Тени Его Разрушенного Мира

[Сатору]

Дорога к Королевскому замку пролегала через более чистую часть столицы — здесь были более широкие улицы, меньше шума, а архитектура создавала ощущение, будто ты становишься крошечным, еще не дойдя до какого-то важного места. Эмилия молчала с тех пор, как мы покинули особняк Карстенов, и это было не то молчание, к которому она привыкла. Обычно её молчание было задумчивым. А сейчас в нём чувствовалось, будто она что-то сдерживает. Я промолчал два квартала. — Говори, — вдруг сказал я. Она бросила на меня косой взгляд. — Что говорить? — То, что у тебя на лице висит с самого завтрака. Она опустила взгляд на улицу. — Я никогда не выступала перед такой аудиторией. По-настоящему. Я разговаривала с деревенскими жителями. Я разговаривала с Розваалем, с Круш. У меня были беседы. — Пауза. — Это не разговор. Это… Совет Мудрецов, и другие кандидаты, и их рыцари, и половина знати Лугуники в одной комнате, и все они будут смотреть на меня, и я не знаю, чего они ждут, и я не… — Она остановилась. Начала снова, тише. — Я не знаю, смогу ли я это сделать. В конце бульвара виднелись ворота замка, и их кованые элементы отражали утренний свет. — Ты готовилась к этому неделями, разве нет? — сказал я. — Готовиться — это не то же самое, что делать. — Нет. Но это лучше, чем не готовиться. — Я смотрел на её лицо. На её сжатую челюсть, на напряжение в руках. — Ты знаешь, почему ты в этой комнате. Большинство людей там не знают — они играют роль, которую им кто-то навязал, и называют это убеждением. У тебя есть настоящее убеждение. Это реже, чем ты думаешь. Она замолчала. — И, — добавил я, — есть люди, которые тебя поддерживают. Это не исчезнет, когда ты переступишь порог. Уверенная улыбка, которая последовала за этим, была небольшой и искренней — не та натренированная сдержанность, которую она демонстрировала на публике, а нечто более реальное. Она длилась около трех секунд, прежде чем она снова собралась. — Я постараюсь изо всех сил, — сказала она. — Обещаю. — Я знаю, — ответил я. Мы прошли последний отрезок пути, не разговаривая.

***

Большой зал дал о себе знать ещё до того, как мы переступили порог — запах ладана, отполированный камень, тихий гул голосов людей, пытающихся успокоить нервы разговорами. Длинное помещение, высокий потолок, тёмное дерево и малиновый бархат на подиуме в дальнем конце. Вдоль левой стены стояли рыцари в белых плащах и сверкающих нагрудниках, а по правой — дворяне и придворные маги, чьи мантии издавали характерный шелест, когда люди наклонялись друг к другу, чтобы что-то сказать. Вверху — десять членов Совета Мудрецов в торжественных одеждах, неподвижно сидящих на подиуме с терпением людей, которые провели в важных залах столько времени, что зал перестал казаться им важным. Все головы повернулись, когда мы переступили порог. Не из любопытства — из оценки. Из расчета. Полуэльфийка кандидатка и её охранник с завязанными глазами — как единая информация, которую нужно обработать и занести в архив. Я шёл в ногу с Эмилией, на полшага позади и справа. Она держала подбородок ровно и шла вперёд, а я наблюдал, как зал смотрит на нас, и позволял этому происходить. Райнхард уже стоял в ряду рыцарей слева — белый плащ, рыжие волосы, единственный человек в комнате, чье присутствие не казалось соперничающим с чем-либо еще. Юлиус стоял поблизости, с идеальной осанкой, фиолетовыми волосами и янтарными глазами, уже устремленными на меня с осторожным, обдуманным вниманием человека, который думал об этом с вчерашнего дня и хотел проверить свои выводы. Феликс стоял с другой стороны от Юлиуса, кошачьи уши были видны из-под его кепки, он оглядывал зал с веселой энергией человека, который еще не решил, будет ли сегодняшний день серьезным. Я отстал от Эмилии и перешел в ряд рыцарей. Она продолжила идти к концу красного ковра. Рейнхард наклонил голову, когда я подошел к нему. С моей точки зрения он был больше похож на какой-то фонарик, чем на обычного человека. Десятки, а может и сотни Божественных защит. — Сатору-сан. Я чувствовал, что ты будешь здесь. — Охранник Эмилии. Логично. — Действительно. — В его выражении лица промелькнуло легкое удовлетворение. — Надеюсь, путешествие в столицу прошло комфортно. — Нормально. Я оглядел шеренгу. Смесь незнакомых лиц и нескольких, которые я узнал по типу — парадная белая одежда, сдержанная осанка, сдерживаемое нетерпение людей, которые стояли в церемониальном строю дольше, чем хотели. — Есть что-то, что мне нужно знать, прежде чем начнём? — Процедура довольно четко регламентирована, — сказал Юлиус. Вежливый, сдержанный, выполняющий свою работу профессионально. — Каждого кандидата официально представят. Совет выступит с речью. — Точно рассчитанная пауза. — Всем присутствующим желательно вести себя так, как того требует случай. Я посмотрел на него. — Это адресовано конкретно мне или это общее замечание? — Общее замечание, — ответил он, — о том, что поведение телохранителя отражается на его кандидате. Королевский зал имеет долгую память. — Забавно. — Я старался говорить ровным голосом. — Может, тебе стоит сначала убедиться, что твоя собственная дама ведет себя подобающе, прежде чем начинать управлять моим поведением. В его глазах что-то мелькнуло — не обида, а переоценка ситуации. Он удержал взгляд на мгновение, а затем отвёл его с самообладанием человека, решившего, что сейчас конфликт не стоит таких затрат. — Няа~. — Феликс наклонился, заглядывая за спину Юлиуса, с выражением полного восторга. — Так это ты — тот самый печально известный охранник с повязкой на глазах! Я столько слышал, ня. Таинственный защитник леди Эмилии — очень напряжённо, очень драматично. Ты всегда такой или это только по особым случаям? Можно потрогать повязку? Ведет себя слишком театрально и по-детски. — Нет, — ответил я. — Ой. — Он не выглядел разочарованным. Скорее, он отложил эту идею на потом. — Ну, если передумаешь… — Не передумаю. Он широко улыбнулся мне. Я сохранил нейтральное выражение лица и повернулся обратно к залу. Остальные кандидаты уже входили. Анастасия Хошин вошла через главный выход, Юлиус уже перестроился, чтобы встретить её — она договорилась об этом отдельно. Фиолетовые волосы, острый взгляд, одним махом обследовавший зал, улыбка, которая говорила, что она рада быть здесь, но при этом не имела ничего общего с реальностью. Она двигалась по помещению так, будто уже решила, где находятся полезные люди. Присцилла Бариэль вошла так, будто зал ждал её. В алом платье с длинным шлейфом, с раскрытым веером — с той особенной аурой, которая свидетельствует о том, что её появление никогда не бывает случайным. Рядом с ней, на два шага позади — железный шлем, одна рука, движущаяся с одной и той же скоростью, несмотря на церемонию вокруг него. Я прочитал это, ещё не успев до конца осмыслить увиденное. Фактор Ведьмы. Гордыня. Та же самая подпись. Почти та же самая фундаментальная структура. Она укоренилась в мужчине у плеча Присциллы, словно всегда была там. Я проанализировал это, сохраняя нейтральное выражение лица и ровное дыхание. Два Фактора Гордыни. Существующие одновременно. Для меня переход был мгновенным — в один момент я был в Лесу Элиор, в следующий — в Королевской столице. Для мира прошло четыреста лет. Антитеза Ода Лагуны не оставляла пробелов. Отсутствие Фактора Ведьмы в мире было дисбалансом, а дисбалансы исправлялись сами собой. За четыре столетия моего отсутствия мир породил замену. Он нашёл носителя. Этот носитель сейчас стоял в двадцати метрах от меня в железном шлеме. Это была проблема, не имевшая немедленного решения, поэтому я отложил её в долгий ящик. Человек в шлеме остановился у дальнего края рыцарского ряда. Его голова слегка повернулась — не ко мне, а рядом со мной, под углом, как у человека, который что-то регистрирует, не желая этого. Его плечи при определенных движениях слегка напрягались, что не вписывалось в общую непринужденность его позы. Он знал, что что-то не так. Просто не мог это назвать. Он был одного роста со мной. Он почувствовал, как Фактор реагирует на мой. У него не было представления о том, что это значит. Он бросил взгляд. На этот раз прямо. — Эй, приятель, — сказал он, голос звучал приглушенно из-под шлема, но непринужденно. — Раньше тебя здесь не видел. Меня зовут Ал. А тебя? — Сатору Миками. Охранник Эмилии. — Хм. — Он слегка наклонил голову. Так как будто-бы он его уже слышал. — Ты её рыцарь? — спросил я, имея в виду Присциллу. — Что-то в этом роде. — Он поднял свою единственную руку в небрежном приветствии. — Охранник, телохранитель, посыльный, иногда мебель — с Присциллой-сама всё меняется. Приятно познакомиться, приятель. Надо как-нибудь поболтать, когда она не будет считать секунды до моего возвращения к ней. — Конечно, — сказал я. Он странный. — Альдебаран. — Голос Присциллы. Один слог. Тон, как будто проверяют поводок. Альдебаран? Чего? Звезда? Какая-та форма картины начала постепенно складываться в моей голове. Я точно не забуду это. — Принцесса! Я же говорил не называть меня так! — Он повернулся в небольшой спешке и вернулся к ней. Она коротко посмотрела на него, потом ее взгляд переместился и остановился на мне. — Простолюдин. Она окинула меня взглядом — не из любопытства, а оценивая так, как оцениваешь то, о чём уже сложилось мнение и которое просто подтверждаешь. — Ты, полагаю, охранник той полуэльфийки. — Верно. У тебя есть вопросы к этому? Она ещё на мгновение задержала взгляд. Ответа не последовало. Потом развернула веер и отвернулась, и на этом, похоже, всё закончилось.

