лет. Она была в этом мире, действовала, что-то создавала в течение четырехсот лет, пока меня нигде не было. Она наблюдала за Катастрофой. Она наблюдала за запечатыванием. Она наблюдала, как я пытался найти решение и терпел неудачу, ждала момента, когда я был почти у цели, и устроила так, чтобы меня перенесли сюда, вместо того чтобы я завершил то, что начал. Почему? Это всегда был вопрос, связанный с Пандорой. Не что — «что» обычно становилось видимым в конце концов. Почему. Какова была цель второго порядка. Чему послужило то, что меня убрали из момента завершения, чего не послужило бы, если бы меня оставили там, чтобы закончить запечатывание? Может быть, она не хотела, чтобы запечатывание было завершено. Может быть, она хотела, чтобы история Сателлы осталась неразрешенной. Может быть, она хотела именно меня здесь. Она пела, подумал я. Она пела, когда я нашел её. Петельгейзе сказал, что она просто сидела там. У неё был кит, змей, чудовище — всё это было подготовлено. Всё это было инсценировано. Она знала, что я приду, и у неё был написан финал. Так каким же было это окончание? Может быть, всего лишь может быть. Она не планировала этого? У меня пока не было достаточно информации. Мне нужно было больше времени, больше контекста, больше понимания мира в его нынешнем виде, прежде чем я смогу начать строить теорию о том, что делала в нем Пандора. Где-то внутри особняка зазвенел колокол, призывающий к завтраку. Я растворил стул обратно в целое ничто и вошел внутрь.

***

Когда я вошёл, Эмилия уже сидела за столом, и на ней не было того белого платья. Простое розовое платье — повседневное, такое, которое надевают, когда не играют свою роль, а просто завтракают как обычный человек в том месте, где живёшь. Её волосы по-прежнему были серебристыми и по-прежнему отражали свет, но в целом образ выглядел мягче. Менее официально. Она подняла глаза, когда я вошел, и выражение, промелькнувшее на ее лице, было той особой смесью облегчения и легкого раздражения, которое появляется у человека, когда то, о чем он беспокоился, разрешилось само собой, без постороннего вмешательства. Она встала и пересекла комнату, чтобы подойти ко мне. — Сатору. Она произнесла мое имя с чуть большим ударением, чем того требовало слово. — Где ты был? Ты пропустил весь день. Я пошла тебя искать после обеда, а тебя просто не было. Я спрашивала Розвааля, спрашивала Рем, никто не знал, где ты. — В библиотеке, — ответил я. — В обычной, на первом этаже. Мне нужно было почитать. Она посмотрела на меня с выражением лица человека, решающего, достаточно ли этого ответа. — Ты не мог никому сказать? — спросила она, уже более мягким тоном. — Я волновалась. — Ты что, моя мама или что? — спросил я с недоумением. Ее выражение лица изменилось — сначала удивление, потом что-то, похожее на улыбку, а затем снова слегка укорительное. — Я твой работодатель, — сказала она. — Технически. Вчера ты сам просил эту должность. — Справедливо, — сказал я. — В следующий раз постараюсь оставить записку. — …Записка подойдет, — сказала она, и мягкость полностью взяла верх над укором. Она повернулась к столу. — Иди, поешь. Рем все приготовила сегодня утром. Я сел. Еда уже стояла на столе — аккуратно разложенная, правильно порционированная, приготовленная с эффективностью человека, который делает это ежедневно и оптимизировал каждый шаг. — Что ты читал? — спросила Эмилия с явным интересом. — Общую историю. Политическую структуру. Документацию о культе ведьм. — Я взял нужный столовый прибор. — Я пришел в этот мир — в эту эпоху — не зная, как сейчас все устроено. Мне нужно было восполнить этот пробел. — ...