***

Эмилия стояла теперь у изголовья ковра, сложив руки и опустив подбородок. Она ждала. Зал был полон. Совет Мудрецов сидел, не шевелясь. В комнате воцарилась ожидающая тишина. Мужчина, явно капитан Королевских рыцарей, вышел на трибуну. Крепкий, с зеленоватыми висками, с голосом, приспособленным к большим залам. — Я, Маркос, лидер Королевских рыцарей, буду вести сегодняшнее заседание. Полгода назад, начиная с Его Величества Короля, члены королевской семьи начали погибать один за другим, погрузив королевство в… — Слушайте. — Голос Анастасии прорезался с легкостью человека, который считает формальности полезными, когда они ему выгодны, а в остальных случаях — пустой тратой времени. — Я понимаю, что вы хотите устроить хорошее представление, но я занята, знаешь ли. Время — деньги, как мы говорим в Карараги. Если есть что-то конкретное, из-за чего мы все здесь собрались, я бы предпочла сразу перейти к делу. Маркос замолчал. Его выражение лица не изменилось. Он явно развил в себе способность просто пережидать. Круш наклонила голову. — Я разделяю это мнение. Если есть конкретный вопрос, требующий нашего внимания… — Она замолчала, в ее глазах что-то пересчитывалось. — Вообще-то, возможно, эта встреча служит другой цели. Это шанс для кандидатов познакомиться, пока соревнование не развернулось в полную силу. Поделиться, так сказать, одним столом. Может, даже выпить. Она бросила краткий взгляд на Феликса. Феликс сделал небольшой жест — где-то точно посередине между «я никак не могу это комментировать» и «ты, похоже, просчиталась». Миклотов МакМахон, старейшина Совета, посмотрел на Круш с терпением человека, пережившего большинство своих предположений о человеческой натуре. — Это неверно, — сказал он. Уши Феликса заметно опустились. Он посмотрел в сторону, не фиксируя взгляд на чем-то конкретном. Круш склонила голову. — Понимаю. Я заговорила, не выслушав до конца. Извините за мое ошибочное предположение Улыбка Анастасии стала острее. — Даже если она отступила, я — нет. Мы все знаем, зачем здесь собрались — отбор начался, эмблемы выложены, давайте приступим. Эмилия начала: — Думаю, было бы лучше выслушать… — Извини, я не спрашивала твоего мнения, — сказала Анастасия. Не грубо. Что как-то сделало ситуацию еще хуже. — Наглая стерва. — подумал я. — Эй. — Голос Ала, раздавшийся по залу на удобной громкости. — Я вообще не знаю, что происходит со всеми этими выборами, так что я бы хотел услышать остальное! Присцилла бросила на него взгляд. Он не проявил никакой видимой реакции. Взгляд Миклотова перешел на Присциллу. — Присцилла-сама. Мне сказали, что этот человек служит твоим рыцарем. Разве ты не объяснила ему подробности отбора? Присцилла резко раскрыла веер. — Объяснила я или нет, ты все равно будешь болтать. Продолжай, Маркос». Маркос — человек, который годами копил терпение и теперь было на исходе — прочистил горло и продолжил. Пророчество Дракона. Завет между Королевством Драконов Лугуника и Волканика. Исчезновение королевской семьи. Пять эмблем, пять кандидатов. Цель сегодняшнего собрания: подтвердить всех пятерых кандидатов, официально открыть королевский отбор. Когда он закончил: — Рыцарь Королевской гвардии, Райнхард ван Астрея. Выйди вперед. Рейнхард вышел из ряда и преклонил колени перед трибуной. — Уважаемые члены Совета Мудрецов. Я, Райнхард ван Астрея из Королевских рыцарей, объявляю о завершении своей миссии. Жрица дракона — пятая и последняя претендентка на трон — найдена! Открылись огромные двери в дальнем конце зала. — Та, которую я сам почитаю как королеву. Леди Фелт! Я этого ожидал. В ту ночь в доме с добычей эмблема светилась в её руке. Реакция Райнхарда подтвердила всё остальное. С тех пор я догадывался, к чему это приведёт. Фелт уже двигалась по ковру в зале. Королевское платье — белое и золотое — сидело на ней так, как будто ей просто велели надеть костюм, и она терпела это примерно на том же уровне, что и лёгкое недовольство, о котором она планировала пожаловаться позже. Золотистые волосы были в основном уложены, но несколько прядей уже выбивались из строя. Она двигалась, как человек, который научился сначала вычислять вокруг себя выходы и угрозы, а уже потом — всё остальное, и она применяла этот навык в королевском зале, не меняя подхода. Она заметила Рейнхарда. Пошла прямо к нему. Отвела ногу назад. — Ты ублюдок! Ты затащил меня сюда за такую херню? Удар пришелся по его голени и не произвёл никакого эффекта. Он схватил её за лодыжку с хладнокровием человека, который ждал этого с самого пробуждения. — Леди Фелт. Мы в королевском зале. Пожалуйста, ведите себя соответственно. — Да? А где же было мое слово во всём этом? — Она вырвалась. — Я ни на что не соглашалась. Ты просто появился однажды и решил, что сделаешь меня королевой, хочу я этого или нет. — Дракон выбрал тебя, — сказал Райнхард. В его голосе слышалось, что он уже много раз проходил через этот разговор и смирился с тем, что удовлетворительного разрешения не будет. — Пусть дракон ищет кого-нибудь, кто действительно об этом просил! — Она оглядела комнату — быстрый обзор, выходы, угрозы, лица — и её взгляд остановился на мне. Напряжение на её лице исчезло. — О, приятель! Ты тоже здесь! Она пересекла зал с такой скоростью, что половина рыцарей застыла на месте. Рука Юлиуса слегка потянулась к рукояти меча, но тут же вернулась на место. Несколько дворян отошли в сторону. Фелт остановилась передо мной с энергией человека, который нашел то, о чем уже почти забыл. — Вижу, у тебя все в порядке, — сказал я. — Хорошо — это уж точно не то слово. — Она с явным презрением указала на платье. — Он заставляет меня носить эту штуку. Каждый день. Каблуки! — Корона требует жертв. — Заткнись. — Но она все равно улыбалась. Ее голос понизился до уровня, не совсем тихого, но и не обращенного к всей комнате. — Ты еще помнишь, как ты пригвоздил ту суку к земле? Там, в здании? Эльзу? А.. Мне кажется я ее уже убил. — Смутно, — ответил я. — Она заслужила каждую секунду. Просто чтобы ты знал. Райнхард материализовался у нее за плечом, почти незаметно. — Фелт-сама, — тихо сказал он. — Может, продолжим позже? Фелт указала на него, не глядя на него. — Ты. Замолчи. — Она ещё на мгновение удержала мой взгляд — как будто подводила какие-то старые счёты — затем выдохнула и повернулась к ковру с видом человека, временно решившего подчиниться процедуре, на которую он не давал согласия. Один из членов Совета — не Миклотов, а женщина рядом с ним, в голосе которой слышалась твёрдая решительность — обратился к собравшимся. — Если Фелт-сама закончила возобновлять знакомства — прошу выйти вперёд. Фелт издала звук, который не совсем означал согласие, и вернулась в центр. Райнхард положил эмблему на её открытую ладонь. Он вспыхнул багряным светом. Зал вздохнул. — Как вы видите, — обратился Райнхард к собравшимся, — дракон признал леди Фелт драконьей жрицей. Её кандидатура подтверждена. Теперь, когда все пятеро стоят перед этим советом, королевский отбор может начаться всерьёз. Тишина длилась две секунды. — Даже если драконий камень признал её… — прозвучал гнусавый голос с галереи для знати, доносящийся издалека, принадлежащий лицу, созданному для того, чтобы смотреть на всех свысока. — Не считаете ли вы, что её кандидатура представляет проблему? Маркос повернулся с медлительной походкой человека, подбирающего слова. — Ты намекаешь, что Королевские рыцари допустили ошибку при исполнении своей задачи? Это подействовало. Ряды рыцарей сдвинулись — едва заметно, но все вместе. Несколько голов повернулись в сторону галереи. Это ничего не остановило. — Ее можно нарядить, — мужской голос, шелк над презрением, — но манеры не исправить только лишь с помощью гардероба. — Ей не хватает осознания, которое требует эта роль. — Более старый голос, более сухой. — Отбор и раньше давал необычных кандидатов, но это... Это он про Эмилию? — К тому же необразованная. Я слышу, что она даже не умеет читать. — третий голос. Голоса пересекались. Каждый из них был тщательно выверен — не совсем прямое обращение, не совсем обвинение, но всё равно всё это касалось Фелт. Я посмотрел на публику. Это были люди, которые в одном и том же предложении ссылались на завет как на божественную власть и обсуждали родословные и приличия. Дракон только что подтвердил свой выбор. А они уже были в разгаре спора. — Абсурд, подумал я. — Решение Волканики священно, пока оно не дает ответа, который им не нравится. Тогда это становится проблемой. — Тишина. — старейший из мудрецов, Миклотов, в мгновении ока взял ситуацию под свой контроль. Затем он продолжил: — Рыцарь Райнхард. Не мог бы ты нам поведать историю твоего знакомства с леди Фелт? Райнхард выровнялся, а затем опустился на одно колено. Он положил свой меч на пол, а затем кивнул. — Я взял леди Фелт под опеку своего дома в трущобах, около месяца назад, — сказал он с некой гордостью, будто вспоминая это как теплый момент его жизни. Это сразу же вызвало реакцию. — Она уличная крыса с трущоб?! — Уродливый голос сорвался со стороны аристократов. Фелт замерла. Не испугалась — а просчитывала. Ее руки еще не сжались в кулаки. Она просчитывала, стоит ли рисковать, теряя самообладание перед этой конкретной публикой. Она решила, что стоит. — Ну! Ее голос заполнил зал, громкий и безжалостный, словно ей ни разу в жизни не говорили, чтобы она потише. — Извините, что я такая уличная крыса! Это вы затащили меня сюда против моей воли! — Она ткнула пальцем в Рейнхарда — который воспринял это с характерным для него спокойствием — а потом махнула им в сторону публики. — Я не просила, чтобы меня сюда притащили. Я и не особо хочу здесь быть. Но я здесь, светящийся камень сказал, что я должна здесь быть, так что, может, поговорите об этом со светящимся камнем, а не болтайте мне в уши! Зрителям это не понравилось. Несколько лиц покраснели. Некоторые открыли рты. Затем заговорила Присцилла. — Вся эта многословность, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно, тоном человека, наблюдающего за чем-то слегка неприятным с безопасного расстояния, — не может быть скучнее. Ее взгляд переместился на Фелт — размеренный, обдуманный. — Полагаю, человек, сформировавшийся в такой среде, и не мог бы вести иначе, как такую скучную беседу. — Совершенно ни к чему, — подумал я. — Публика и так уже плохо себя вела. Это эскалация ради самой эскалации. Вся комната как будто сжалась. Фелт повернулась. Медленно. — Ты нарываешься на драку или чего? Веер Присциллы прижался к ее ладони. Ее выражение лица не изменилось. Не гнев — что-то холоднее гнева, твердая уверенность человека, которого ни разу не беспокоило, когда у другого человека закипали эмоции. — Кем ты себя возомнила? Уличная крыса, — сказала Присцилла. Каждое слово было выверенным. Я перенес вес вперед. На сантиметр. Оценивал углы, рассчитывал расстояние, отслеживал, кто стоит между мной и Фелт. — Это не королевские выборы, — подумал я. — Это цирк. Дорогой, формальный цирк с драконьим мотивом и без циркового конферансье. Если бы не Эмилия, ни разу бы сюда не ступил и ногой. Голос Фелт понизился. Не тише в отступлении — тише так, как будто что-то перестало заявлять о себе и собиралось двинуться. Ее рука сдвинулась. Присцилла поднялась одним плавным движением, алое платье развевалось вокруг нее, и то, что было за ее глазами, не было игрой. То, что было за ее глазами, было настоящим. Ее рука вытянулась вперед. Я уже собирался двинуться. Райнхард оказался быстрее. Он просто стоял там — между ними, с спокойствием стены, которая всегда была на том месте, и удар Присциллы пришелся по нему. Он не сдвинулся. Удар отразился на нем так же, как сила отражается на горе. Присцилла отдернула руку с той же сдержанной точностью, с какой человек, доказавший свою точку зрения, считает дело решенным. Затем двинулась Эмилия. Я не заметил, когда она решила стать частью сцены. Она встала рядом с Фелт, одна рука зависла у ее плеча, а в голосе слышалось неровное дрожание, словно что-то постоянно нарушало ее самообладание. — Что ты делаешь? Она же просто девочка — ты могла ее поранить… — Я учила невежественную девчонку, где её место, — сказала Присцилла. Она не смотрела на Эмилию, когда это говорила. Она смотрела в среднюю дистанцию, как будто дело уже закрыто и решено. — Она заслуживает извинений, — сказала Эмилия. Теперь в её голосе было больше уверенности, возмущение обрело опору. — Ты не думаешь, что должна ей хотя бы это? Взгляд Присциллы переместился. На Эмилию. Медленно. Намеренно. Вся тяжесть этого взгляда осела на ней. — А ты извинишься за то, что родилась? — спросила она. — Ты, полудьяволица. — Сука, — подумал я. Холодно и мгновенно, это слово пришло раньше всего остального. Если бы не зал, если бы не Эмилия — голова Присцилла была бы уже разделена надвое. Это я знал с абсолютной уверенностью. В зале воцарилась тишина, такая, какая бывает, когда сказано то, что нельзя взять назад. На лице Эмилии отразилось что-то сложное — не срыв, не гнев, а выражение человека, который слышал это всю свою жизнь и так и не смог к этому подготовиться. Она попыталась заговорить. — Я не имею никакого отношения к Ведьме. Я не она. Я просто… Она замолчала. Слово «просто» не нашло себе места. Я стоял в ряду рыцарей со скрещенными руками и бесстрастным лицом, а за всем этим горело что-то с тихой яростью, у которой не было выхода, и я это знал. Я ясно видел всю комнату — каждую стену, каждую несущую колонну, каждый вектор. Я точно знал, сколько времени это займет. Я знал, какие стены рухнут первыми. Но в комнате было полно людей, которые ничем не заслужили такого. Поэтому я стоял неподвижно. А огонь продолжал гореть, сдерживаемый, не имея выхода. Эмилия стояла посреди ковра — плечи слегка прижаты к груди, подбородок едва держался на ниточке, одна рука плоско прижата к передней части платья, где находился знак отличия. Она пообещала мне, что сделает все, что в ее силах. Я верю в тебя. Будь сильной. Я наблюдал, как она держится в комнате, полной людей, которые уже решили, кем она является, еще до того, как она сказала хоть слово. — Вы все уже закончили? Голос Миклотова пронесся по залу, словно ладонь, плоско прижатая к столу. Не громко, не резко — просто голос человека, за спиной которого четыре века власти и никакого желания повышать тон. Тишина наступила мгновенно. Он окинул взглядом зал — кандидатов, рыцарей, дворян, совет — и подождал, пока тишина полностью не улеглась, прежде чем заговорить снова. Пять кандидатов на алом ковре. В воздухе еще витала пыль всего только что сказанного. Официальная церемония едва началась, а зал уже показал, что он из себя представляет. Что бы он ни собирался сказать, все присутствующие понимали, что это будет важно. Королевские выборы начались. Не с церемонии. Не с провозглашения. С этого. Какое-же уродство.