Ты мог бы спросить меня, — сказала она, хотя и выглядела так будто имела больше вопросов, чем ответов. — Я решил, что прочитать все самому будет быстрее. Она на мгновение замолчала. — Что ты обнаружил? — Достаточно, чтобы понять, чего я ещё не знаю, — ответил я. — Что полезно. Раньше я не знал, какую форму принимает мое незнание. Она обдумала это. — …Что ты теперь знаешь? — Выборы. Общую политическую ситуацию. Культ ведьмы. — Я посмотрел на неё. — Архиепископов. Ее выражение лица слегка напряглось — не совсем страх, что-то более сложное. — Ты узнал о них. — ей явно было некомфортно. — На общем уровне. Не в деталях. — Розвааль знает о деталях больше, чем я, — сказала она. — Он был… — Она замолчала, подбирая слова. — Он долгое время работал против них. — Я так и думал. — Я ел. — Присутствие Фактора Ведьмы в доме с добычей. До того, как Эльза исчезла. Это был один из них. Эмилия резко посмотрела на меня. — Ты это почувствовал? — Да. — Я даже не… Пак что-то заметил, но только после того, как все произошло. — Она отложила вилку. — Сатору, если в доме с добычей был архиепископ… если один из них наблюдал… — Они не наблюдали, — сказал я. — Они извлекали Эльзу, пока она еще не умерла. Они не вступали с нами в прямой контакт. Если бы они хотели, то вступили бы. — Я сделал паузу. — Что означает либо то, что мы не стоили того, чтобы с нами связываться, либо то, что они не были к этому готовы. Конечно второе. Ведь там был я и ещё Райнхард. — Ни один из этих вариантов не вызывает особого оптимизма, — сказала Эмилия. — Нет, — согласился я. — Но это лучше, чем альтернатива. — Это также означало, что Пандора уже знала обо мне — проговорил я уже в своих мыслях. Она снова взяла вилку, глядя на свою тарелку с сосредоточенным выражением лица, которое она принимала, когда обдумывала что-то, что ей не нравилось, но с чем она намеревалась все равно разобраться. — Рам. Я поднял глаза. Рам вошла через боковую дверь с характерной для нее эффективной походкой человека, который находился прямо за дверью и выбрал подходящий момент для входа. — Да, Эмилия-сама? — Розвааль свободен сегодня утром? Мне кажется, нам нужно поговорить. — Розвааль-сама уехал рано утром в столицу, — сказала Рам. — Он сказал, что вернется к вечеру. Эмилия восприняла это, слегка кивнув. — Спасибо, Рам. Рам склонила голову и удалилась в сторону того, чем она занималась до этого. Я смотрел, как она уходит, и на секунду задумался, чем же она занимается в течение дня — я видел, как Рем поливает цветы, готовит, убирает, выполняя постоянную работу по поддержанию большого дома. Рам появлялась время от времени, принося вещи и передавая информацию. Разделение труда было либо идеально сбалансировано способами, которые я не замечал, либо значительно несбалансировано, и никто не обращал на это внимания. — Какова на самом деле функция Рам? — спросил я. Эмилия моргнула. — ...Что? — Рем готовит, занимается садом, убирает полы. А чем занимается Рам? Эмилия посмотрела на дверь, через которую только что ушла Рам. — ...Рам — это... — Она сделала паузу. — Рам — в первую очередь личная помощница Розвааля. Она ведет его переписку, его расписание, часть его административной работы. Она также была... Она снова замолчала, с той характерной осторожностью, с которой человек выбирает, сколько контекста раскрыть. — Раньше она была сильнее Рем. У нее была очень сильная особенность. Несколько лет назад она ее потеряла. С тех пор Рем берет на себя большую часть физической работы. Так мне рассказал Розвааль. — Что случилось с ее особенностью? — Я не знаю всей истории, — сказала Эмилия. — Ни один из них об этом не говорит. — Она посмотрела на меня с осторожным выражением лица. — Пожалуйста, не спрашивай их об этом. Это… это тяжелый груз, который они несут. — Понятно, — сказал я. — Я и не собирался настаивать. Ложь. Мне было интересно. Остаток завтрака прошел в более спокойном ритме двух людей, которые сказали то, что нужно было сказать, и теперь просто ели. Эмилия читала что-то — документ, который она принесла к столу и который я опознал как один из тех плотных политических текстов, которые исходят скорее от советников, чем от тех, кто действительно разбирается в предмете. Она делала в нем пометки мелким, аккуратным почерком, который был лучше, чем следовало бы ожидать, учитывая ее видимый уровень формального образования, что говорило мне о том, что она потратила немало времени на самообучение. Я пил что-то теплое, что было не совсем чаем, и наблюдал, как утренний свет перемещается по обеденному столу. Три дня назад, подумал я, я был в Сторожевой башне. Писал книги, которые никто не будет читать, разговаривал с Петельгейзе через Од, смотрел на Пески Аугрии и проводил те же вычисления, что и последние четыре года. А теперь вот