***

Как только начались представления, огромный зал вдруг показался тесным. Воздух сгустился от скопления слишком многих эго в одной комнате, каждое из которых создавало собственную гравитацию и отказывалось признавать остальных. Маркос снова вышел вперед, его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение человека, пытающегося справиться с чем-то принципиально невыполнимым. — Королевские кандидаты, прошу выйти для официального представления. Первой вышла Круш. Высокая, с зелеными волосами, с осанкой, словно обнаженный клинок. Феликс следовал за ней на полшага позади, кошачьи уши улавливали каждое изменение настроения в комнате, словно маленькие инструменты. — Глава семьи Карстен, леди Круш Карстен, и ее спутник, рыцарь Феликс Аргайл. Голос Круш ясно разнесся по всему залу. — Если я стану правительницей, я положу конец вековому институту рабства, от которого страдает наша нация. Я заставлю дракона забыть о обете, которого он когда-то требовал. Драконье Королевство Лугуника принадлежит не Волканике, а его народу. Я стоял неподвижно в рядах рыцарей и обдумывал это. — Единственная причина, по которой эту страну не захватили в самые слабые века, — это тень Волканики, заставлявшая всех вести себя прилично. А теперь она стоит перед дворянами и говорит им, что их бог — дело добровольное. Ее победа будет означать тоже самое, как если бы Соединенные Штаты Америки или Советский Союз в разгар Холодной войны заявили о полной ликвидации своего ядерного арсенала, добровольно. — Смело с человеческой точки зрения. — Политически, наверное, самоубийственно. Хотя у них есть Райнхард... Но я сомневаюсь в его способности жить вечно, в отличие от Волканики. Ей придётся каждый день своего правления в одиночку бороться с сопротивлением со стороны системы. Следующей вышла Присцилла. Багряное платье развевалось по ковру, а у её плеча стоял Альдебаран. — Присцилла Бариэль-сама и её слуга, Ал. Она не повышала голос. Ей и не нужно было. — Этот отбор бессмыслен. Именно я подхожу для того, чтобы править этой страной. Всё, что вам нужно, — это пасть к моим ногам и служить только мне. Уверенность — это одно слово. Бред — другое. За ней вышла Анастасия, её фиолетовые волосы отражали свет факелов, а глаза скользили по залу с той особенной скоростью, с которой оценивают цену вещам. — Анастасия Хошин-сама из компании Хошин и её слуга Юлиус Юклиус. — Я жадная девушка, — сказала она, и карарагский акцент прокатился по залу, словно разбросанные монеты. — Я хочу всего. Никакой коммерческий успех меня не удовлетворит. Я хочу свою собственную страну! Юлиус сделал полшага вперед. — Моя госпожа желает Лугунике только самого лучшего. Под её правлением трущобы будут снесены, бедность искоренена, а наш народ возвышен до среднего класса. — Она могла бы хотя бы притвориться, что ей небезразличны люди, вместо того чтобы описывать страну как товар. Юлиус едва спас ей лицо — с трудом. — Эмилия-сама и человек, поддерживающий её, Розвааль Л. Мейзерс. Эмилия шагнула вперёд. Её руки были твёрдыми. А вот кончики пальцев — нет. — Не дрожи. Мы прорабатывали эту речь несколько раз. — Я — Эмилия. — Её голос звучал ясно, несмотря на всё, что давило на комнату со всех сторон. — И у меня есть желание: уничтожить предрассудки, которые до сих пор преследуют полулюдей в этой стране. Я верю, что этим чувствам здесь больше нет места. Я буду стремиться создать лучшую страну — лучшее общество, лучшее место для всех. Она поклонилась. Розвааль проскользнул за её спину, театрально, как дыхание. — Тем не менее, после представления всех этих великолепных рыцарей в качестве свиты я чувствую себя здесь ужасно не в своей тарелке~! — Меньше, чем мы проговаривали, но возможно так даже лучше. — Я дал этой фразе улечься, не выражая никаких эмоций. — Я не разделяю твой оптимизм насчет равенства — слишком много ножей в слишком многих руках — но это твоя платформа. Твой выбор. — Фелт-сама и её рыцарь Райнхард ван Астрея. Фелт шагала вперед, как будто её ведут на казнь, и оспаривала каждый шаг. — Подожди! Не пойми меня неправильно! Я никогда не говорила, что буду следующим правителем! Кто, черт возьми, хочет участвовать в королевском отборе?! Маркос нахмурился. — Ты хочешь сказать, что снимаешь свою кандидатуру с отбора? — Еще бы! Зал затаил дыхание. Затем в зале разразился шум. Один из дворян впереди — с длинным носом, тонкими губами и лицом человека, десятилетиями оттачивавшим выражение едва сдерживаемого презрения, — наклонился вперед через перила. — Я закрывал глаза на эту фарс, потому что ситуация была срочной, но тянуть это дальше просто бессмысленно! Еще один голос с лавки Совета Мудрецов. Пожилее. Холоднее. Терпение гнили, проникающей сквозь дерево. — Семья Астрея предлагает нам на правление крысу из канавы, а маркграф Мейзерс поддерживает полудьявола? Это уже за гранью полного бреда! Я вдохнул чуть глубже. — Нехорошо называть полуэльфийку полудьяволом, — мягко вставил Розвааль. Мудрец полностью его проигнорировал. — Эта седовласая женщина соответствует всем описаниям Ведьмы Зависти, передаваемым из поколения в поколение! Почему ты не понимаешь, что значит впустить её в этот тронный зал? Это открыло ящик Пандоры. Метафора, не та Пандора. — Мерзкая женщина. Мои кулаки сжались. — Полудьяволица должна немедленно покинуть эти выборы! — Оскорбление для каждого предка, служившего этому королевству! Те самые предки, которые сбегали лишь бы самим не сдохнуть, вместо того, чтобы пытаться спасти гражданских? — Ей не следует позволять ходить по этому залу, не говоря уже о том, чтобы стоять на этом ковре. Уродливое лицо, зализанные волосы, мерзкие глаза, мерзкий голос, даже цепь на шее из ненастоящего золота. Какое же ты ничтожество. — Она принесла проклятие в эту комнату одним лишь своим дыханием! А твои родители, по-видимому, зачали проклятие, вместо человека. — Полудьяволица! Полудьяволица! Возьми и сдохни! Единственный, кто сдохнет в следующую минуту — ты. Эмилия склонила голову. Медленно. Серебристые волосы упали вперед, словно занавес, который опускают. — Фарсель. — Мысль была тихой и холодной. — Посмотри снова, что они наделали со страной, которую ты построил. Построенная на принципах равенства. Где тебя не презирают за предрассудки. Где тебя ценят за эффективность, а не за твою расу. Голоса продолжали звучать — их стало больше, они подбадривали друг друга, черпая уверенность в количестве, как это всегда делают трусы. Каждый из них попадал в цель. Каждый измерял расстояние между тем, кем была Эмилия, и тем, кем они уже решили, что она является, еще до того, как она открыла рот. Что-то холодное и окончательное щелкнуло внутри моей груди. — Ты хочешь убить их, не… — голос в моей голове. — Заткнись, блять. — С МЕНЯ ХВАТИТ! Крик обрушился на зал, словно что-то осязаемое — не самый громкий звук, который когда-либо раздавался в этой комнате, но самый неожиданный, несущий в себе всю тяжесть голоса, который не выражал гнев, а просто с трудом его сдерживал. Все разговоры замерли одновременно. Я вышел из ряда рыцарей. Подошёл к центру ковра. Повернулся лицом ко всему — к трибунам, дворянам, кандидатам, рыцарям — сразу. — Я достаточно долго стоял в этой шеренге. С меня хватит. Тишина. Полная, бездонная тишина. — Это королевские выборы или цирк? — Я постарался, чтобы мой голос звучал ровно. — Позвольте мне выразиться прямо. Дракон делает пророчество. Дракон выбирает пятерых кандидатов. А вы вот здесь — смотрите на его выбор и решаете, что знаете лучше. — Я дал этим словам просесть на секунду. — Вы поклоняетесь Волканике, когда он защищает ваши границы, вашу торговлю и вашу беззаботную жизнь. Но как только его решение приводит к чему-то, что вам не нравится, вы вдруг становитесь экспертами по тому, кто достоин стоять в этой комнате. Вам это кажется преданностью? Потому что с моей точки зрения это звучит как ересь, замаскированная под роскошную одежду. В комнате все замерли. Ошеломленные, разъяренные, окаменевшие. — И раз уж мы заговорили об этом… — Мой голос не повысился. В этом не было нужды. — …вы постоянно бросаетесь именем Ведьмы Зависти. Говорите, что она вернулась. Говорите, что она здесь, стоит на этом ковре. Я медленно и ровно провел взглядом по публике. — Так позвольте мне спросить вас. Что бы вы на самом деле сделали, если бы прямо сейчас появилась такая фигура, как Ведьма Зависти? Что бы любой из вас сделал? Я подождал. Никто не ответил. — Я скажу вам, что именно произошло бы. Вы бы погибли. Все до единого. Потому что вы не можете выполнить даже одну инструкцию Дракона, которого, как вы утверждаете, почитаете — вы не можете принять кандидатов, которых он выбрал — так что мысль о том, что вы переживете то, что когда-то требовало вмешательства самого Волканика, мне искренне смешна. — Что это такое? — наконец оправился один из дворян, его голос звучал возмущенно и срывался на краях. — Кто ты такой, чтобы обращаться к этому совету… — Что это за полная чушь?! — громче воскликнул другой. — Ведьма Зависти?! У нас же в этом самом зале стоит Райнхард ван Астрея! — А кто сказал, что ты не умрешь в любом случае? — Я без тепла посмотрел на второе ничтожество. — Он бы выжил. Это правда. А ты, конкретно, — нет. — Сатору Миками. Голос Розвааля. Театральная манера исчезла. Ее сменило что-то ровное и выдержанное — манера, которую я раньше у него не слышал. Он шагнул вперед на ковер, белый грим ярко выделялся в свете факелов, а в его разноцветных глазах читалось нечто, отличное от обычной выверенной игры. Я уловил его сердцебиение, прежде чем осознал остальное. Учащенное. Значительно учащенное. Нарисованное самообладание сейчас работало на полную — под ним пульс бился быстро и неровно. В ужасе. И все же он все равно шел вперед, а это означало, что все было именно так, как выглядело: план. Демонстрация. Показать всем в зале, что принесла Эмилия. Заставить их понять масштаб происходящего. Я просчитал всё за долю секунды и дал событиям развиваться. — Ты совершил тяжкое преступление против достоинства этого зала, — сказал Розвааль. — Пади на колени и ползай. Возможно, тебя ещё простят. Я посмотрел на него. — Иди нахуй со своим преклонением. Его улыбка стала чуть-чуть более жесткой. — Тогда у меня нет выбора. Всплеск маны последовал немедленно — Аль Гоа, сфера сконцентрированного пламени, вылетела прямо и быстро. С другого конца зала раздался резкий вздох Эмилии. Несколько рыцарей шевельнулись. Я — нет. Я наблюдал, как сфера сокращает расстояние, и в последний момент создал вокруг нее локальный Абсолютный ноль — невидимый, бесшумный, без мана-сигнатуры, которую кто-либо в этой комнате мог бы обнаружить. Сфера застыла в нескольких сантиметрах от моей повязки, пламя замерло в идеальной неподвижности. Картина из огня. Картина картины из огня. Я наклонил голову в ее сторону. — Интересно, что бы произошло, — тихо сказал я, — если бы она действительно долетела до меня. Я поднял одну руку. — Фура. Замерзший шар разлетелся — геометрически точно, разбившись на тысячу идеальных осколков, которые рассыпались в прах, не долетев до пола. — Не трать мое время, Розвааль. Я повернулся к ряду рыцарей. Провел взглядом по нему — белые плащи, напряженные позы, руки, которые ни разу не потянулись к мечам во время всего того, что только что произошло. — Пока я здесь, я разочарован еще одной группой. — Теперь стало тише, что только усугубило ситуацию. — Каждый рыцарь, стоящий в этом ряду. Вы стояли там и слушали. Оскорбление за оскорблением в адрес кандидатов, которым вы должны служить — в адрес людей, которых выбрал сам Дракон — а вы стояли там, выглядя величественно. Я выдохнул. — Ни чести. Ни хребта. Просто декорации. Я отвернулся. Я не смотрел на Эмилию. Я не мог. Я говорил в её сторону, а не с ней — ни разу за всё это время я не повернул к ней лицо, и сейчас тоже не повернул. Я знал, что увижу. Последствия того, что я только что сделал, ясно отразились на её лице. Возможно, я ей помог. А возможно, я всё только усложнил — что каждое моё слово завтра обойдётся ей дорого в комнате, где меня не будет. Я ворвался, как всегда, а последствия пришлось нести ей. Я не мог на это смотреть сейчас. Поэтому я вышел. — Сатору… Ее голос. Тихий. Что-то осторожно ломалось на его краях. Пожалуйста, не надо... Не этот тон... Прошу. Я не остановился. Дверь закрылась за мной.