это. Особняк в сельской местности. Девушка с серебристыми волосами и лицом Сателлы, читающая политические сводки за завтраком. Горничная с синими волосами, которая хотела убить меня по причинам, которые я еще не определил. Библиотека в карманном пространстве, где четырехсотлетний великий дух дал мне краткий экскурс в историю. Эксцентричный клоун-маг, знающий больше, чем говорит, скрывающий это за театральным представлением, под поверхностью которого скрывалось примерно три слоя подлинного интеллекта. И где-то Пандора. Занимающаяся чем-то. Делающая что-то на протяжении четырех веков, чего я не видел и пока не мог составить карту. Ладно, подумал я. Итак. Неизвестный мир. Неизвестная доска. Неизвестная позиция противника. В общем, как всегда. Я доел и откинулся на спинку стула. Эмилия подняла глаза от своего документа. — С тобой все в порядке? — Думаю, — ответил я. — Ты часто так делаешь. — Профессиональная привычка. Она улыбнулась — небольшой, искренней улыбкой, такой, которая появлялась, прежде чем она успевала об этом подумать. — О чем ты думаешь? Я посмотрел на стол. Потом на нее. — Как многое изменилось за эти годы, — сказал я. — И как многое осталось прежним. Она замерла на мгновение. — …Что осталось прежним? — В основном, люди, — сказал я. — Мир меняет детали, но люди остаются примерно такими же. Кто-то всегда что-то строит. Кто-то всегда что-то разрушает. Кто-то всегда сидит в комнате, читает политический брифинг и пытается понять, как сделать то, что, по его мнению, стоит делать. Она посмотрела на меня с выражением, означавшим, что она решает, стоит ли что-то сказать. — Как ты думаешь, я смогу? — спросила она. — Выборы. На самом деле что-то с этим сделать, если я выиграю. Я посмотрел на нее прямо. — Да, — сказал я. — ...Ты ответил очень быстро, — сказала она с явным смущением. То ли от моей уверенности, то ли от того, что я в неё верю. — Я не говорю того, чего не имею в виду. Она помолчала. — Большинство людей, когда узнают, что я пытаюсь сделать, — либо говорят мне, что это невозможно, либо говорят, что неважно, чего я хочу, либо советуют сдаться, пока я не опозорилась, просто потому, что я полуэльф. — Она посмотрела на свои руки, лежащие на документе. — Ты только что сказала «да». — Потому что ответ — да, — сказал я. — Удастся ли тебе это, зависит от многих вещей, которые еще не решены. Но сможешь ли ты? Да. Ты организована, ты серьезна, ты действительно это хочешь. Это больше, чем могут предложить большинство людей. — Я сделал паузу. — Остальное — дело рук. Я верил, что она сможет. Потому что она так похожа на неё.. Она долго смотрела на меня. Затем она снова взяла документ, но ее выражение лица изменилось — в нем появилось некое умиротворение, оно стало менее напряженным. — ...Спасибо, — сказала она очень тихо. Я вернулся к своему чаю. День продолжился — вокруг меня царил спокойный ритм домашней жизни: Рем выполняла свои обязанности, Рам то появлялась, то исчезала, а Пак ненадолго материализовался днем, чтобы проверить, как дела у Эмилии, и бросить на меня взгляд, который по-прежнему был теплым, но все еще слегка оценивающим. Эмилия читала и писала, а иногда задавала мне вопросы о вещах, которые я мог знать из исторических записей, и я отвечал, когда мог. Во второй половине дня я вернулся в библиотеку на первом этаже на два часа и проработал еще шесть книг. К вечеру Розвааль еще не вернулся, и Эмилия рано легла спать с той сдержанной усталостью, которая бывает у тех, кто провел день, готовясь к чему-то, и нуждается в перезагрузке. Я некоторое время стоял в коридоре у своей комнаты, глядя на окно в его конце. Три дня назад, Сторожевая башня. Пески Аугрии во всех направлениях. Призраки у подножия лестницы. — Что ты об этом думаешь? — подумал я, и это был вопрос, обращенный ни к кому конкретно и ни к чему конкретному — просто привычка сверять собственное рассуждение с внешним стандартом, даже когда внешнего стандарта не было. — Она не Сателла, — напомнил я себе, как я напоминал себе с тех пор, как покинул столицу. — Она не Сателла. Она человек, который заслуживает того, чтобы с ней обращались так, как с тем человеком, которым она является. Я знаю это. Я знаю это. Я лег спать.