***

Юлиус догнал меня уже через несколько минут. Я никуда и не убегал, если честно. Его шаги звучали резко и решительно на позолоченном камне коридора. Райнхард вышел из дальнего поворота — тихо и неумолимо. — Сатору Миками. Тебя, блять, не хватало. Голос Юлиуса звучал сдержанно. Еле-еле. — Мне нужно с тобой поговорить. Сейчас же. Я остановился. Обернулся. — Что тебе нужно, красавчик? Он сжал челюсти. — Проследуй за мной. — А если я не пойду? — Я наклонил голову. — Кто ты такой, чтобы мне приказывать? Мы стояли, пристально разглядывая друг друга. Юлиус держался так, будто сдерживал что-то под огромным давлением. Я был на голову выше его и абсолютно не заинтересован в разговоре, который он пытался завязать. — Я бы посоветовал тебе, — сказал он, произнося каждое слово резко и вымеренно, — не отказываться. — Райнхард. — Я не отрывал взгляда от Юлиуса. — Хочешь высказаться? — Я думаю, — осторожно сказал Райнхард, — что у вас обоих есть вещи, которые лучше обсудить подальше от этого коридора. Но, я попросил бы вас это делать без применения физической силы, пожалуйста. Наступила тишина. Я посмотрел на Юлиуса. Он ответил мне взглядом. — Попробуй, — сказал я.

***

[3-е Лицо]

Вернувшись в тронный зал, события пошли в сторону, которую никто не мог предвидеть. Задние двери с грохотом распахнулись. Старик Ром — двухметровый покрытый шрамами великан, с наручниками на запястьях и с толпой охранников, висящих у него на руках — ворвался в зал с размахом человека, который решил попасть куда-то и посчитал стены недостаточным препятствием. — ФЕЛТ! Фелт резко обернулась. Что-то треснуло на её лице — живое, незащищённое, под доспехами, которые она носила всё утро. — Ром! Что ты… как ты… Охранники схватили его. Шестеро, потом восемь, свалили его численным превосходством на одно колено, обнажив мечи и приставив их к его затылку. — Стоп! — голос Фелт лишился всякой маски. — Хватит! Отпустите его немедленно! Маркос вышел вперед, серьезный. — Леди Фелт. Ты отказалась от отбора. У тебя нет полномочий отдавать приказы в этой комнате. Эти слова прозвучали, как захлопнувшаяся дверь. Фелт уставилась на него. Потом на Рома — стоящего на одном колене, тяжело дышащего, седовласого, смотрящего на неё глазами, которые говорили: «Иди, не волнуйся, иди» — и это было худшее, что он мог сказать, потому что это было самым типичным для Рома поступком, и она ненавидела его за это и скорее умрёт, чем позволит им приставить меч к его затылку. — …Ладно. Это слово вырвалось из нее, словно что-то вырвали с корнями. — Ладно. — Она выпрямилась. Повернулась лицом к совету, кандидатам, рыцарям, дворянам, всему залу. — Вы хотите, чтобы я участвовала в этом отборе? Ладно. Я согласна. Я приму все до последней жалкой крупицы. Зал замер в ожидании. — Но я скажу вам точно, что я сделаю, если выиграю. — Ее голос не был громким. В этом не было нужды. — Я разнесу это все. До основания. Каждую гнилую институцию, каждого дворянина с титулом, который ему достался по рождению, а не заработан, каждую стену между теми, у кого есть все, и теми, кто умирает, не имея ничего. Я разберу эту страну по всем швам, которые сделали место, где я выросла, таким, каким оно было, и я перестрою её в нечто, что не будет производить таких людей, как я, только для того, чтобы потом о них забыть. Тишина. Райнхард подошёл к ней. Его голос был чётким и тихим и несёл в себе абсолютную убеждённость человека, который принял решение, которое он намеревался соблюдать до самой смерти. — Я следую за леди Фелт. Что бы она ни задумала для этой нации, я полностью поддерживаю её. В зале воцарилась тишина. Миклотов МакМахон долго смотрел на них обоих — старыми глазами, которые видели десятилетия человеческого театра и, пожалуй, редко чем-то удивлялись. Он ничего не сказал. Но он не выглядел недовольным.

***

[Сатору]

Арена под Королевским замком представляла собой углубленный круг из утрамбованной земли и камня, окруженный ярусными скамейками, на которых могло поместиться, пожалуй, двести человек. Сегодня здесь было меньше пятидесяти — в основном рыцари в белых плащах, несколько стражников, не находящихся на дежурстве, и слуги, которые, услышав слухи о беспорядках, спустились по коридорам замка. В воздухе витал запах старого пота, смазанной маслам стали и медного предвкушения толпы, которая пришла посмотреть на что-то и собиралась это получить. Юлиус стоял в центре, с обнаженным деревянным тренировочным мечом, в позе из учебника: вес распределен ровно, лезвие наклонено вперед, фиолетовые глаза устремлены на меня с бесстрастной ясностью человека, который решил, что это необходимо, и намерен довести дело до конца. Я стоял напротив него в десяти шагах. Руки в карманах. Поза расслабленная. — Твои действия в тронном зале заслуживают смертной казни, — сказал он, и его голос разносился так, что его слышали на трибунах. — Но поскольку ты служишь леди Эмилии, мы решим это с помощью деревянных мечей. Без смертельного намерения. Без обнаженного клинка. — Мне не нужен меч, чтобы надрать твою жалкую рыцарскую задницу, — сказал я. Его хватка усилилась — всего на мгновение. — Ну что ж, так и быть. Старший рыцарь поднял руку. — Три… два… один… Начинайте! Юлиус двинулся первым — чисто, элегантно, учебниковый удар, направленный в солнечное сплетение. Я отклонился влево. Клинок прошел по пустому воздуху. Он мгновенно развернулся, описывая дугу в сторону ребер — плавным движением, которое поймало бы любого, кто действительно попытался уклониться от первого удара. Я отклонился назад. Голова оказалась в пяти сантиметрах от дерева клинка. Он наступал. Еще три удара — высокий, низкий, финт вниз, удар вверх. Каждый нанесен с настоящей точностью. Каждый прошел мимо. — Тебе придется действительно постараться, — сказал я. — Я стараюсь. — Его челюсть была сжата. — Хватит уклоняться, сражайся. Ты медленный. И слишком слабый. — Ты просишь меня облегчить тебе задачу. — Я прошу тебя, — сказал он, сдержанно и резко, — отнестись к этому с должной серьезностью. То, что произошло в том тронном зале, не было представлением. Это было оскорбление в адрес каждого человека в том зале. — Самым оскорбительным в том зале был сам тронный зал. — Ты не вправе выносить такое суждение в одностороннем порядке… Он снова атаковал, на этот раз быстрее — комбинация, которую я еще не видел у него, переходы между ударами сжаты почти до нуля. Лучше. Работа ногами была превосходной, положение клинка — точным. В большинстве случаев, против большинства противников, было бы сложно противостоять такому. Я прошел сквозь последний удар и исчез. Он почувствовал сдвиг воздуха за спиной. Вздернулся — клинок взмахнул идеальным полумесяцем ровно на той высоте, где стоял бы человек. Пусто. Я снова появился у него за спиной. На том же расстоянии. В той же позе. Как будто я просто ждал, пока он развернется. Он без колебаний нанес удар назад — клинок ни в что не врезался. Затем моя рука сжала его запястье. Мне едва пришлось сжать. Один быстрый поворот — и Юлиус превратился в вылетевшую из-под контроля волчку. Не успел он опомниться, как мой кулак попал ему в скулу. Это был чистый удар — точный, прямой и сильный. Удар поднял его с ног. Десять метров в воздухе, а потом утрамбованная земля, поднимающаяся ему навстречу. Он приземлился на обе пятки, пошатнулся и остался стоять на ногах, просто потому что не хотел падать. Кровь уже текла из уголка его рта. — Ты уже все? — Я спросил. На трибунах воцарилась тишина. Юлиус пришел в себя — левая рука поднята, правая все еще сжимает меч. Его дыхание было ровным, но ему это давалось с трудом. Глаза по-прежнему были острыми. — Взрывная скорость. Взрывная сила. И никаких следов маны. — Он пристально посмотрел на меня. — При такой мощности это невозможно без следов. Ты что-то скрываешь. — Умно, — сказал я. — Но это тебе не поможет. — Восприми меня всерьёз! — Он бросился в атаку — три быстрых удара, каждый угол рассчитан так, чтобы вызвать реакцию, которую можно прочитать и наказать. Все промахи. Я уклонялся от каждого с минимальным необходимым движением и ни капельки больше. — Отвечай мне! — Разочарование пробилось наружу, нарушив самообладание, которое он выстраивал годами. — Хватит относиться к этому, как к пустяку — если тебе есть что доказать, так докажи как следует! Хватит прятаться за... Я рассмеялся. Коротко, резко, искренне. Его рука с мечом оказалась зажата — прижата вниз, пока острие не вонзилось в утрамбованную землю. Не успел он приспособиться, как моя нога зацепилась за его колено. Его левая рука вывернулась под углом, на который она не была рассчитана, а затем угол ухудшился, перейдя из зоны предупреждения в белую зону за ней. Хруст был слышен даже с трибун. Мой кулак встретился с его лицом, еще до того как боль успела дойти до сознания. Он полетел. Его спина ударилась о стену — камень треснул по шву, посыпалась пыль. Он ударился, поскользнулся и остался лежать. Я подошел. Поднял его упавший меч. Проверил текстуру, вес — неплохая работа, ничего особенного. Потом сломал его пополам об одно колено. Две половинки зазвенели на земле. Жалкий слабак.

***

[3-е Лицо]

Вернувшись в тронный зал, дело со Стариком Ромом завершилось так, как и должно было завершиться — слова Фелта все еще висели в воздухе, словно дым после пожара, а члены совета обменивались взглядами, в которых одним лишь взглядом передавали целые разговоры. В зале начало спадать напряжение, и в небольших группках раздавались голоса, обсуждающие случившееся, как вдруг распахнулись двери, и королевский гвардеец вошел, почти бегом. Он остановился, поклонился и сумел выглядеть одновременно профессионально и растерянно. — Позвольте доложить о ситуации. Маркос отвернулся от Миклотова, с которым тихо беседовал. — Докладывай. — Сэр Юлиус Юклиус сейчас сражается с человеком по имени Сатору Миками. В нижней арене, сэр. Зал осознал это примерно за секунду. Несколько дворян сразу же выглядели довольными, как люди, которые хотели, чтобы с кем-то что-то случилось, и теперь верили, что это происходит. Фелт подняла брови. Круш замерла, как человек, быстро просчитывающий что-то. Эмилия вздрогнула, а затем ахнула. — Подожди. Голос Анастасии прорезал шепот. Руки скрещены, глаза купца остры. — Кто начал? Охранник замялся. — Судя по рассказу сэра Райнхарда ван Астреи — сэр Юлиус вызвал его на дуэль. Углы рта Анастасии приподнялись — что-то среднее между улыбкой и оценивающим взглядом. — Ну что ж. Пусть продолжают, тогда. Похоже, дело уже решено, не так ли? Человек сам напросился, раз наговорил такого. — Нам нужно это остановить. — Голос Эмилии уже движется, а ноги — вместе с ним. — Прямо сейчас — нам нужно остановить их прямо сейчас! Она выбежала за дверь, не дождавшись ничьего ответа. Анастасия смотрела ей вслед, слегка наклонив голову. — Хм. Девушка бежит спасать своего стражника. — Пауза. — Разве не должно быть наоборот? Круш положила руку на талию, которую до этого держала на своем подбородке. Присцилла уже встала, полураскрыв веер, и без слов направилась к двери. Круш последовала за ней. Анастасия тихо вздохнула с покорностью и пошла за ними. Фелт уже ушла.

***

[Сатору]

— Ты что, уже все? — спросил я, глядя на разбитые половинки меча. Юлиус поднялся, опираясь на дрожащие руки. Кровь из носа, рта и разбитого лба стекала по его лицу одним потоком. Белая форма уже давно перестала быть белой. Он опустился на одно колено. Пошатнулся. — Я встану, — сказал он с убежденностью человека, вся личность которого построена на том, чтобы не сдаваться. — Что бы ты ни делал — я встану. Это то, что делает рыцарь... Удар ногой, легкий и почти небрежный, свалил его с ног. Еще один — в ребра. Еще один — и его голова откинулась назад, ударившись о каменную стену. Кровь с его носа усилилась. Еще один — в голову. Один зуб вылетел и упал где-то на пол арены. Еще один — в легкие. Он харкнул кровью. Это было даже весело. — Королевский рыцарь? — Голос прозвучал с моей интонацией, но без всего остального — ровный, резкий, уверенный с той самонадеянностью, которой я старался избегать. — Скорее отброс. Бездарный и никчемный. Убей его. Я не ответил. Я продолжал. Каждый удар был рассчитан. Я дозировал силу с холодной сдержанностью, ломая кости там, где нужно, и нигде больше. Юлиус перестал пытаться подняться. Он лежал кучей у подножия стены, его лицо было разбито до опухшей кашицы, а белая рубашка испачкана грязью и следами крови. Я отступил назад. На мгновение — чистое, простое мгновение — я почувствовал себя правым. Оправданным. Как будто то, что нужно было сделать, было сделано. Голос рефери прозвучал без церемоний. — Победитель… Сатору Миками. Феликс перепрыгнул через ограждение, не дослушав до конца — уши прижаты, лицо обнажено, исцеляющая магия пылала из его рук, прежде чем он приземлился рядом с Юлиусом. — Что ты натворил?! — Громко и дрожащим голосом. Он посмотрел на меня с чем-то, что пыталось быть гневом, но в основном было ужасом. — Что ты с ним сделал?! — Он сам напросился, — сказал я. Я повернулся к туннелю. Во время боя трибуны заполнились. Я заметил их, когда повернулся. Эмилия стояла застывшей на трибуне. Серебристые волосы были наполовину распущены, одна рука с белыми костяшками сжимала перила, а другая прижата к губам. Ее взгляд метался между тем, что осталось от Юлиуса, и мной, а на ее лице отразилось слишком много эмоций сразу — шок, страх и что-то под ними, для чего у меня не было подходящего слова. Это выражение. То выражение, которое я помнил всю свою жизнь.. Сателла. Анастасия вцепилась в перила на две ступеньки выше меня, руки у нее были без сил, а рот приоткрыт. Та непринужденность торговца, которую она обычно носила как вторую кожу, исчезла. Она просто смотрела на развалины на полу — глаза широко раскрыты, не мигая, все еще пытаясь сопоставить человека, которого она знала, с тем, что я оставил после себя. Круш стояла чуть выше, сжав челюсти, а глаза делали своё дело — анализировали, беспокоились, впитывали всё с сосредоточенностью человека, которому нужно было это понять и который собирался это сделать. Присцилла занимала верхний ярус. Веер полуоткрыт. Улыбается. Не притворно — по-настоящему, с личным удовлетворением человека, наблюдающего, как события подтверждают то, во что он всегда верил о мире. Фелт стоял рядом с ней. Ее улыбка началась как «королевский рыцарь только что получил по заднице» и по ходу избиения превратилась в нечто более сложное. Я снова посмотрел на лицо Эмилии. Ее рука все еще прикрывала рот. Удовлетворение сгустилось. Не постепенно — сразу, как будто что-то опрокинулось с уступа. Я перешел ту черту, за которой это было уже не уроком. Прошел ту точку, где это было демонстрацией. Прошел ту точку, где разница между этими двумя вещами была чем-то, о чем я мог спорить. Я смотрел на человека, который вошел в эту арену разъяренным, принципиальным и ошибающимся в нескольких вещах, и то, что я из него сделал, не было исправленной версией того человека. Это были просто останки. Его гордости, его чести, его достоинства как человека и рыцаря. Я вошел в туннель. Я не хотел этого делать, как же я не хотел этого делать... Я не хотел видеть это лицо снова...

***

Я услышал её шаги ещё до того, как она окликнула меня — быстрые по камню, более торопливые, чем обычно. — Сатору. Я остановился. Заставил себя обернуться. Она остановилась в трёх шагах от меня. Её глаза блестели — она не плакала, сдерживая слёзы с огромным усилием. Руки она скрестила перед собой так, как обычно делала, когда пыталась удержать их от дрожи. — Почему? — спросила она. Тихо. Не в упрек — искренне спрашивая, надеясь, что ответ будет чем-то, что она сможет понять. — Я пытался защитить тебя. — Сделав это с ним? — Ее голос дрогнул на последнем слове. — Юлиус едва... — Я знаю. — Я знал. Глядя на ее лицо, я точно знал, как это выглядело с того места, где она стояла. — Тебе не нужно было этого делать.. Она подошла ближе — не из злости, а чтобы сократить расстояние, которое образовалось без предупреждения. Я хотел отшагнуть назад, но сдержался. — Это была моя борьба. Моя ноша. Я несла её всю жизнь — это не то, с чем я не могу справиться, Сатору. Я знаю, как стоять там, где меня все ненавидят. У меня за плечами годы опыта. — В этом-то и проблема. — Острота в моем голосе прозвучала раньше, чем я успел это решить. — У тебя за плечами годы практики — стоять там, терпеть и называть это «справляться». Это не справляться. Это просто позволять этому пройтись по тебе и делать вид, что так и должно быть. Какой-же я жалкий. Она затаила дыхание — резкий, хрупкий срыв в груди. Ее глаза расширились, ища мои, пока твердый, натренированный свет в них замерцал и погас. — Это не тебе решать. — Мягче, чем слова. — Я не просила тебя решать это за меня. — Нет. Не просила. — Длинный выдох. — Я знаю. Она посмотрела на меня. По-настоящему посмотрела — не на поверхность, а сквозь нее, ища то, что скрывается под ней и могло бы объяснить смысл того, что я сделал. — И Юлиус, — тихо сказала она. — После всего, что произошло в тронном зале, — после того, как ты уже сказал то, что сказал, и сделал то, что сделал, — зачем было идти дальше? Зачем доводить дело до такого? Я на мгновение промолчал. — Он был неправ, — сказал я. — В том, как он на тебя смотрел, в том.. что он сделал. В том, что он решил, чего ты стоишь, еще не зная о тебе ничего. В том, что он стоял в той очереди, пока зрители говорили то, что говорили, и ничего не делал. Я хотел, чтобы он понял, что его суждение имело свою цену. — И тебе пришлось почти убить его, чтобы донести эту мысль? В этой тишине чувствовалась настоящая тяжесть. — Нет, — сказал я. — Мне стоило остановиться раньше. Где-то посередине — дело перестало касаться всего этого. — Я смотрел на стену рядом с ней, а не на нее. — Мне это нравилось. Какое-то время. И я продолжал, перейдя ту черту, за которой у меня были веские причины остановиться. Эмилия закрыла глаза. Когда она их открыла, слезы исчезли, сменившись чем-то более сложным — равными долями скорби и понимания, и чем-то почти хуже гнева, потому что это было мягче. — Прости, — сказала она. Не надо. — Почему ты извиняешься? Прошу. — Потому что я привела тебя сюда. — Теперь она говорила ровным голосом, как человек, который принял окончательное решение. — Я знала, кто ты. Я знала, какой ты. Я знала, на что ты способен, и все равно попросила тебя прийти, потому что хотела, чтобы в той комнате был кто-то, кто будет на моей стороне, полностью, без условий. И я получила то, о чём просила, и всё так и выглядело, и это моя вина не меньше, чем твоя. Ты ошибаешься. — Эмилия… — мой голос вышел даже слабее, чем я предполагал. Это все моя вина. Не твоя. — Я говорю это не для того, чтобы снять с тебя ответственность. Небольшая, напряжённая тень улыбки. — Я говорю это, потому что это правда, и ты бы сказал мне говорить правду. Ты говоришь неправду. Остановись. Я долго смотрел на неё. Хотел сказать ей все, что я думал. Но... — Я действительно хотел тебя защитить, — сказал я. — В тронном зале. Это было по-настоящему. А все остальное — Юлиус — это вышло из-под моего контроля. Зачем я оправдываюсь? — Я знаю, — сказала она. — Я верю тебе. И в то, и в другое. Она выпрямилась — собирая воедино ту версию себя, которой предстояло пройти обратно через замок и встретить остаток дня. — Пока оставайся в поместье Карстен. Не ходи туда, где есть дворяне. Пожалуйста, остынь, наедине с самим собой. Сможешь это сделать? — Да, — сказал я. — Смогу. Она кивнула. Протянула руку — замялась — а потом на мгновение прикоснулась к моему плечу, как всегда делала, когда хотела сказать что-то, для чего не находила слов. Потом она отпустила меня и повернулась к дверям арены. Я смотрел, как она уходит. Серебристые волосы отражали свет факелов, плечи были аккуратно выпрямлены, она без ропота несла всё, что я ей вручил. Шаги затихли. Я стоял один в коридоре. Я посмотрел на свои руки. Я слишком расслабился. Мне это казалось слишком правильным. Она не Сателла. Эта мысль пришла тихо, а потом уже не казалась тихой вовсе. Рядом с Сателлой — в те годы, в те моменты, когда горе, отчаяние и ярость сливались во что-то неразличимое — я вел себя именно так. Я перешел ту черту, за которой останавливаться уже не имело смысла, и продолжал идти, потому что этот импульс казался мне целью. Потому что бить что-то, ломать что-то, делать что-то снаружи таким же разбитым, как то, что было внутри меня, казалось мне прогрессом. Я сделал это сегодня. Здесь. В подвальной арене под королевским замком в городе, удаленном на четыреста лет от всего, что его породило. Я посмотрел на стену. Снова на свои руки. Это не я. Я себя не узнаю. Я задержал эту мысль. Потом пришла вторая мысль, холоднее и честнее первой. Нет. На самом деле, я узнаю себя слишком хорошо. Ясность медленно опустилась на все вокруг — на арену, на коридор, на лицо Эмилии с рукой, прижатой ко рту, на Юлиуса, сжавшегося у основания стены, на голос Гордыни, ровный и уверенный, говоривший моим голосом: «просто убей его» — все это сложилось в картину, которую я теперь мог ясно видеть, когда порыв остановился. Я боялся того, что Гордыня со мной делала. Я отслеживал это, составлял карту, рассматривал как проблему, внешнюю по отношению ко мне — как нечто, происходящее со мной, а не то, в чём я участвовал. Такая постановка вопроса была удобна. Я стоял в коридоре один и почувствовал то, чего не испытывал уже давно. Не холодный груз скорби. Не знакомую боль Сателлы. Не гнев на Пандору, на аристократию или на эту комнату. Страх. Перед самим собой. Что-то было не так.